Текст книги "Битва за Рим (Венец из трав)"

Автор книги: Колин Маккалоу

сообщить о нарушении

Текущая страница: 30 (всего у книги 72 страниц) [доступный отрывок для чтения: 30 страниц]

– Филипп! – вскричал он, пытаясь сесть.

– Не думай об этом насекомом, пока не поправишься.

Друз выпил еще глоток и сел в постели, запустив пальцы в свои черные волосы.

– О, мама! Это ужасно! Филипп все знает о клятве!

Скавр уже рассказал Корнелии о случившемся, поэтому ей не было необходимости задавать вопросы. Она кивнула:

– Ты не ожидал этого?

– Это было так давно, что я уже позабыл об этой проклятой клятве!

– Марк Ливий, это не имеет никакого значения, – успокаивающе проговорила мать, садясь поближе к кровати. – То, что ты сделал, гораздо менее значительно, чем то, почему ты это сделал, – вот закон жизни! Утешайся этим. А сохранить себя в добром здравии и душевном спокойствии – наилучший способ достичь цели. Так развеселись, мой сын! Твой брат здесь; он очень волнуется за тебя. Взгляни веселее!

– Они будут преследовать меня, ненавидеть за это.

– Некоторые – да, главным образом из зависти. Другие же, напротив, будут тобою восхищаться. Ведь друзья, которые привели тебя домой, не отвернулись от тебя.

– Кто они? – с живостью спросил Друз у матери.

– Марк Эмилий, Марк Антоний, Квинт Муций, Гай Марий, и… ах да, этот очаровательный мужчина Луций Корнелий Сулла! Ах, если бы я была помоложе…

Друз знал ее, и поэтому последнее замечание не задело его. Он улыбнулся:

– Как странно, что он тебе понравился! Именно он очень заинтересовался моими идеями.

– Я так и подумала. У него в этом году умер сын, не так ли?

– Да.

– Его скорбь до сих пор заметна, – проговорила Корнелия, вставая. – А теперь, Марк Ливий, я пошлю к тебе брата, а потом ты должен сделать над собой усилие и поесть. Нет ничего на свете, чего не излечила бы хорошая еда. Я прикажу приготовить что-нибудь очень вкусное, и мы с Мамерком будем сидеть подле тебя, пока ты не съешь все.

Лишь когда стемнело, Друз смог остаться наедине со своими мыслями. Ему стало получше, но страшная усталость давала себя знать. Спать он не мог. Как давно он в последний раз засыпал спокойно и глубоко? С тех пор прошли многие месяцы.

Филипп все выведал. То, что это выплывет в свое время, было и тогда несомненно. Кто-то из них должен был одержать верх: или он, или Филипп. Или Цепион. Интересно, что Филипп не поделился своим открытием с другом Цепионом! Впрочем, это объяснимо: Цепион вмешался бы, не пожелав отдать победу Филиппу. «Но все равно – Филиппу сегодня ночью не спать спокойно», – подумал Друз и улыбнулся помимо воли.

Осознав неизбежность случившегося, Друз успокоился. Мать была права: публикация документа не могла повлиять на его деятельность. Даже если найдутся легковерные, которые поверят обвинениям Филиппа, то что это изменит? Это может задеть только его гордость. А почему он должен делать вид, что действовал из чисто альтруистических побуждений? Он не был бы римлянином, если бы игнорировал личные интересы, а он был римлянином! Теперь Друз ясно видел причину такой ошеломляющей реакции на обнародование клятвы: никто ранее не предвидел возможности вербовать союзников, обещая римское гражданство. Подоплека этого сразу стала ясна и Сенату, и трибунам, и даже определенной части низов. Оттого-то эмоциональный взрыв, потрясший Сенат, заслонил практическую сторону дела. Если сенаторы не усмотрели ранее такой возможности вербовать союзников, тогда они не разглядят и логику его действий.

Его веки накрыли усталые глаза, и он заснул глубоко и спокойно.

Придя утром следующего дня в Гостилиеву курию, Друз чувствовал в себе прежнюю уверенность; теперь он мог устоять против нападок Филиппа, Цепиона и им подобных.

Заняв свое место, Филипп начал заседание прямо с клятвы.

– Скажи нам, верен ли текст клятвы, что я зачитал вчера? – обратился он к Марку Ливию.

– Насколько мне известно, текст таков, каким ты зачитал его, Марк Луций, хотя я никогда не слышал его и не видел написанным.

– Но ты знал о клятве.

Друз изобразил полнейшее удивление:

– Конечно, я знал о ней, младший консул! Может ли человек, равный мне, не знать о вещи столь выгодной для него самого и для Рима! Скажи, если бы ты отстаивал идею римского гражданства для всей Италии, мог бы ты не знать?

Это была атака со мщением. Филипп был выбит из седла.

– Ты никогда не увидишь меня отстаивающим для италиков ничего, кроме хорошей порки! – высокомерно ответил он.

– Тем больший ты дурак! – парировал Друз. – Отцы-сенаторы! Есть вопросы, достойные немедленных мер на любом уровне: положить конец несправедливости, на чем настаивали многие поколения наших соотечественников; сделать страну сильной империей; уничтожить наиболее возмутительные различия между классами; устранить угрозу неминуемой войны – а она неминуема, предостерегаю вас! – и, наконец, сплотить новых римских граждан клятвой верности друг другу – и Риму! Последнее наиболее насущно! Клятва означает, что каждый из римских граждан будет воспитываться истинным римлянином; это означает, что они будут знать, как голосовать и за кого голосовать; это означает, что они будут избирать истинных римлян, а не варваров!

Слова Друза звучали убедительно, и он видел по лицам, что сенаторы склоняются на его сторону. Он знал основное опасение сенаторов: что распространение права голоса на все тридцать пять племен Италии уменьшит шансы римлян при выборах. Италики будут соперничать с ними на выборах консулов, преторов, эдилов, народных трибунов и квесторов. Италики в большом количестве войдут в состав Сената, не говоря уже о различных комициях, так что в конечном счете римляне окажутся оттеснены от принятия государственных решений. Но если всех италиков связать клятвой – а клятва была страшной, – они будут вынуждены голосовать так, как велит их патрон.

– Италики – люди чести и хозяева своего слова, – убеждал Друз. – Они уже показали это, приняв клятву! Взамен привилегий, предоставляемых римским гражданством, они будут подчиняться желаниям римлян. Истинных римлян!

– Ты имеешь в виду, что они будут подчиняться твоим желаниям! – ядовито проговорил Цепион. – А мы сами, истинные римляне, просто признаем власть неофициального диктатора!

– Чушь, Квинт Сервилий! Когда, будучи народным трибуном, я не подчинялся решениям Сената? Когда мое личное благосостояние заботило меня больше, чем благосостояние Республики? Когда моя деятельность шла вразрез с нуждами народа Рима? Может ли быть у италиков лучший патрон, чем я, сын своего отца, римлянин из римлян, охранитель устоев?

Друз отвернулся от одних сенаторов и повернулся к другим, взывая к пониманию.

– Кого вы предпочтете избрать патроном для тысяч новых граждан, отцы Сената? Марка Ливия Друза или Луция Марция Филиппа? Марка Ливия Друза или Квинта Сервилия Цепиона? Марка Ливия Друза или Квинта Вария Севера Гибрида Сукрона? Настало время подумать об этом, члены Сената: людям Италии нужно дать гражданство! Я поклялся сделать это – и я это сделаю! Вы вычеркнули мои законы, вы свели к нулю мои достижения. Но мой год еще не окончен: я выполню свои обязанности до конца. Послезавтра на народном собрании я буду отстаивать гражданские права народа Италии, причем отстаивать строго по букве закона, в выдержанной и доброжелательной манере. И клянусь вам, я не сложу с себя полномочий народного трибуна, покуда не будет принят мой закон о гражданстве. Закон, по которому на всем пространстве от Арна до Регия, от Рубикона до Брундизия, от Тускана до Адриатики – каждый человек будет считаться гражданином Рима! Если люди Италии поклялись мне – я тоже даю им клятву: пока я на своем посту, я сделаю все, чтобы предоставить им гражданство. Я выполню эту клятву! Верьте мне, я ее выполню!

Он выиграл этот день; это понимал каждый.

– Наиболее блестящее его достижение, – заметил Антоний Оратор, – это то, что он заставил сенаторов поверить во всеобщее гражданство как в неизбежность. Они привыкли видеть, как убеждения ломаются под натиском Сената. Но он сам сломал их убеждения, – я гарантирую, принцепс, он убедил их!

– Согласен, – сказал Скавр, которого будто воспламенили. – Знаешь, Марк Антоний, еще недавно я полагал, что ничто в Сенате уже не сможет удивить меня, что все лучшие образцы мы уже имеем. Но Марк Ливий уникален. Такого Рим еще не видел. И не увидит, я подозреваю.

* * *

Друз оказался верен слову. На народном собрании он вновь поставил вопрос о гражданстве для италиков – настолько неукротимый, что им нельзя было не восхищаться. Слава его росла; о нем говорили во всех слоях общества: его твердый консерватизм, его железная убежденность, умелое использование закона – все это превратило Друза в героя. Рим был вообще консервативен, включая низы. Накопленные веками традиции и обычаи – mos majorum – значили чрезвычайно много. И нашелся человек, для которого mos majorum значили так же много, как и справедливость. Марк Ливий Друз стал полубогом; люди начали верить в его непогрешимость.

В бессилии Филипп, Цепион и Катул Цезарь наблюдали за деятельностью Друза всю вторую половину октября и начало ноября. Первоначально собрания носили агрессивный характер, но Друз с поразительным искусством утихомиривал страсти, давал слово каждому желающему, хотя никогда при этом не уступал толпе. Когда страсти чересчур распалялись, он останавливал собрание. Первоначально Цепион пытался силой помешать заседаниям, однако у Друза был нюх на острые моменты, и он запросто прерывал собрания, на которых появлялся Цепион.

Шесть слушаний, семь, восемь… и каждое последующее спокойнее, чем предыдущее. И каждое приближало конечную цель Друза и убежденность присутствующих в неизбежности такого решения. Друз подтачивал предубеждения, как вода точит камень. С неизменным изяществом и достоинством, с восхитительным спокойствием он вел собрания, при этом все более роняя авторитет своих врагов, которые на его фоне выглядели грубыми и бестактными.

– Это единственный способ выиграть, – признался Друз принцепсу Скавру, стоя как-то вместе с ним на ступенях Сената. – То, чего всегда не хватало нашим благородным римским политикам и что есть у меня, – терпение. Я держусь с ними как равный, я выслушиваю всех. Это им нравится. Они любят меня! Я был с ними терпелив и в награду получил их доверие.

– Ты – второй после Гая Мария, кого народ действительно любит, – задумчиво проговорил Скавр.

– Вполне логично, – сказал Друз. – Его любят за прямоту, силу, простоту, которая делает его похожим скорее на одного из них, чем на римского патриция. У меня нет этих природных качеств; я не могу быть никем иным, как самим собой – римским патрицием. Но я выиграл благодаря терпению, Марк Эмилий. Они привыкли доверять мне.

– Ты действительно полагаешь, что пришло время для голосования?

– Да.

– Советуешь ли мне собрать остальных? Мы можем пообедать в моем доме.

– Именно сегодня мы можем пообедать в моем доме, – сказал Друз. – Завтра, так или иначе, решится моя судьба.

Скавр поспешил отыскать Мария, Сцеволу, Антония и Суллу.

– Я с приглашением от Марка Ливия. Отобедаем у него? – сказал он и, видя на лице Суллы явное нежелание, начал горячо убеждать его: – Прошу тебя, пойдем! Никто не будет лезть в твою израненную душу.

Сулла улыбнулся:

– Хорошо, Марк Эмилий, я согласен.

В день последнего, восьмого слушания круг последователей Друза и его собеседников настолько расширился, что на рассвете они все собрались в доме патрона. Люди третьего, четвертого классов, даже некоторые из низов пришли послушать своего любимца. Назавтра должно было состояться голосование, и эскорт Друза был в этот день особенно велик.

– Так значит, завтра, – сказал Сулла Друзу.

– Да, Луций Корнелий. Они привыкли доверять мне, все окружающие меня теперь, от всадников до самых низов. Я не вижу причины откладывать голосование на более поздний срок. Если мне суждено победить, это случится завтра.

– Нет сомнений, что тебя ждет успех, – сказал Марий, – и я сам буду голосовать за твой закон.

Идти было недалеко. Вот и дом Друза.

– Входите, входите, друзья мои! Проходите прямо в атрий, там мы и побеседуем, – радушно приветствовал толпу Друз, а Скавру шепнул: – Проведи остальных в мой кабинет. Я скоро распущу их, но перед этим по этикету с ними необходимо поговорить.

Пока Скавр и его спутники шествовали в кабинет, Друз направил свой эскорт через обширный внутренний дворик к дверям в задней стене колоннады. Некоторое время еще Друз постоял среди компании почитателей. Шутя и смеясь, он напутствовал их перед голосованием. Понемногу они небольшими группами начали расходиться, оставались лишь несколько человек. Наступили сумерки, и, пока не были зажжены лампы, тени густо легли за колоннами и в углах.

Замечательно! Последние посетители распрощались наконец со своим кумиром. Внезапно один из них бросился под покровом темноты к Друзу, и тот почувствовал острую обжигающую боль в паху. Остальные уже спешили прочь от дома Друза, торопясь достичь ночлега до наступления темноты, когда улицы Рима превращаются в полные опасностей трущобы.

Ослепленный болью, Друз стоял в дверном проеме с простертой рукой и молча наблюдал, как калитка пропустила последнего посетителя в дальнем конце двора. Затем обернулся, чтобы идти к друзьям, но в тот момент, когда он сделал шаг, из его груди вырвался крик боли и ярости. Что-то теплое и жидкое струилось по правой ноге.

Когда Скавр с друзьями выбежали на крик, Друз стоял на подгибающихся ногах, рука его была прижата к правому боку. На их глазах он отвел руку и с изумлением посмотрел на нее: она была в крови. Опускаясь на колени с широко открытыми глазами, он не мог перевести дух от боли.

Первым опомнился Марий. Он отвернул полу тоги Друза с правой стороны, и все увидели торчащий из паха нож.

– Луций Корнелий, Квинт Муций, Марк Антоний, идите за лекарями, – потребовал Марий. – Принцепс Скавр, прикажи зажечь лампы – все до единой!

Внезапно Друз снова вскрикнул; ужасный вопль взлетел ввысь и заметался из угла в угол, как летучая мышь. Тотчас послышались голоса, топот ног прислуги. Вспыхнули лампы, Корнелия вбежала в комнату и бросилась на пол, залитый кровью, к ногам сына.

– Убийца, – отчетливо произнес Марий.

– Надо послать за его братом, – сказала мать, вставая, вся в сыновней крови.

В суматохе никто не замечал шестерых детей, которые, прибежав с Корнелией, прятались теперь за спиной Мария и испуганно глядели на окровавленного Друза. Теперь он кричал беспрестанно по мере того, как боль нарастала. При каждом его крике дети начинали метаться, пока маленький Цепион не догадался обнять своего братишку Катона, заслонив от него лежащего.

Вернулась Корнелия и вновь беспомощно припала к ногам сына.

В этот момент появился Сулла, силой волоча Афинодора Сикула; он подвел его к Марию:

– Эта бесчувственная задница не хотела отрываться от обеда.

Врач, сицилийский грек, едва дышал в железной хватке Суллы:

– Его надо положить в постель, чтобы я мог осмотреть рану.

Марий, Сулла и трое слуг подняли мечущегося Друза и перенесли его на большую кровать, оставляя за собой широкую полосу крови. Лампы горели ярко – было светло, как днем.

Прибыли и другие лекари; Марий и Сулла оставили их и перешли в другую комнату, откуда они могли слышать беспрестанные крики Друза.

– Мы должны остаться здесь, – сказал Скавр.

– Да, мы не можем уйти, – подтвердил Марий, чувствуя себя старым и разбитым.

– Пойдем же обратно в кабинет, не будем мешать, – предложил Сулла, все еще дрожа от потрясения.

– Юпитер, я не могу поверить! – вскричал Антоний.

– Цепион? – спросил Сцевола, содрогаясь.

– Скорее Варий, испанский пес, – ответил Сулла сквозь зубы.

Так они сидели, чувствуя себя потерянными, бессильными, а в ушах стоял ужасный крик Друза. Вскоре они обнаружили, что Корнелия, как истая патрицианка, проявила гостеприимство даже в такую ужасную минуту, прислав им вино и пищу, а также слугу.

Наконец лекарям удалось извлечь нож. Это оказался инструмент сапожника с широким, изогнутым лезвием, идеальный для таких целей.

– Его повернули в ране, – пояснил Афинодор Сикул Мамерку. – Порваны все ткани, ничего невозможно сшить. Поражены сосуды, нервы, мочевой пузырь.

– Нельзя ли дать ему обезболивающего?

– Я уже приказал приготовить маковый сироп. К сожалению, ничто уже не в силах помочь.

– Вы говорите, что мой сын умрет? – спросила Корнелия.

– Да, госпожа, – с достоинством подтвердил лекарь. – Кровотечение внешнее и внутреннее одновременно, у нас нет средств прекратить его. Он умрет.

– Невыносимо страдая от боли? Нельзя ли заглушить эту боль? – умоляла мать.

– В фармакопее нет более эффективного наркотика, чем сироп из анатолийских маков, госпожа. Если это не поможет, то не поможет ничего.

Всю ночь Друз метался и кричал, кричал, кричал. Крик несчастного проникал во все отдаленные уголки огромного дома, держал в страхе ребятишек, которые плакали и вздрагивали, вспоминая ужасную картину: залитого кровью дядю Марка на полу.

Маленький Цепион все прижимал к себе младшего братишку Катона:

– Я рядом! Не бойся, с тобой ничего не случится!

Возле дома собралась огромная толпа; крики Друза были слышны и здесь, прерываемые всхлипыванием и рыданием сочувствующих.

Внутри, в атрии, собрался почти весь Сенат, за исключением Цепиона, Филиппа (благоразумное решение, подумал Сулла) и Квинта Вария. Что-то незаметно промелькнуло возле входа; Сулла осторожно проскользнул, чтобы полюбопытствовать. Это оказалась девочка, темноволосая и хорошенькая, лет тринадцати-четырнадцати.

– Что ты здесь делаешь? – спросил он, внезапно возникая перед ней.

Она остановилась, пораженная и испуганная. Ее глаза блеснули ненавистью, но затем она их опустила.

– А кто ты, чтобы спрашивать меня об этом?

– Луций Корнелий Сулла. Так кто же ты?

– Сервилия.

– Иди спать, девочка. Тебе не пристало здесь находиться.

– Я ищу своего отца, – сказала она.

– Квинта Сервилия Цепиона?

– Да, своего отца.

Сулла рассмеялся, не пытаясь щадить ее или осторожничать:

– С какой стати ему быть здесь, если половина Рима подозревает его в убийстве Марка Ливия?

Ее глаза осветились радостью:

– Он действительно умирает? Это правда?

– Да.

– Прекрасно! – со злорадством воскликнула Сервилия и исчезла.

Сулла, пожав плечами, ушел в кабинет. Перед рассветом появился Кратипп:

– Марк Эмилий, Гай Марий, Марк Антоний, Луций Корнелий, Квинт Муций, хозяин зовет вас.

Друз теперь тихо бредил и стонал. Друзья поняли смысл этой перемены и поспешили в спальню, протолкавшись через толпу сенаторов.

Друз лежал белый как простыня, лицо словно маска, на которой оставалась еще капля жизни – чудесные, мудрые, огромные темные глаза. По одну сторону его стояла Корнелия, прямая и торжественная, по другую – Мамерк Эмилий Лепид Ливиан, тоже прямой и торжественный. Лекари ушли.

– Друзья мои, я должен попрощаться, – проговорил Друз.

– Мы понимаем, – мягко ответил Скавр.

– Моя работа не завершена.

– Не завершена, – подтвердил Марий.

– Они сделали это, чтобы остановить меня. – Друз снова вскрикнул.

– Кто это сделал? – спросил Сулла.

– Любой из оставшихся семи. Я не знал их. Обычные люди. Я бы сказал, третьего класса, не простолюдины.

– Тебе кто-нибудь угрожал? – спросил Сцевола.

– Никто.

– Мы найдем убийцу, – поклялся Антоний.

– Или человека, нанявшего его, – пообещал Сулла.

Они стояли возле кровати и молчали, не желая попусту тратить последние оставшиеся Друзу мгновения. Но перед самым концом он сделал над собой усилие, сел в кровати и посмотрел на них затуманенным взором:

– Кто сможет служить Республике, как я?

Глаза его подернулись золотой пеленой: Друз умер.

– Никто, – проговорил Сулла. – Никто, Марк Ливий.

ЧАСТЬ ПЯТАЯ

Квинт Поппедий Силон узнал о смерти Друза из письма Корнелии, его матери. Послание дошло до Силона, находящегося в те дни в Маррувии, менее чем через два дня после несчастья, что стало новым доказательством стойкости и силы духа, присущих матери Друза. Корнелия не забыла об обещании, данном сыну, и сообщила весть Силону прежде, чем новости добрались до него окольным путем.

Силон, конечно, оплакивал друга, но настоящего потрясения не ощутил. Убийство Друза не стало для него неожиданностью. Полный новых замыслов, он даже почувствовал облегчение: время ожидания и недоумений наконец кончилось. Со смертью Марка Ливия Друза исчезла всякая надежда на достижение италийской независимости мирным путем.

[Карта "Территории италийских мятежников"][9]9
  http://oldmaglib.com/book/m/Mccullough_Colin__The_Grass_Crown(Masters_Of_Rome-2)_map06.jpg


[Закрыть]

Были отправлены письма: к самнитам – Гаю Папию Мутилу, к марруцинам – Герию Асинию, к пелигнам – Публию Презентею, к пиценам – Гаю Видацилию, к френтанам – Гаю Понтидию, к вестинам – Титу Лафрению и к тому, кто в настоящее время возглавлял гирпинов – народ, известный тем, что часто менял своих преторов. Но где устроить встречу? Все италийские народы настороженно следили за двумя римскими преторами, объезжавшими весь полуостров, «вникая в италийский вопрос», и подозрительно относились к любому месту, обладавшему римским или латинским статусом. Ответ удалось найти почти сразу же: выстроенный на неприветливых скалах, окруженный высокими стенами и надежно снабжаемый водой, на склоне Центральных Апеннин неподалеку от Валериевой дороги и реки Атерн, приютился Корфиний – город пелигнов, стоявший почти на границе земель марруцинов.

Здесь, в Корфиний, всего через несколько дней после смерти своего римского защитника, встретились представители восьми италийских народов: марсов, самнитов, марруцинов, вестинов пелигнов, френтанов, пиценов, гирпинов и множество их сторонников. Все были возбуждены и полны решимости.

– Это война! – с самого начала заявил на собрании Мутил. – Это будет война, друзья-италики! Если Рим отказывается признать наши права и документы, подтверждающие их, то мы должны добиться этого силой. Создадим независимое государство, не поддерживающее отношений ни с Римом, ни с римлянами, уберем римские и латинские колонии, основанные в пределах наших границ. Пусть нашу судьбу вершат только наши люди и наши деньги!

Приветственные возгласы и топот ног стали ответом на это воинственное заявление. Такая реакция обрадовала Мутила и ободрила Силона. Первый увидел в ней выражение ненависти к Риму, а второй – падение веры в могущество Рима.

– Никаких налогов Риму! Никаких солдат для Рима! Не гулять больше римским плетям по спинам италиков! Долой римское долговое рабство! Хватит кланяться Риму, пресмыкаться перед Римом, восхвалять Рим! – кричал Мутил. – Мы возьмем свои права сами! Мы заменим собою Рим! А Рим, друзья мои италики, обратится в пепел!

Люди собрались на рыночной площади Корфиния, так как в этом городе не нашлось общественного здания, достаточно большого, чтобы вместить две тысячи человек. Крики, которыми была встречена вторая часть короткой речи Мутила, волной прокатились через городские стены, пугая птиц и внушая благоговейный страх окрестному населению.

«Вот и свершилось, – подумал Силон, – решение принято».

Однако предстояло решить еще немало вопросов, и для начала следовало дать имя новой стране.

– Италия! – выкрикнул Мутил.

А теперь – новое имя Корфинию, новой столице Италии.

– Италика! – провозгласил Мутил.

И наконец, каково будет правительство.

– Совет из пятисот человек, избранных поровну от каждого из народов, объединившихся в Италию, – предложил Силон, и Мутил с ним охотно согласился; ведь если Мутил был сердцем Италии, то Силон – ее мозгом. – Все наши гражданские законы, включая и конституцию, будет принимать и устанавливать этот consilium Italiae, Италийский совет, постоянно находящийся здесь, в нашей новой столице – Италике. Однако, как вам всем хорошо известно, мы начнем войну с Римом прежде, чем Италия будет создана как государство. Поэтому пока война с Римом не завершится победой, – а это так и будет! – в Италии должен быть учрежден внутренний военный совет, состоящий из двенадцати преторов и двух консулов. Знаю, это римские названия, но ради простоты и за неимением других воспользуемся ими. Всегда действуя с ведома и согласия самого Италийского совета, этот военный совет будет руководить нашей войной против Рима.

– Никто в Риме этому не поверит! – выкрикнул Тит Лафрений, предводитель вестинов. – Два названия? Это все, что мы можем предложить! Одно – для несуществующей страны и другое – для старого города!

– Рим поверит в это, – твердо произнес Силон, – если мы начнем чеканить монету и призовем архитекторов, чтобы создать центр величественного города. На нашей первой монете будут изображены восемь мужей с обнаженными мечами, которые будут символизировать восемь народов-основателей, собирающихся принести в жертву свинью, то есть Рим, а на обратной стороне – лик новой богини италийского Пантеона, самой Италии. Нашим священным животным будет самнитский бык, главным богом – Либер Патер, отец свободы, ведущий на поводке пантеру, показывая тем самым, как мы укротим Рим. Не пройдет и года, как в нашей новой столице будет форум, такой же большой, как в Риме; здание совета, вмещающее пятьсот человек; храм Италии, более величественный, чем храм Цереры в Риме; и храм Юпитера Италийского грандиознее, чем римский храм Юпитера Наилучшего Величайшего. Мы ничем не будем обязаны Риму, и Рим в этом скоро убедится!

Вновь поднялась волна криков; Силон стоял на судейском месте и, не сдерживая улыбки, ожидал, пока наступит тишина.

– Риму никогда не удастся разделить нас! – произнес он. – В этом я клянусь каждому из вас и каждому человеку в свободной Италии. Мы объединим все наши ресурсы, людские и продовольственные! Мы, поднявшие войну против Рима во имя Италии, будем сотрудничать теснее любых полководцев с тех самых пор, как в мире ведутся войны! По всей Италии наши воины ждут призыва к оружию! За несколько дней мы можем собрать армию в сто тысяч человек. Но придут еще больше, намного больше! – Он помолчал, затем громко рассмеялся: – Я уверяю вас, друзья мои италики, что через два года римляне со слезами будут упрашивать принять их в число свободных граждан Италии!

Поскольку вопрос был столь же ясен, сколь и важен, а дело столь же желанно, сколь необходимо, то практически не имелось причины для стычек из-за постов и внутренних раздоров. И совет пятисот с рвением принялся за свои гражданские дела, а внутренний совет засел обсуждать военные вопросы. Судебные органы внутреннего совета были избраны по-гречески – простым поднятием рук, и в них вошли даже представители тех народов, которые только собирались присоединиться к Италии, – так уверены были выборщики в том, что луканы и венусины будут с ними вместе.

Консулами стали Гай Папий Мутил от самнитов и Квинт Поппедий Силон от марсов. Преторами были выбраны Герий Асиний от марруцинов, Публий Веттий Скатон от марсов, Публий Презентей от пелигнов, Гай Видацилий от пиценов, Марий Игнаций от самнитов, Тит Лафрений от вестинов, Тит Геренний от пиценов, Гай Понтидий от френтанов, Луций Афраний от венусинов и Марк Лампоний от луканов.

Военный совет, заседавший в небольшой палате собраний Корфиния-Италики, также немедленно принялся за дело.

– Мы должны склонить на нашу сторону этрусков и умбров, – сказал Мутил. – Пока они не присоединятся к нам, мы не сможем изолировать Рим с севера. А если мы не отрежем его от севера, он будет по-прежнему пользоваться ресурсами Италийской Галлии.

– Этруски и умбры – странные люди, – отозвался марс Скатон. – Сами они никогда не считали себя италиками, вроде нас с вами. Глупцы! Ведь с точки зрения римлян они – именно италики, и ничто иное.

– Они выступали с протестами против ager publicus – притязаний Рима на их земли, – подал голос Герий Асиний. – Значит ли это, что они наверняка присоединятся к нам?

– Я думаю, нет, – фыркнул Силон. – Из всех италийских народов этруски наиболее тесно связаны с Римом, а умбры слепо подражают им. Кого из них, к примеру, мы знаем по имени? Никого! Вся беда в том, что Апеннины всегда отделяли их от нас с востока, на севере у них Италийская Галлия, а Рим и Лаций граничат с ними на юге. Они шлют свою сосновую древесину и свиней именно в Рим, а не другим италийским народам.

– Ну, сосны – это я понимаю, но свиней у нас и своих хватает, – заметил пицен Видацилий.

– Свинья свинье рознь, Гай Видацилий! – ухмыльнулся Силон. – Одни свиньи хрюкают, а другие делают превосходные кольчуги.

– Пизы и Популоний! – догадался Видацилий. – Я понял.

– Ну хорошо, Этрурию и Умбрию оставим на будущее, – сказал Марий Игнаций. – А пока предлагаю направить наиболее красноречивых из пятисот членов нашего совета на встречу с их предводителями, в то время как мы займемся вопросами, более соответствующими нашей задаче, – войной. Как мы ее начнем, эту войну?

– Что скажешь ты, Квинт Поппедий? – спросил Мутил.

– Мы призовем наших воинов к оружию. Но пока будет идти мобилизация, советую усыпить бдительность Рима, послав в Римский Сенат депутацию с новой просьбой о предоставлении нам гражданства.

Марий Игнаций фыркнул:

– Пусть используют свое гражданство, как грек мальчика.

– Ну конечно, – охотно согласился Силон. – Однако нет нужды раньше времени давать им знать об этом. Чуть позже мы вдолбим римлянам эту идею с помощью наших армий. Мы, разумеется, готовы, но мобилизация займет около месяца. Я знаю точно: почти все в Риме воображают, будто нам потребуются годы, чтобы выступить. Зачем разочаровывать этих бедняг? Очередная наша депутация должна уверить их в том, что они совершенно правы.

– Я согласен с тобой, Квинт Поппедий, – сказал Мутил.

– Хорошо. Тогда предлагаю отобрать из наших пятисот членов совета вторую депутацию, которая отправится в Рим под руководством одного из членов военного совета.

– В одном я убежден, – заметил Видацилий. – Если мы намерены выиграть войну, то сделать это следует быстро. Нужно нанести римлянам удар сильно, быстро – и отовсюду, со всех сторон. У нас прекрасно обученные войска, мы хорошо снабжены всем необходимым. У нас превосходные центурионы. – Он помолчал, глядя на всех несколько мрачно. – Но нет ни одного полководца.

– Не согласен! – резко возразил Силон. – Если ты хочешь сказать, что у нас нет под рукой своего Гая Мария, то ты прав. Но Гай Марий уже стар, а кто еще, кроме него, имеется у римлян? Квинт Лутаций Катул Цезарь, который болтает, будто именно он разбил кимбров в Италийской Галлии, когда все знают, что это сделал Гай Марий? У них есть Тит Дидий – но он не Марий. Более важно то, что у них имеются его легионы в Капуанском лагере. Четыре легиона – сплошь ветераны. Лучшие их боевые полководцы Сентий и Бруттий Сурра сейчас в Македонии, но никого из них римляне не решатся перебросить сюда, поскольку там они слишком заняты.

– Когда великий Рим обнаружит, что его побеждают какие-то италики, он бросит все свои провинции и поднимет на войну массу народа. Вот почему мы должны выиграть эту войну очень быстро! – горько усмехнулся Мутил.