355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Конн Иггульден » Завоеватель » Текст книги (страница 7)
Завоеватель
  • Текст добавлен: 31 октября 2016, 04:07

Текст книги "Завоеватель"


Автор книги: Конн Иггульден



сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 30 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

Глава 11

Дорегене сидела в летнем дворце своего мужа. Тишину зала нарушало лишь негромкое шипение лампы. Опрятный белый дэли, новые туфли из белого полотна, седые волосы убраны назад так, что из парных заколок не выскальзывает ни пряди. Украшений не осталось: Дорегене все раздала. В такое время о прошлом думать не хотелось, а о настоящем не получалось. Она столько плакала по Гуюку, что болели глаза, но сейчас в душе воцарилось спокойствие. Слуг тоже не осталось. Когда ей сообщили, что по дороге из Каракорума идут воины, у Дорегене сердце екнуло. В летнем дворце жили двенадцать слуг, кое-кого она знала десятилетиями. Со слезами на глазах госпожа отдала им все золото и серебро, которое сумела найти, и отпустила. Она не сомневалась: воины Мункэ перебьют их, когда явятся сюда. Дорегене слышала о расправах, проводимых орлоком в городе, и даже подробности отдельных казней. Мункэ избавлялся от тех, кто поддерживал Гуюка, и она не удивилась, что он послал к ней воинов; чувствовала только усталость.

Когда слуги разошлись, Дорегене устроилась в самом спокойном месте дворца и устремила взгляд на закат. Пуститься в бега не позволял возраст, даже если бы она надеялась избавиться от преследователей. Как странно смотреть в глаза неминуемой смерти, хотя ни страха, ни злости не было. Дорегене совсем недавно потеряла любимого сына и слишком сильно по нему горевала, чтобы жалеть себя. Она чувствовала себя обессиленной, как человек, переживший сильный шторм: он способен лишь судорожно дышать и отлеживаться на камнях, глядя прямо перед собой.

Из ночного сумрака донеслись голоса воинов Мункэ: они подъехали и спешились. Дорегене слышала тихие звуки, от хруста сапог по камням до звона упряжи и доспехов. Она подняла голову, вспоминая лучшие годы. Угэдэй, ее муж, был хорошим человеком и хорошим ханом, но мстительная судьба не дала ему пожить. Не погибни он… Дорегене вздохнула. Не погибни Угэдэй, она не ждала бы смерти, брошенная всеми во дворце, который знал счастливые дни. Дорегене подумала о розовых кустах, подаренных ей Угэдэем. Без присмотра они одичают. Женщина размышляла то об одном, то о другом, прислушиваясь к приближающимся шагам.

Гордился бы Угэдэй Гуюком? Дорегене сомневалась. Великим человеком ее сын не был. Лишенная будущего, она четче видела прошлое: сколько ошибок совершила, сколько неверных решений приняла. Глупо оглядываться назад и думать: если бы да кабы… Но удержаться от этого Дорегене не могла.

Когда за дверями зала заскрипели сапоги, ее мысли скомкались. Она вдруг испугалась и сложила руки замком. И тут в зал один за другим стали просачиваться воины. Они ступали чуть слышно и держали мечи наголо, опасаясь атаки. Дорегене едва не рассмеялась, глядя на них, и медленно поднялась, чувствуя, как протестуют колени и спина.

Старший из воинов приблизился и удивленно заглянул ей в глаза.

– Госпожа, вы одна? – спросил он.

Глаза Дорегене вспыхнули.

– Я не одна. Справа от меня – мой муж Угэдэй-хан, слева – мой сын Гуюк-хан. Неужели вы их не видите? Они наблюдают за вами!

Слегка побледнев, воин скользнул взглядом направо, потом налево, словно Дорегене впрямь защищали духи. Но тут же поморщился: спутники следят за каждым его шагом и каждое слово передадут Мункэ.

– Госпожа, я выполняю приказы, – проговорил он, как будто извиняясь.

Дорегене еще выше подняла голову, вытянувшись в струну.

– Меня загрызают псы, – пробормотала она, презрением изгоняя страх, и громко добавила: – За все на свете нужно платить, воин. – Подняла глаза, словно видела сквозь каменную крышу над головой. – Мункэ-хан падет. Нальются кровью его глаза, сон и покой он забудет. Жить ему в боли и немочи, а потом…

Одним взмахом меча воин перерезал Дорегене горло. Она со стоном упала, быстро ослабев; ее кровь хлынула на сапоги воина. Посланцы Мункэ молча смотрели, как умирает старая женщина. Летний дворец они покинули быстро, испуганные тишиной, сели на коней, не глядя друг на друга, и поскакали прочь.

* * *

Военачальник Илугей стоял перед Мункэ и, сам не понимая почему, волновался. Откуда эти странные переживания? Для нового правителя естественно истреблять сторонников своего предшественника. Кроме того, совершенно разумно устранить тех, кто связан с прошлым режимом родственной связью. Восстания не вспыхнут, если дети врагов не вырастут и не научатся ненавидеть. Потомки Чингисхана усвоили уроки его жизни.

С особым удовольствием Илугей заносил своих врагов в списки, которые готовил для Мункэ. О такой власти он и не мечтал! Просто диктуешь писцу имя, а через день ханская охрана разыскивает и казнит названного. Протестовать никто не осмеливался.

Но увиденное тем утром выбило Илугея из колеи. Мертворожденные дети для него не в новинку, его собственные жены родили ему четверых таких. Но, наверное, поэтому холодное маленькое тельце подточило его решимость. Илугей подозревал, что Мункэ заподозрит его в слабости, поэтому старался говорить равнодушно.

– Господин мой, боюсь, жена Гуюка потеряла рассудок, – доложил он орлоку. – Лепечет, как дитя, льет слезы, баюкает мертвого младенца, точно живого…

Мункэ закусил нижнюю губу, раздосадованный тем, что простое задание обернулось такими трудностями. Наследник был бы угрозой; сейчас же Мункэ мог спокойно отослать Огуль-Каймиш к родителям. Он, конечно, фактически хан, но не провозглашенный перед всем народом, и у его власти есть предел… Мункэ беззвучно проклял Илугея, сообщившего ненужные подробности преступлений Огуль-Каймиш. От прилюдного обвинения в колдовстве не отмахнешься, это уже серьезно. Орлок сжал кулаки, вспомнив тысячи других дел, которыми следовало заняться. За несколько дней были казнены сорок три сторонника Гуюка. Их кровь залила учебное поле вокруг города. В ближайшее время кровь прольется снова, иначе гнойную рану не вскрыть.

– Приказ остается в силе, – наконец проговорил Мункэ. – Добавь ее имя к списку, и покончим с этим.

Илугей поклонился, пряча разочарование.

– Воля ваша, господин.

Глава 12

Огуль-Каймиш стояла на берегу реки Орхон и смотрела на темную воду. Связанные за спиной руки онемели и опухли. Ее караулили двое мужчин, следивших, чтобы она не бросилась в воду раньше времени. Огуль дрожала на утреннем холоде, но старалась обуздать свой страх, чтобы не потерять достоинство.

Присутствовал и Мункэ со своим окружением. Он слушал кого-то из военачальников и улыбался. Минули те дни, когда хан со свитой выглядели живописно и ярко. Сейчас все воины и старшие помощники Мункэ носили простые дэли, украшенные разве что стежкой, а большинство и традиционную прическу – длинный хохол на бритой макушке. Лица лоснились от свежего бараньего жира. Без оружия явились только Яо Шу и уцелевшие цзиньские писцы, у остальных мечи болтались чуть ли не у лодыжек – тяжелые кавалерийские мечи, которыми на всем скаку рубят врагов. В Каракоруме имелись собственные плавильни, где оружейники день-деньской трудились у горнил. Каждый понимал: Мункэ готовится к войне и начнет ее сразу, как только добьет друзей и соратников Гуюка.

Друзей и соратников ее мужа… В тот день Огуль ничего не чувствовала, словно вокруг сердца вырос защитный панцирь. Она потеряла слишком много и слишком быстро – от случившегося до сих пор кружилась голова. На старую Баярмуу, свою любимую служанку, Огуль даже взглянуть не смела – связанная, бедняжка ждала казни вместе с десятком других.

Орлок никуда не спешил. Самый крупный в своей свите, он выделялся на фоне присутствующих, тем более что стоял в центре. Тяжелый, а двигается легко – вот что дают сила и молодость,[15]15
  На тот момент Мункэ исполнилось 40 лет.


[Закрыть]
позволяющая ею насладиться. Огуль мечтала, чтобы он упал замертво перед всеми, только разве такое случится? Мункэ же не замечал страданий жалкой кучки приговоренных. На глазах у Огуль он взял у слуги чашу с архи и захохотал вместе с приятелями. Почему-то это особенно ранило: столько презрения даже в последний день жизни… Один из связанных не выдержал и обмочился – штаны потемнели, под ноги потекла тонкая теплая струйка. Несчастный не заметил этого: глаза у него уже помутнели. Огуль отвернулась, набираясь смелости. Бояться нужно только ножа. Ее казнь будет медленной.

К счастью, Мункэ помнил о том, что жена хана сама становится царских кровей. Огуль посмотрела на темные воды канала, который прорыл Угэдэй, и снова содрогнулась. Захотелось опорожнить мочевой пузырь, хотя утром женщина старалась не пить. От напряжения руки и ноги похолодели, пульс участился. При этом Огуль сильно потела, под мышками появились темные пятна. Она прислушивалась к малейшим изменениям в себе и дрожала, отчаянно стараясь отвлечься.

Мункэ допил архи, швырнул чашу слуге и кивнул военачальнику. Тот заорал, призывая к порядку. По струнке вытянулись все, даже кое-кто из приговоренных, насколько могло получиться в путах. Огуль лишь головой покачала: несчастные глупцы, неужели они надеются разжалобить мучителей? Ничего не выйдет.

Яо Шу тоже присутствовал, хотя Огуль почудилось, что ему очень не по себе. Поговаривали, что советник пропустил первые казни, сославшись на болезнь, но изощренный мучитель Мункэ почувствовал неладное, и теперь без Яо Шу не обходилась ни одна расправа. Зачитали список приговоренных. Огуль слушала имена и грустно наблюдала, как каждый из приговоренных кивает, услышав свое.

После долгого ожидания страшная процедура неожиданно ускорилась. Несчастных пинками заставили опуститься на колени, а от свиты Мункэ отделился молодой воин с длинным мечом. Огуль знала: служить орлоку для него большая честь. На его месте мечтали оказаться многие воины, еще не пролившие кровь в битве. Огуль вспомнила, как в одном далеком городе Чингисхан подверг казни десятки тысяч человек, только чтобы научить воинов убивать.

Огуль не слушала обвинений, которые дрожащим голосом зачитывал Яо Шу, держа текст перед собою. Палач уже подошел к первой коленопреклоненной фигуре, готовясь произвести хорошее впечатление на Мункэ.

Началась расправа. Огуль не сводила глаз с реки, игнорируя крики одобрения и смех людей орлока. Баярмаа стояла четвертой, и Огуль заставила себя взглянуть на старуху. Служанку обвинили заодно с Огуль-Каймиш – мол, именно она втянула жену хана в колдовство.

Когда мечник резко заговорил с нею, Баярмаа не склонила голову и не вытянула шею. Не обращая на него внимания, она смотрела на Огуль. Женщины переглянулись, и служанка улыбнулась, прежде чем два удара мечом отняли у нее жизнь.

Огуль смотрела на темные воды, пока расправа не закончилась. Когда казнили последнего, она подняла голову и увидела, что молодой палач потрясенно разглядывает свой клинок. Наверняка на нем остались следы от костей. Мункэ подошел к юноше, похлопал по спине и вручил чашу с архи. Огуль наблюдала за ними с мрачной ненавистью. Когда орлок повернулся к ней, у женщины испуганно екнуло сердце, а связанные руки непроизвольно зашевелились.

Яо Шу назвал ее имя. Сей раз голос его дрогнул так явно, что Мункэ нахмурился. Чингисхан запретил монголам лить благородную кровь. Но мысль об иных способах казни вселяла в Огуль панику.

– Огуль-Каймиш опозорила имя хана колдовством и прочими гадкими занятиями, доведшими до убиения собственного дитяти.

Женщина сжала кулаки, погружаясь во внутреннюю пустоту, чтобы устоять на ногах.

Яо Шу дочитал обвинение и спросил, не выступит ли кто в защиту Огуль-Каймиш. В воздухе сильно пахло кровью. Никто не шевельнулся, и Мункэ кивнул воинам, стоявшим рядом с Огуль.

Несчастная дрожала, когда ее уложили на толстую войлочную подстилку. Непроизвольно задвигались ноги – инстинкты заставляли бежать, а она не могла. Яо Шу вдруг затянул молитву в ее спасение. Мункэ свирепо глянул на него, но старик продолжал молиться, хоть у него срывался голос.

Воины завернули Огуль так плотно, что затхлый войлок облепил ей лицо и наполнил легкие пылью. Поддавшись панике, женщина вскрикнула, но крик тут же утонул в плотной ткани. Материал натянулся: сверток скрепили кожаными ремнями и застегнули застежки. При Мункэ звать на помощь Огуль не собиралась, но не сдержала стон, вырвавшийся из горла, как из ловушки. Тишина казалась бесконечной, собственный пульс звучал в ушах Огуль барабанной дробью. Сверток пришел в движение – его медленно покатили к каналу.

Когда ледяная вода накрыла ее, Огуль дико забилась, глядя, как вокруг лопаются серебряные пузырьки. Войлочный сверток быстро пошел ко дну. Огуль задержала дыхание и терпела, сколько могла.

* * *

Ночь выдалась холодная, но Сорхахтани лежала под одной простыней. Хубилай склонился над ней, а взяв за руку, чуть не отпрянул: такой горячей была мать. Прокатившаяся по Каракоруму лихорадка уже шла на убыль: день ото дня заболевало все меньше людей. Так случалось каждое лето: зараза терзала десятки или сотни горожан, зачастую еще не окрепших от прошлой немочи.

Со слезами на глазах Хубилай смотрел, как мать задыхается от кашля. Сорхахтани изгибалась дугой, слабые мышцы напрягались. Приступ закончился, она судорожно вдохнула воздух. Женщина жалела, что сын видит ее такой изнуренной. Она улыбнулась, хотя глаза ее были тусклыми и безжизненными.

– Продолжай, – попросила она.

– Яо Шу заперся у себя в покоях. Никогда не видел его таким расстроенным. Бедная Огуль! Ужасная смерть…

– Смерть всегда ужасна, – прохрипела Сорхахтани. – Иначе не бывает, Хубилай. Нам дано лишь не замечать ее, пока она не настигнет нас. – Говорить было невыносимо тяжело, и Хубилай попробовал остановить Сорхахтани, но она лишь отмахнулась. – Люди на это великие мастера. Живут, понимая, что умрут, часто говорят об этом, а сами не верят. Каждый втайне надеется, что именно его смерть обойдет стороной, что именно он будет жить вечно и не состарится. – Она снова закашлялась; Хубилай морщился и терпеливо ждал, пока мать снова сможет дышать. – Вот и я даже сейчас надеюсь… выжить. Сынок, я старая дура.

– Не старая и не дура, – тихо возразил Хубилай. – Ты до сих пор мне нужна. Чем бы я занимался, если бы не разговаривал с тобой?

Сорхахтани снова улыбнулась, ее лицо сморщилось, как старая тряпка.

– Я не хочу… отправляться к твоему отцу сегодня же. Хочу сказать Мункэ, что я думаю о его казнях.

Хубилай скривился.

– Судя по слухам, он потряс воображение царевичей и военачальников. А кому по вкусу бойня? Они называют его новым Чингисом.

– Наверное, так оно и есть, – задыхаясь, проскрипела Сорхахтани.

Хубилай поднес ей чашу с яблочным соком, который она выпила с закрытыми глазами, и заметил:

– Мункэ мог прогнать Огуль-Каймиш и ее старую служанку.

Он изучал житие своего деда и подозревал, что мать права, однако это не избавляло от горечи. Менее ста казней – и его старший брат прослыл безжалостным. Разумеется, как правителю, это ему не мешало. Люди считали Мункэ символом эпохи новых завоеваний. И, вопреки опасениям и личной неприязни, Хубилай понимал, что люди правы.

– Он станет ханом, сынок. Не оспаривай его решений. Запомни, твой брат не Гуюк. Мункэ силен.

– И глуп, – шепнул Хубилай.

Сорхахтани засмеялась, а потом закашлялась. Такого сильного приступа сын у нее еще не видел. Она кашляла и кашляла, а когда промокнула рот простыней, царевич увидел на ткани кровавое пятно. Он смотрел на него во все глаза.

Едва кашель стих, Сорхахтани покачала головой и чуть слышно проговорила:

– Мункэ не дурак, Хубилай. Он понимает куда больше, чем ты думаешь. Его воинам пастухами уже не стать. Он играет с огнем, сынок. Отступать уже поздно.

Хубилай нахмурился: ну почему его мать во всем поддерживает Мункэ?! Ему хотелось разделить с ней свой гнев, а не выслушивать оправдания действий брата. Не успев заговорить, он вдруг понял: Сорхахтани ему мать и лучшая подруга, но равного отношения к своим детям от нее не жди. Она просто не видит недостатков Мункэ. Хубилай с досадой подумал, что в лучшем случае обидит ее. Он прикусил язык, запретив себе спорить.

– Я подумаю над этим. Мама, ты, главное, выздоравливай. Хочешь ведь увидеть, как Мункэ станет ханом?

Сорхахтани слабо кивнула. Прежде чем уйти, Хубилай вытер ей пот со лба.

* * *

Тело Гуюка сожгли на ритуальном костре за Каракорумом, и траур закончился. Тело загнивало даже в холодном подвале, и от костра сильно пахло ароматическими маслами. Мункэ наблюдал, как пламя уничтожает его предшественника. Каждый второй из присутствующих был пьян. Дух хана нужно проводить в мир иной – других предлогов не потребовалось. Пьяные тысячами брели к погребальному костру, брызгали архи с кончиков пальцев или попросту выплевывали в огонь. Кое-кто подбирался слишком близко и с криками отбегал: одежда занималась, и ее приходилось тушить. Во тьме мелькали тысячи мотыльков и кусачих насекомых, ярким светом привлеченных из города и поселений. Мошки гибли миллионами, летя на пламя и черным облаком нависая над костром. Мункэ вспомнил девушек, слуг и воинов, похороненных вместе с Гуюком. «С ним горят одни мошки», – подумал он и улыбнулся.

Когда огромный костер превратился в сияющую гору выше человеческого роста, Мункэ послал за братьями. По его приказу Хубилай, Хулагу и Арик-бокэ вместе с ним отправились в притихший город, оставив народ пировать. После такой ночи на свет появятся дети, в пьяных ссорах погибнут мужчины и женщины, но ведь жизнь и смерть соединены навеки. Все правильно, так и должно быть.

Братья шли по городу, казавшемуся пустым. Мункэ и Хубилай, такие разные внутренне и внешне, непроизвольно держались впереди. Хулагу, не отстававший от старших братьев, такой же коренастый и широколобый, как Мункэ. Арик-бокэ – самый низкорослый, с бегающим взглядом и старым уродливым рубцом через все лицо. Часть рубца была багровой, часть – желтой, как мозоль. Несчастный случай оставил его без переносицы, поэтому дышал Ариг шумно, через рот. Любой признал бы в четверке братьев, хотя непонимания между ними было больше, чем дружбы. Они молчали, ожидая, когда Мункэ поделится с ними планами.

Хубилай переживал больше других. Только он не отрекся от цзиньской культуры – ни в прическе, ни в тонкой шелковой одежде. Получился маленький бунт, но Мункэ пока мер не принимал.

Дворец охраняли ночные стражи: в свете ламп и тишине несли они свою службу. Кешиктены стояли по стойке «смирно», а завидев орлока, вообще уподобились статуям. Мункэ их словно не замечал, погрузившись в раздумья. Через внешний двор он буквально пронесся; Арик-бокэ едва поспевал за братьями, спешащими через внутренние дворы к залу для приемов.

Двери из полированной меди тоже караулили кешиктены. На сверкающих рамах ни зеленого пятнышка, сильно пахло воском. Мункэ еще не стал ханом, но в городе его приказы считались законами и выполнялись неукоснительно.

Со скрытым раздражением Хубилай наблюдал, как брат входит в зал, убирает салфетку с кувшина, наливает в чашу вино и выпивает его быстрыми глотками. Сидеть стало негде. Зал опустел – остался лишь длинный стол, заваленный картами и свитками, перевязанными разноцветными нитками. Сверкающий трон Гуюка и Угэдэя исчез – наверняка пылился где-нибудь в ожидании нового века.

– Хотите вина? Пейте! – предложил Мункэ.

Хулагу и Арик-бокэ подошли к столу, а Хубилай все стоял у двери и ждал объяснений: зачем они здесь?

Объяснения не замедлили себя ждать.

– Весной я стану ханом, – заявил Мункэ. Он не торжествовал, просто констатировал факт. – Я – орлок войска и внук Чингисхана. Байдур возражать не будет, а Бату написал, что поддерживает меня.

Хубилай переступил с ноги на ногу, и Мункэ остановился. Волею Угэдэя двум самым влиятельным царевичам достались далекие земли. Они против не выступят. Простоватый Мункэ вознесся над всеми ними. Он принимал это как должное; впрочем, если честно, никого другого тумены и не приняли бы.

– Да, брат, быть тебе ханом, – проговорил Хубилай, соглашаясь с мнением Мункэ. – Наш отец гордился бы сыном, который вознесся так высоко.

Орлок пристально на него взглянул: не смеется ли Хубилай? Насмешки не почувствовал – и хмыкнул, радуясь своему превосходству.

– Ничего, я и вас пристрою, – пообещал он братьям. Хубилай отметил, что обращается он к Хулагу и Арик-бокэ, но все равно кивнул. – Мы вознесемся вместе, как и хотелось бы отцу. Сегодня мы обсудим будущее нашей семьи.

Хубилаю не верилось, что будет именно обсуждение. Мункэ уже вжился в роль властителя и теперь поучал их не как старший брат, а как отец детей. Он похлопал Хулагу по плечу, и Хубилай подивился, как они похожи. Мункэ был чуть шире в плечах, но глаза у Хулагу такие же холодные.

– Походы начнем, не дожидаясь весны, – объявил орлок. – Мир слишком долго ждал, пока падет слабый хан. Наши враги окрепли без руки у них на горле и ножа у сердца их близких. Пора напомнить, кто кому господин.

Хулагу осушил вторую чашу красного вина, причмокнул губами и одобрительно хмыкнул. Мункэ довольно взглянул на него, отметив в брате те же черты, что и Хубилай.

– Хулагу, я написал приказы, которыми назначаю тебя командующим войском Байдура на западе и выделяю еще три каракорумских тумена. Произвожу тебя в орлоки ста тысяч и даю в помощники трех лучших командиров – Байджу, Илугея и Китбуку.

Каково было удивление Хубилая, когда Хулагу опустился на колени и отвесил поклон.

– Спасибо, брат! – поблагодарил он, поднявшись. – Для меня это большая честь.

– Ты смерчем пронесешься по южным и западным землям, избрав исходной точкой Самарканд. Байдур моим приказам не воспротивится. Заверши труды нашего деда, Хулагу. Зайди дальше, чем ходил он. Хочу, чтобы ты создал себе новое ханство, полное богатств.

Мункэ вручил младшему брату свиток и проследил, как тот разворачивает карту тех земель, тщательно срисованную и размеченную кривыми и точками давно умершим персидским писцом. Хубилай восхищенно уставился на карту и невольно подошел ближе. Каракорумская библиотека полна сокровищ, которых он даже не видел…

– Великий город расположен вот здесь, на берегах реки Тигр. Так далеко не заходил сам Чингисхан. Этот город – центр религии, которую называют исламом. Языком ты, Хулагу, владеешь достаточно. Если покоришь его, превратишь в сердце своего нового ханства.

– Покорю, брат! – пообещал ошеломленный Хулагу.

Мункэ понял, что брат вне себя от счастья, и снова налил ему вина.

– Потомки Тулуя пришли к власти, – объявил он, глядя на Хубилая. – Мы не допустим, чтобы после нас положение изменилось. Дело деда продолжат наши потомки. Братья, это судьба. Наш отец отдал жизнь за спасение хана. Наша мать берегла этот город и родину, когда все попросту могло развалиться. – Глаза Мункэ сияли: он явно рисовал себе будущее. – И все было ради этого момента: четверо братьев в главной зале дворца. Будущее ждет нас, как нежная отроковица.

Хубилай молча наблюдал, как улыбаются Хулагу и Арик-бокэ, очарованные красивыми словами Мункэ. Стоять отдельно от братьев было неприятно, и он, наполнив свободную чашу вином, выпил. Младшие братья расступились, чтобы он дотянулся до кувшина, а Мункэ нахмурился. Хубилай потягивал вино, с досадой чувствуя, что Арик-бокэ трепещет от желания услышать, что уготовано ему; рубец на лице стал темно-розовым, чуть ли не красным.

В этот самый момент будущий хан сжал руку самого младшего из братьев.

– Арик, я говорил с нашей матерью и заручился ее согласием.

Хубилай пристально взглянул на Мункэ. Он искренне сомневался, что здоровье позволяет Сорхахтани вести серьезные разговоры. Тем временем старший брат продолжал, не подозревая о его скептицизме:

– Мы вместе решили, что семейные земли унаследуешь ты – все, кроме Каракорума, который останется собственностью великого хана. Мне этот грязный дворец не нужен, но, говорят, для народа он символ империи. Остальным от моего имени будешь править ты.

Арик-бокэ чуть вино не пролил – тоже бухнулся на колени и склонил голову в знак преданности. Когда младший брат поднялся, Мункэ обнял его за плечи и одарил любящим взглядом.

– Эти земли принадлежали нашему отцу, Арик, а прежде – Чингису. Заботься о них, пусть на них зеленеют поля и пасутся тучные стада.

– Позабочусь, брат, обещаю, – отозвался Арик-бокэ. Несколько слов Мункэ сделали его баснословным богачом. Теперь Арика ждали миллионные стада и табуны коней, не говоря о высоком положении. В одно мгновение ока старший брат наделил его властью.

– Подробности узнаете завтра, – продолжал Мункэ. – Приходите на заре, и услышите обо всех планах.

Он повернулся к Хубилаю, и младшие притихли, ощущая извечное противостояние между старшими. Мункэ словно сошел с картины, изображающей монгольского воина в расцвете лет. Высокий Хубилай в цзиньском платье казался полной его противоположностью.

– Хулагу, Арик, оставьте нас, – тихо попросил Мункэ. – Нам с Хубилаем нужно переговорить с глазу на глаз.

Младшие братья двинулись прочь, не взглянув на Хубилая. Их пружинящая походка говорила о резко возросших амбициях. Хубилай почти завидовал их уверенности и легкости, с которой она появилась.

Когда Хулагу с Арик-бокэ ушли, Мункэ наполнил чаши вином и вручил одну Хубилаю.

– А с тобой, брат, мне что делать?

– Похоже, ты все спланировал. Почему не скажешь?

– Хубилай, ты ведь из города почти не выезжал. Когда я участвовал в походе с Субэдэем, ты сидел здесь, забавляясь с книжками и перышками. Когда я брал Киев, ты учился одеваться, как цзиньская девушка, и мыться дважды в день. – Мункэ придвинулся к Хубилаю и скривился от тонкого запаха. – Человеку с твоими… вкусами подойдет должность в городской библиотеке.

Хубилай весь подобрался, понимая, что Мункэ нарочно его дразнит, но все равно почувствовал, что краснеет от оскорблений.

– Ничего постыдного в образовании нет, – процедил он. – Если ты станешь ханом, то я – счастливейшим из горожан.

Мункэ с глубокомысленным видом потягивал вино, хотя Хубилай подозревал, что решение брат принял задолго до этой встречи. Умом он не блистал, зато отличался терпением и аккуратностью. Зачастую эти качества не менее полезны.

– Я обещал отцу заботиться о семье. Вряд ли он хотел, чтобы я оставил тебя перебирать пыльные свитки заляпанными чернилами пальцами. – Хубилай не решался посмотреть на свои пальцы, хотя Мункэ не ошибся. – Он мечтал видеть сыновей воинами, а не цзиньскими писцами.

Обида не позволила Хубилаю промолчать.

– Мы еще детьми были, а Чингисхан велел своему окружению со всеми проблемами обращаться ко мне. Он говорил, что за любыми преградами я вижу истину. Сказать тебе, что нужно делать?

Мункэ медленно улыбнулся.

– Нет, Хубилай, это я скажу тебе, что делать. Хулагу уничтожит твердыни ислама. Арик-бокэ позаботится о родине. А у меня сотни других дел, даже вон в Корё есть. Каждый день встречаюсь с посланцами десятков мелких племен… Формально я уже хан, отец народа. Тебе же уготован другой путь, работа, которую не закончили Чингисхан и Угэдэй.

Хубилай нервно сглотнул, догадавшись, что к чему.

– Империя Сун, – пробормотал он.

– Да, империя Сун. Десятки городов, миллионы крестьян. Вот тебе миссия – заверши начатое Чингисом.

– И как я должен воплотить в жизнь твою великую мечту? – тихо спросил Хубилай, топя злость в глотке вина.

– Завоевание империи Цзинь Чингисхан начал с государства Си Ся. Мои советники нашли другие ворота – в Сун. Хочу, чтобы ты, Хубилай, повел армию к юго-западной границе, к провинции Юньнань. Большой город там только один, но сунцы способны собрать армию, равную моей. Впрочем, особых сложностей не предвидится, даже для тебя, не познавшего вкус битвы. – Мункэ улыбнулся, чтобы его снисходительное замечание получилось не таким едким. – Хочу, чтобы ты стал достойным внуком Чингисхана – монгольским завоевателем. И у меня есть возможность и желание изменить твою жизнь. Поклянись мне сегодня, и я сделаю тебя командующим туменами. Я сделаю тебя грозой империи Сун, чье имя они не решатся произносить вслух.

Хубилай допил вино и содрогнулся, руки его покрылись гусиной кожей. Опасения следовало высказать сейчас же, не то они покоя ему не дадут.

– Ждешь, что меня убьют, да, брат? Поэтому посылаешь на такого врага? Суть твоего плана в этом?

– Везде мерещатся игры и заговоры? – засмеялся Мункэ. – Братец, по-моему, ты переучился у Яо Шу. Порой замыслы просты, как им и должно быть. Вместе с тобой я потеряю ценные пушки и лучших военачальников. Зачем мне посылать на смерть Урянхатая?[16]16
  Урянхатай – монгольский военачальник, сын Субэдэй-багатура.


[Закрыть]
Успокойся, братец. Через несколько месяцев я стану ханом. Представляешь, что это для меня значит? Я вспоминаю Чингисхана. Оказаться на его месте… я не могу объяснить, как это прекрасно. Зачем мне игры, интриги и заговоры? Жители Сун уже вторгались на цзиньскую территорию, и сразу на нескольких фронтах. Если в ближайшее время не дать им убедительный отпор, мы мало-помалу растеряем завоеванное Чингисом. Воспрепятствовать этому – мой единственный план, братец, моя единственная цель.

Хубилай прочел во взгляде Мункэ искренность и кивнул. Он вдруг понял, что старший брат старательно вживается в роль, которую сам себе обеспечил. Хану необходима широта взглядов, чтобы подняться над склоками в семье и в народе. Мункэ за широту взглядов боролся отчаянно. Усилия его впечатляли, и Хубилай пусть не сразу, но отринул сомнения.

– Какой клятвы ты от меня ждешь? – наконец спросил он.

Мункэ пристально на него смотрел, не показывая свои чувства.

– Поклянись забыть свои цзиньские привычки. Поклянись, что в походе станешь одеваться и вести себя, как должно монгольскому воину. Поклянись, что каждое утро станешь, не жалея сил, упражняться в стрельбе из лука. Поклянись, что в походе не станешь читать умные книжки, ни единой в руки не возьмешь. Поклянись – и получишь войско сегодня же. Я приставлю к тебе Урянхатая, но командующим назначу тебя. – Мункэ презрительно усмехнулся. – Если же мои требования невыполнимы, возвращайся в библиотеку. Сиди там годами и размышляй, кем мог бы стать и чего мог бы добиться.

Мысли у Хубилая закружились, как в водовороте. Мункэ пытался быть ханом и, похоже, надеялся подобным образом изменить и брата. Грубый, неотесанный, он так искренне старался, что можно было растрогаться. Хубилай любил постигать в тишине науку, любил красоту и величие новых знаний, но при этом всегда хотел и вести воинов в бой. Дедова кровь говорила в нем не меньше, чем в Мункэ.

– Если Хулагу покорит Багдад, ты обещал ему ханство, – после долгой паузы напомнил он.

Хохот Мункэ сотряс зал. А он волновался, что брат-зануда ему откажет! Упиваясь собственной проницательностью, орлок склонился над грудой карт, свитков и ткнул пальцем в огромную территорию северных цзиньских земель.

– Здесь две области, брат, – Кайфын и Чжэнчжоу. Обе мои, выбирай любую. У тебя будет своя доля в империи Цзинь. Если примешь мое предложение, сможешь ее забрать. Большего пока не сулю: докажи сперва, что способен побеждать в битвах. – Не переставая улыбаться, Мункэ наблюдал, как скрупулезно, с упоением Хубилай изучает карты. – Так ты принимаешь предложение?


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю