Текст книги "Падение титана, или Октябрьский конь"

Автор книги: Колин Маккалоу

сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 64 страниц) [доступный отрывок для чтения: 26 страниц]

Бледная, как и ее дочь, Атия поднялась – на редкость неуклюже.

– Кальпурния, пойдем, я покажу тебе приданое Октавии.

Три женщины, опустив головы, быстро покинули комнату.

Цезарь спокойно обратился к Филиппу:

– Это очень странный союз, друг мой. Ты хочешь выдать внучатую племянницу Цезаря за одного из его врагов. Что дает тебе право поступить так?

– У меня есть все права, – ответил Филипп с горящими глазами. – Я – paterfamilias. Ты – нет. Когда Марцелл-младший пришел ко мне с предложением, я посчитал его лучшим из вариантов.

– Твой статус paterfamilias спорный. По закону за нее отвечает ее брат. Теперь он совершеннолетний. Ты говорил с ее братом?

– Да, – процедил сквозь зубы Филипп. – Говорил.

– И что ты ответил, Октавий?

Как официальное лицо, Октавий поднялся с ложа и пересел на стул напротив Цезаря, чтобы смотреть ему прямо в глаза.

– Я тщательно обдумал предложение, дядя Гай, и посоветовал отчиму согласиться.

– По каким же резонам, Октавий?

Дыхание парня участилось, при каждом выдохе стал слышен хрип, однако он явно не собирался отступать, хотя эмоциональное напряжение, согласно теории Хапд-эфане, грозило ему приступом астмы.

– Во-первых, Марцеллу-младшему достались поместья его брата Марка и его двоюродного брата Гая-старшего. Он купил их на аукционе. Когда ты составлял списки отторгаемых от владельцев поместий, дядя, ты не внес туда поместья Марцелла-младшего, поэтому мой отчим и я посчитали, что как жених он приемлем. Таким образом, его состояние – это первый мой довод. Во-вторых, Клавдии Марцеллы – это известный плебейский род с консулами во многих поколениях и крепкими связями с патрициями Корнелиями ветви Лентулов. Дети Октавии от Марцелла-младшего будут иметь большое общественное и политическое влияние. В-третьих, я не считаю, что поведение этого человека или его брата, консула Марка, было нечестным или неэтичным, хотя признаю, что Марк был твоим ярым противником. Но он и Марцелл-младший встали на сторону республиканцев лишь потому, что считали их точку зрения правильной, а ты, дядя Гай, в отличие от всех других, никогда не наказываешь за это. Если бы женихом был Гай Марцелл-старший, я бы его отверг, ибо он ввел в обман и Помпея Магна, и сенат – поступок, который ты, я и все порядочные люди сочли отвратительным. В-четвертых, я внимательно наблюдал за Октавией, когда они встретились, а потом поговорил с ней. Хотя тебе он может не нравиться, дядя, Октавии он очень понравился. Он не безобразен, начитан, обходителен, добродушен и безумно в нее влюблен. В-пятых, его будущее положение в Риме напрямую зависит от твоего расположения. И наконец, в-шестых, он будет отличным мужем. Я сомневаюсь, что Октавия когда-нибудь сможет упрекнуть его в неверности или в плохом обращении, что мне, например, не пришлось бы по вкусу.

Октавий расправил свои узкие плечи.

– Таковы мои доводы в пользу того, что он будет подходящим мужем для моей сестры.

Цезарь расхохотался.

– Очень хорошо, молодой человек! Даже Цезарь не мог бы быть более объективным. Я понимаю так, что на очередном созыве сената мне надо будет замолвить словечко за Гая Клавдия Марцелла-младшего, достаточно хитрого, чтобы в сложный момент притвориться больным, достаточно практичного, чтобы скупить имущество своих родичей, и достаточно предприимчивого, чтобы укрепить свое положение при диктаторе Цезаре политическим браком. – Он выпрямился на ложе. – Скажи мне, Октавий, если бы ситуация изменилась и появился бы более выгодный жених для сестры, ты разорвал бы эту помолвку?

– Разумеется, Цезарь. Я очень люблю свою сестру, но нам весьма трудно заставить наших женщин понять, что они всегда должны помогать нашей карьере и нашим семьям, выходя замуж за тех, кого мы им укажем. Октавия ни в чем не нуждается, от самых дорогих одежд до образования, достойного Цицерона. Она знает, что цена ее комфорта и привилегий – покорность.

Хрипы стихали. Октавий вышел из тяжелого испытания относительно невредимым.

– Какие сейчас ходят слухи? – спросил Цезарь Филиппа, который обмяк и вздохнул с облегчением.

– Я слышал, что Цицерон сейчас на своей вилле в Тускуле, пишет новый шедевр, – напряженно ответил Филипп.

Не получается спокойной трапезы. Надо бы срочно принять лазерпиций.

– Ты сказал это с некоторым неодобрением. Тема шедевра?

– Надгробное слово Катону.

– О, понимаю. Из этого я заключаю, что он все еще отказывается войти в сенат?

– Да, хотя Аттик регулярно взывает к его здравому смыслу.

– Бесполезно! – раздраженно воскликнул Цезарь. – Что еще?

– Бедный Варрон вне себя. Антоний, будучи твоим заместителем, использовал свою власть и лишил Варрона некоторых наиболее приличных поместий, записав их на свое имя. И получает с них доходы, сделавшись частным лицом. Деньги эти ему очень кстати. Ростовщики требуют возвратить им заем, который он брал для покупки дворца Помпея на Каринах. Этот памятник дурновкусию очень дорого ему встал.

– Благодарю тебя за эти сведения. Я отнесусь к ним со вниманием, – мрачно сказал Цезарь.

– И еще одно, Цезарь, о чем ты должен знать, хотя, боюсь, это станет для тебя ударом.

– Наноси свой удар, Филипп.

– Твой секретарь, Гай Фаберий.

– Я уже понял, что с ним что-то не так. Ну же?

– Он торгует римским гражданством.

«О Фаберий, Фаберий! После всех этих лет! Кажется, никто, кроме самого Цезаря, не может набраться терпения и подождать своей доли в трофеях. Триумфы свои я начну отмечать совсем скоро, через месяц-другой. А доля Фаберия дала бы ему возможность получить статус всадника. Теперь же он не получит вообще ничего».

– И много он берет?

– Достаточно, чтобы купить хоромы на Авентине.

– Он говорил о доме.

– Я бы не назвал особняк Афрания просто домом.

– Я тоже.

Цезарь резко повернулся на ложе, подождал, когда слуга обует его и застегнет пряжки.

– Октавий, проводи меня, – приказал он. – Кальпурния может остаться еще ненадолго и поболтать. Я пошлю за ней паланкин. Благодарю тебя, Филипп, за угощение и за информацию. Ты меня просветил.

Страшный гость ушел. Филипп сунул ноги в шлепанцы и прошел в гостиную своей жены. Там Кальпурния и Октавия с тщанием перебирали груды новой одежды. Атия просто наблюдала за ними.

– Он успокоился? – подходя к двери, прошептала она.

– Октавий ответил на все вопросы, и его настроение улучшилось. Твой сын – замечательный парень, моя дорогая.

– О, какое облегчение! Октавия действительно хочет этого брака.

– Я думаю, Цезарь сделает Октавия своим наследником.

Ее лицо исказилось от ужаса.

– Ecastor! Нет!

Поскольку просторный дом Филиппа находился на той стороне Палатина, где и Большой цирк, фасад его больше смотрел на запад, а не на север. Цезарь и юноша, оба в тогах, прошли к Верхнему Форуму и обогнули угол торгового центра, чтобы спуститься по склону Священного холма к Общественному дому. Цезарь остановился.

– Скажи, пожалуйста, Трогу, чтобы он послал паланкин за Кальпурнией, – попросил он Октавия. – Я хочу оглядеть мои постройки.

Октавий почти сразу вернулся, и они возобновили прогулку. Уже смеркалось. Солнце садилось, золотя арочные этажи табулария и слегка изменяя цвета возвышающихся над ним храмов. Храм Юпитера Наилучшего Величайшего доминировал, а Юнона Монета расположилась на более низкой площадке. Почти каждый дюйм пространства вокруг них занимали святилища, воздвигнутые в честь каких-нибудь богов или их ипостасей. Старые храмы были маленькими, однообразными, а самые новые сияли богатыми красками, сверкали позолотой. Только так называемое священное убежище, небольшой распадок между двумя уступами, было свободным. Там росли сосны, тополя и несколько африканских папоротниковых деревьев.

Строительство базилики Юлия уже полностью завершилось. Цезарь стоял, с удовлетворением любуясь ее соразмерностью и красотой. Фасад этого нового двухэтажного Дома суда покрывал цветной мрамор, а между коринфскими колоннами, разделенными арками, стояли статуи его предков, от Энея и Ромула до Квинта Марция Рекса, построившего акведук. С ними соседствовали Гай Марий, Сулла и Катулл Цезарь. А еще его мать, его первая жена Циннилла, обе тетушки Юлии и третья Юлия – его дочь. Вот лучшее из преимуществ правителя мира: он мог воздвигать любые статуи, включая и женские, какие хотел.

– Она такая красивая, я часто прихожу сюда, чтобы посмотреть на нее, – сказал Октавий. – Больше суды не будут откладываться из-за снега или дождя.

Цезарь прошел к еще не отделанной новой курии Гостилия, будущему Дому сената. Колодец комиций был снесен, чтобы уступить место этому строению. Цезарь построил другую, более высокую и широкую ростру во всю длину Форума, украшенную статуями и колоннами с носами захваченных кораблей, от которых, собственно, и пошло название «ростра». Некоторые ворчали, что Цезарь нарушает mos maiorum, внося столько изменений, но он проигнорировал их недовольство. Пора Риму выглядеть лучше, чем Александрия или Афины. Новая базилика Порция, построенная Катоном, жалась к подножию Холма банкиров, пусть небольшая, но достаточно привлекательная, чтобы ее сохранить.

За базиликой Порция и курией Гостилия располагался форум Юлия. Это огромное предприятие, имевшее целью возобновить римскую торгово-промышленную деятельность, упиралось в Холм банкиров. Сам холм был выровнен. С тыла на него наседала Сервиева стена, поэтому Цезарь хорошо заплатил, чтобы передвинуть ее в углубление, обегавшее новую площадь, вымощенную мрамором и обнесенную колоннадой из великолепных коринфских колонн, пурпурных, с позолоченными капителями в форме листьев. В центре площади играл струями роскошный фонтан, украшенный статуями резвящихся нимф, а за ним на высоком ступенчатом подиуме располагалось единственное здесь здание – храм Венеры Прародительницы. Тот же пурпурный мрамор, те же коринфские колонны, а на пике фронтона – золотая статуя Виктории в колеснице, влекомой парой крылатых коней. Солнце почти село, только колесница теперь улавливала и отражала его лучи.

Цезарь вынул ключ, и они вошли в целлу, большую комнату с великолепным ячеистым потолком, украшенным розами. При виде картин на стенах у Октавия перехватило дыхание.

– «Медея» кисти Тимомаха из Византия, – сказал Цезарь. – Я заплатил за нее восемьдесят талантов, но стоит она намного больше.

«Наверняка!» – подумал пораженный Октавий. Медея, бросающая в море окровавленные куски расчлененного ею брата, казалась до жути живой. Она убила его, чтобы задержать отца и получить шанс сбежать вместе с Ясоном.

– «Афродита, выходящая из морской пены» и «Александр Великий» написаны непревзойденным гением Апеллесом. – Цезарь усмехнулся. – Но о цене, пожалуй, я умолчу. Восемьдесят талантов не покроют и стоимости одной ракушки на первой из них.

– Но они здесь, в Риме, – горячо возразил Октавий. – Уже одно это делает эти несравненные картины достойными любой цены. Если они в Риме, значит, их нет ни в Афинах, ни в Пергаме.

Статуя Венеры Прародительницы стояла в центре удаленной от входа стены, так искусно раскрашенная, что казалось, богиня вот-вот сойдет со своего золотого пьедестала. Как и у статуи Венеры Победительницы, у нее было лицо Юлии.

– Это работа Аркесилая, – коротко сказал Цезарь, отворачиваясь.

– Я почти не помню ее.

– Жаль. Юлия была, – у него дрогнул голос, – бесценной жемчужиной. Это самое малое, что о ней можно сказать.

– Кто делал твои статуи? – спросил Октавий.

По одну сторону от Венеры стоял Цезарь в доспехах, по другую – он же, но в тоге.

– Мастера нашел Бальб. Мои банкиры поручили ему и мою конную статую, чтобы поставить на самой площади, у фонтана. А я заказал отдельную статую Двупалого, чтобы поставить ее с другой стороны. Он ведь не менее знаменит, чем Буцефал Александра.

– А что будет там? – спросил Антоний, указывая на пустой постамент из черного дерева, инкрустированного эмалью и самоцветами, образующими замысловатые узоры.

– Статуя Клеопатры с моим сыном. Она готовит мне этот дар. Из чистого золота, как она обещает. Так что на улице эту статую ставить нельзя. Предприимчивый люд вмиг растащит ее по кусочкам, – смеясь, сказал Цезарь.

– Когда она прибудет в Рим?

– Я не знаю. Этим ведают боги, как всеми нашими путешествиями, даже последним.

– Когда-нибудь я тоже построю форум, – сказал Октавий.

– Форум Октавия. Амбициозно. Весьма и весьма.

Октавий проводил Цезаря до порога его дома и стал подниматься к дому Филиппа. Идти было трудно. Вскоре он понял, что задыхается. «Сумерки, ночь приближается», – думал Октавий, слушая, как трепетание крылышек дневных птиц сменяется тяжелыми взмахами больших крыльев филинов. Огромное розовое облако нависло над Виминалом, озаренное последними лучами солнца.

«Я замечаю в нем перемены. Он выглядит очень усталым. Но это не физическая усталость. Скорее, он словно бы понимает, что за все усилия его даже не поблагодарят. Что крохотные существа, ползающие у его ног, всегда будут возмущаться его величием и его способностью делать то, чего они даже не надеются сделать. „Как и всеми нашими путешествиями, даже последним“. Почему он так сказал?»

За древними, покрытыми лишайником столбами Мугониевых ворот склон делался еще круче. Октавий остановился передохнуть, прислонившись спиной к одному из столбов. Второй столб, бочкообразный, с утолщенным навершием, напоминал лемура, беглеца из подземного мира. Октавий выпрямился, с трудом прошел еще немного и остановился у узкой улочки, ведущей к Бычьим Головам – самому неприятному кварталу на Палатине.

«Я там родился, когда отец моего отца, печально известный всем неудачник, был еще жив, а мой отец еще не стал его наследником. Потом, не успели мы переехать, умер и он, и матушка выбрала ему в замену Филиппа. Несерьезный человек, у которого на уме одни плотские удовольствия.

А вот Цезарь презирает удовольствия плоти. Не как философию, подобно Катону, просто он не придает им большого значения. Для него мир наполнен вещами, которые надо упорядочить, и только он видит, как это надо сделать. Потому он постоянно задает всем вопросы, во всем разбирается, все анализирует, препарирует, потом соединяет разъятые части в единое целое, но уже лучшее, уже более практичное, если так можно сказать.

Как получилось, что он, самый знатный аристократ, избежал присущих своему классу пороков? Откуда в нем способность заглядывать далеко-далеко? Ответ прост. Цезарь не принадлежит ни к какому сословию. Он вне сословий. Он единственный из тех, кого я знаю или о ком читал, видит как всю гигантскую картину мира, так и любую мельчайшую ее деталь. Я очень хотел бы стать еще одним Цезарем, но у меня нет его ума. Я не универсален. Я не могу писать пьесы, поэмы, произносить блестящие импровизации, проектировать мосты или осадные платформы. Не умею легко формулировать важнейшие из законов, играть на музыкальных инструментах, вести сражения, писать сжатые комментарии, драться со щитом и мечом в первых рядах, путешествовать быстрее ветра и диктовать четырем клеркам сразу. Не могу гениально выполнять и другие – очень многие – вещи, которые ему доступны благодаря уникальности его ума.

Мое здоровье оставляет желать лучшего и может еще ухудшиться – я это вижу, вглядываясь ежедневно в свое лицо. Но я умею планировать, у меня есть интуиция, я быстро думаю и учусь извлекать максимум из тех немногих талантов, которыми обладаю. Если мы с Цезарем и имеем что-то общее, то это абсолютный отказ уступить или сдаться. И может быть, в конечном счете это и есть ключ ко всему.

Как-то, каким-то образом, но я стану таким же великим, как Цезарь».

Он начал подъем на Палатин. Хрупкая фигура постепенно погружалась в темноту, пока не сделалась ее частью. Кошки на Палатине охотились за мышами или выискивали партнеров, перебегая из тени в тень. Старая собака с наполовину оборванным ухом подняла ногу на столб Мугониевых ворот, совершенно не обращая внимания ни на них, ни на удаляющиеся шаги.

Гай Фаберий, служивший Цезарю двадцать лет, был уволен с позором. Цезарь созвал Трибутное собрание и ликвидировал прилюдно таблицы с именами людей, купивших гражданство.

– Эти имена взяты на заметку, и тем, кто их носит, гражданства уже никогда не видать! – сказал он собравшимся. – Гай Фаберий отдал все деньги, полученные незаконным путем, они будут переданы в храм Ромула, бога и покровителя всех истинных римлян. Более того, доля Гая Фаберия в моих военных трофеях будет возвращена в их общую массу для нового распределения.

Цезарь прошел по своей новой ростре, сошел по ступенькам вниз и провел наверх Марка Теренция Варрона.

– Марк Антоний, подойди сюда! – позвал он.

Зная, что сейчас произойдет, хмурый Антоний поднялся на ростру и встал лицом к Варрону. Цезарь сообщил собранию, что Варрон был хорошим другом Помпея Великого, но никогда не участвовал в действиях республиканцев. Сабинский аристократ, большой ученый, он получил обратно документы на свою собственность плюс штраф в один миллион сестерциев, который Цезарь наложил на Антония за причиненные Варрону неприятности. Затем Антонию было велено публично перед ним извиниться.

– Это неважно, – промурлыкала Фульвия, когда Антоний пришел к ней с жалобами. – Женись на мне, и ты сможешь пользоваться моим состоянием, дорогой Антоний. Теперь ты разведен, никаких препятствий нет. Женись на мне!

– Я не хочу быть обязанным женщине! – огрызнулся Антоний.

– Чепуха! – прожурчала она. – А две твои жены?

– Мне их навязали, а тебя – нет. Но Цезарь наконец назначил даты своих триумфов, и я получу мою долю галльских трофеев. Меньше чем через месяц. Тогда я женюсь на тебе.

Лицо его исказила ненависть.

– Столько кампаний! Сначала в Галлии – против всех галльских племен, потом в Египте – против царя Птолемея и царевны Арсинои, потом в Малой Азии – против царя Фарнака и затем в Африке – против царя Юбы! Словно и не было гражданской войны и Цезарь никогда не слышал слова «республиканцы»! Нет, какой фарс! Я готов убить его! Он назначил меня своим заместителем и тем самым лишил выплат за Египет, за Малую Азию и за Африку. Я должен был торчать в Италии, вместо того чтобы с выгодой воевать! А меня поблагодарили? Нет! Он просто плюет на меня!

Вбежала возбужденная нянька.

– Госпожа, госпожа, маленький Курион упал и ушиб голову!

Фульвия ахнула, вскинула руки и выбежала, причитая:

– Ох уж этот ребенок! Он сведет меня в могилу!

Три человека были свидетелями этой довольно неромантичной интермедии: Попликола, Котила и Луций Тиллий Кимбр.

Кимбр вошел в сенат как квестор за год до того, как Цезарь перешел Рубикон, и активно там его поддерживал. В отличие от Антония он надеялся получить долю азиатских и африканских трофеев, но они были ничем по сравнению с выплатами за Галлию. Его пороки дорого ему стоили, его многолетняя дружба с Попликолой и Котилой весьма укрепилась с тех пор, как Антоний возвратился в Италию после Фарсала. С их помощью он очень коротко сошелся и с ним. Чего он не понимал до разыгравшейся сцены, так это глубины ненависти Антония к Цезарю. Да, он, похоже, вполне способен убить!

– Антоний, разве ты не говорил, что обязательно будешь наследником Цезаря? – как бы между прочим поинтересовался Попликола.

– К чему ты спрашиваешь? Я говорю это уже несколько лет.

– Я думаю, Попликола пытается таким способом свести наш разговор к этой теме, – спокойно объяснил Котила. – Ты ведь наследник Цезаря, так?

– Я должен им быть, – просто ответил Антоний. – А кто же?

– Тогда, если ты не хочешь зависеть от Фульвии из любви к ней, почему бы тебе не поискать денег где-то еще? По сравнению с Цезарем Фульвия нищая, – сказал Котила.

Антоний остановился, глаза его налились кровью. Он посмотрел на Котилу.

– Я правильно тебя понял, Котила?

Кимбр спокойно отошел в сторону, чтобы дать им договориться.

– Мы все правильно поняли, – сказал Попликола. – Все, что тебе нужно сделать, чтобы навсегда избавиться от долгов, – это убить Цезаря.

– Квириты, блестящая идея! – Антоний вскинул сжатые кулаки. – И легко осуществимая.

– Кто из нас? – спросил, вновь приблизившись, Кимбр.

– Я сам это сделаю. Я знаю его привычки, – сказал Антоний. – Он работает до восьми, потом ложится и спит четыре часа как убитый. Я смогу перелезть через стену его личного перистиля, проделать все и уйти прежде, чем кто-нибудь узнает, что я там был. Часов в десять ночи. Если будет расследование, мы, все четверо, скажем, что сидели в таверне старого Мурция на Новой улице.

– Когда ты это сделаешь? – спросил Кимбр.

– Сегодня, – весело ответил Антоний. – Пока у меня есть настроение.

– Но он ведь твой близкий родственник, – напомнил Попликола.

Антоний рассмеялся.

– Кто бы говорил, Луций! Ты сам пытался убить собственного отца!

Раздался общий хохот. Когда Фульвия возвратилась, она нашла Антония в отличнейшем настроении.

Далеко за полночь Антоний, Попликола, Котила и Кимбр, пошатываясь, ввалились в таверну старого Мурция и заняли столик в глубине зала под тем предлогом, что там ближе к окну, на случай если кого-нибудь начнет выворачивать. Когда звонок ночного сторожа на Форуме возвестил десятый час ночи, Антоний выскользнул через это окно, а Котила, Кимбр и Попликола сгрудились вокруг стола, продолжая шумную пьяную болтовню, словно их по-прежнему было четверо, а не трое.

Они полагали, что отсутствовать он будет совсем недолго, поскольку Новая улица шла по уступу высотой в тридцать футов. Антонию нужно было только добежать до лестницы Ювелиров, а потом спуститься по ней к Жемчужному портику и тыльной стороне Общественного дома.

Но он возвратился гораздо быстрее и в ярости.

– Невероятно! – задыхаясь, воскликнул он. – Я подошел к стене перистиля, но там были слуги, причем с факелами!

– Он что, завел моду выставлять стражу? – удивленно спросил Кимбр.

– Почем я знаю? – огрызнулся Антоний. – Я впервые пытался пробраться тайком в его дом.

Через два дня Цезарь впервые после своего возвращения созвал сенат в курии Помпея на Марсовом поле, примыкавшей к двору в сто колонн и массивному зданию построенного Помпеем театра. Хотя идти было далековато, сенаторы облегченно вздохнули. Курия Помпея строилась специально для заседаний и могла вместить всех удобно, по рангам. Поскольку она находилась вне померия, ее даже в те дни, когда существовала прежняя курия Гостилия, по большей части использовали для обсуждения предстоящих иноземных кампаний и других вещей, разговор о которых в пределах города считался не очень уместным.

Цезарь уже находился на подиуме, удобно устроившись в курульном кресле. Перед ним стоял складной стол с документами, которые он изучал, с восковыми табличками и прилагавшимся к ним стальным стилем. Он не смотрел на входящих сенаторов, для которых слуги расставляли стулья на соответствующих ярусах. Верхний ярус занимали pedarii – заднескамеечники, не имевшие права на выступление, но могущие голосовать. Средний ярус заполнялся младшими магистратами, а именно обладавшими сенаторским статусом бывшими плебейскими трибунами и эдилами. Нижний передний ярус предназначался для экс-преторов и консуляров.

Только когда Фабий, старший ликтор, слегка тронул его за плечо, Цезарь поднял голову и огляделся. Неплохо на задних скамьях, подумал он. Пока ему удалось назначить только две сотни новых сенаторов, включая трех центурионов, награжденных corona civica. Остальные были отпрысками родов, составлявших костяк восемнадцати старших центурий. Впрочем, среди новичков также замешалось несколько италийцев, и уж совсем немногие, такие как Гай Гельвий Цинна, родились в Италийской Галлии. Представители старинных римских семей, издревле пополнявших ряды почтенных отцов, считали подобные назначения «несуразными». Пущен был слух, что Цезарь наводнил сенат галлами в шароварах и рядовыми легионерами в сапогах. А еще ширилось мнение, что Цезарь намерен сделаться царем Рима. Каждый день с тех пор, как он вернулся из Африки, кто-нибудь спрашивал его, когда наконец восстановят Республику. А Цезарь молчал. Зато Цицерон разглагольствовал о падении исключительности сената, хотя сам являлся вовсе не римлянином, а выскочкой из села. Чем больше ему подобных вливалось в сенат, тем меньше ему представлялось возможным туда возвратиться. Надо же, какой сноб!

Несколько человек, которых Цезарь очень хотел видеть в сенате, сидели в переднем ряду. Оба Мания Эмилия Лепида, отец и сын, Луций Волкатий Тулл-старший, Кальвин, Луций Пизон, Филипп, двое представителей семьи Аппия Клавдия Пульхра. И несколько человек не столь желанных, в том числе Марк Антоний и жених Октавии Гай Клавдий Марцелл-младший. Цицерона, естественно, не было. Цезарь сжал губы. Без сомнения, он слишком занят панегириком в адрес Катона.

Подиум был весь заполнен. Он, Лепид, два консула, шесть преторов, включая верного союзника Авла Гиртия и сына Волкатия Тулла. Грубиян Гай Антоний развалил свою задницу на скамье для плебейских трибунов, в длинной шеренге задов его столь же неинтересных коллег.

«Достаточно», – подумал Цезарь, прикинув, что кворум уже набрался. Он поднялся, накрыл голову складкой тоги, чтобы прочесть молитвы, потом подождал, пока Луций Цезарь определится со знаками, и лишь после этого перешел к делу.

– Сначала печальные новости, почтенные отцы, – сказал он своим обычным, низким голосом. Акустика в курии Помпея была замечательной. – Мне сообщили, что последний из Лициниев Крассов, Марк, младший сын великого консуляра, умер. Его нам будет очень недоставать.

И продолжил с таким видом, словно не знал, что следующая новость должна вызвать сенсацию. Так было проще поддеть их всех на крючок.

– Я должен довести до вашего сведения и еще кое-что. Марк Антоний пытался убить меня. Кое-кто видел, как он пробовал проникнуть в Общественный дом в час, когда, как всем известно, я сплю и в доме нет слуг. Одет он был не для приема – только туника и нож. И способ войти в дом тоже был странноватый – через стену моего личного перистиля.

Антоний сидел, застыв на месте. Как Цезарь узнал? Ведь никто не видел его, никто!

– Я говорю здесь об этом не для того, чтобы возбудить дело в суде. Я просто обращаю ваше внимание на это и хочу сообщить всем, что я не так уж незащищен, как это может казаться. Поэтому те из вас, кто не одобряет меня или мои методы, лучше дважды подумайте, прежде чем решить избавить Рим от тирана. Говорю прямо: я уже видал многое – и по моим заслугам, и по годам. Однако я еще не настолько устал от жизни, чтобы дать ей закончиться от удара убийцы. Избавьтесь от меня, и, уверяю, Рим пострадает гораздо больше, чем Цезарь. Сегодняшнее положение Рима очень похоже на то, когда в нем стал диктатором Луций Корнелий Сулла. Рим нуждается в сильной руке, и в моем лице он эту руку имеет. Когда я проведу все необходимые законы и буду уверен, что Рим не только выживет, но и станет еще более великим, я сложу с себя чрезвычайные полномочия. Однако я этого не сделаю, пока не закончу работу, а на нее может уйти несколько лет. Так что предупреждаю: прекратите пустопорожнюю болтовню о том, чтобы вам возвратили Республику в ее прежней славе. В какой славе? – прогремел он так, что сенаторы подскочили. – Я спрашиваю: в какой такой славе? Не было никакой славы! Была лишь капризная, упрямая, тщеславная группка людей, ревностно защищавших свои привилегии. Привилегию давать коллегам-дельцам возможность поехать в провинцию, чтобы грабить ее. Привилегию иметь один закон для одних и другой закон для других. Привилегию давать должности некомпетентным людям просто потому, что у них известные имена. Привилегию голосовать против законов, которые очень нужны. Привилегию сохранять mos maiorum в форме, удобной для небольшого города-государства, а не для империи мирового масштаба.

Они сидели прямо, с кислыми лицами. Некоторые уже подзабыли, каким громогласным может быть этот Цезарь, насаждая свои идеи. Другие столкнулись с этим впервые.

– Если вы считаете, что все богатство и все привилегии должны принадлежать восемнадцати центуриям Рима, тогда я немного умерю ваш аппетит. Я намерен перестроить наше общество и распределить богатство более равномерно. Я введу законы, способствующие росту третьего и четвертого классов, и улучшу судьбу неимущих, поощряя их уезжать в те места, где они смогут упрочить свое положение. Более того, я проведу проверку необходимости зерновых дотаций. Люди, которые могут купить зерно, больше не будут получать его бесплатно. Сейчас триста тысяч римлян получают дармовое зерно. Я уменьшу это количество вдвое. Я также запрещу освобождать рабов ради права на такую дотацию. Как я это сделаю? Очень просто: в ноябре проведу новую перепись населения. Мои агенты войдут в каждый дом в Риме, в Италии и во всех провинциях. Они соберут горы сведений о жилищных и санитарных условиях, в каких живут люди, об их доходах, о рентах, о грамотности, об умении считать, о преступлениях, о пожарах, о количестве детей, стариков и рабов в каждой семье. Мои агенты будут также спрашивать у неимущих, хотят ли они переселиться в другие земли, в мои будущие колонии. Поскольку сейчас в Риме большой излишек транспортных кораблей, я воспользуюсь ими…

Встал Пизон.

– Любой житель Рима, будь он беден или богат, имеет право получать бесплатно зерно. Я предупреждаю, что буду возражать против любой попытки проверить необходимость дотаций! – громко крикнул он.

– Делай что угодно, Луций Пизон, все равно закон вступит в силу. Я не потерплю возражений! И я не советую тебе возражать – это навредит твоей карьере. Мера справедливая. Почему Рим должен тратить деньги на людей вроде тебя, которые в состоянии купить зерно сами? – грозно спросил Цезарь.

Послышалось бормотание, лица насупились. Прежний, властный, надменный Цезарь вернулся, чтобы всем им отомстить. Однако тоже взволнованные заднескамеечники отнюдь не брюзжали. Они были обязаны Цезарю своим положением и собирались голосовать за все его законопроекты.

– Планируется очень много аграрных законов, – продолжал Цезарь, – но торопиться нет нужды, так что не кипятитесь. Любая земля, которую я куплю в Италии и Италийской Галлии для демобилизованных легионеров, будет оплачена сразу и по полной стоимости. Большинство аграрных законов коснется земель в Испаниях, Галлиях, Греции, Эпире, Иллирии, Македонии, Вифинии, Понте, Новой Африке, Мавретаниях и во владениях Публия Ситтия. В то же время, поскольку некоторые из наших бедняков и легионеров поселятся там, я также начну давать полное гражданство достойным провинциалам, докторам, школьным учителям, ремесленникам и торговцам. Те из них, что живут в Риме, будут причислены к четырем городским трибам, живущих в Италии запишут в районные сельские трибы.