Текст книги "Падение титана, или Октябрьский конь"

Автор книги: Колин Маккалоу

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 64 страниц) [доступный отрывок для чтения: 26 страниц]

3

Из высшего командования республиканцев только Тит Лабиен, оба Помпея и губернатор Аттий Вар достигли Испании.

Причина – Публий Ситтий, работавший на Бокха и Богуда, царей обеих Мавретаний. Узнав о победе Цезаря и падении Тапса, он тут же послал свой флот патрулировать море, а сам вторгся в Нумидию с суши.

Метелл Сципион и Луций Манлий Торкват плыли вдоль африканского побережья. Гней и Секст решили уйти в открытое море и запастись провиантом на Балеарских островах. Лабиен примкнул к ним, во-первых, не доверяя Метеллу Сципиону, а во-вторых, ненавидя его.

Флот Публия Ситтия встретился с жмущимися к побережью судами и атаковал их с такой силой, что захват был неминуем. Подобно Катону, Метелл Сципион и Торкват решили, что лучше самоубийство, чем унижение перед врагом.

Нумидийская легкая конница не могла противостоять Ситтию, который смял ее и безжалостно прошелся по царству Юбы.

Марк Петрей и царь Юба побежали в столицу Юбы Кирту, но нашли ворота запертыми. Жители Кирты в большом страхе перед гневом Цезаря не пустили их в город. Оба укрылись на вилле Юбы, невдалеке от Кирты, и там решились на поединок – самый благородный способ уйти из жизни. Результат был неизбежен: Юба был намного моложе и сильнее Петрея, постаревшего и поседевшего на службе у Помпея Великого. Петрей погиб. Но когда Юба попытался нанести себе смертельный удар, оказалось, что у него слишком короткие руки. Раб подержал меч, и Юба проткнул себя им.

Но самая большая трагедия разыгралась с сыном Луция Цезаря, которого взяли в плен и посадили под домашний арест на вилле под Утикой – дожидаться, пока у Цезаря появится время решить его судьбу. Слуги Цезаря присматривали за ним, а также за дикими животными в клетках, которые обнаружились среди брошенного Метеллом Сципионом добра. Цезарь решил придержать их для игр, которые он непременно хотел устроить в честь покойной Юлии. В свое время злокозненные сенаторы Катон и Агенобарб не разрешили провести в честь ее погребальные игры.

Может быть, сомнительное положение единственного отпрыска рода Юлиев Цезарей, который решился встать на сторону республиканцев, сыграло тут роль, или события спровоцировала его всегдашняя внутренняя неуравновешенность, но, как бы там ни было, вскоре группа легионеров-республиканцев присоединилась к Луцию Цезарю-младшему, захватила виллу и до смерти замучила слуг. Не имея больше человеческого материала, Луций Цезарь-младший стал убивать животных. Легионеры ушли, он остался. Трибун, посланный с проверкой, ужаснулся, найдя его бродящим по залитой кровью вилле. Он то бормотал что-то, то неистовствовал. Как Аякс после падения Трои, он, казалось, считал животных своими врагами.

Цезарь решил, что его надо судить. И, как единственного сына его кузена, публично. Военный суд и другие должны воочию убедиться, что Луций Цезарь-младший лишился рассудка. В ожидании суда преступника заперли на той же вилле, приставив охрану.

Когда солдаты пришли с кандалами, чтобы отвести в них Луция Цезаря в Утику, они нашли его мертвым – но не покончившим с собой. Судьба Публия Веттия! Кто пробрался в узилище и убил его, осталось тайной, но ни один самый младший клерк штата Цезаря не подумал, что Цезарь в этом замешан. Много слухов ходило о новом диктаторе, однако его никогда не обвиняли ни в чем подобном. Цезарь сам, как великий понтифик, провел обряд похорон, а прах послал Луцию, дав объяснения в том объеме, какой Луций, по его мнению, мог воспринять без тяжелых последствий.

Утика тоже была прощена, но Цезарь напомнил тремстам старейшинам, что во время своего первого консульства тринадцать лет назад он провел lex Julia, от которого город очень выиграл. Потом он подвел итог:

– Штраф в двести миллионов сестерциев. Вы будете платить его частями, каждые полгода в течение трех лет. Не мне, жители Утики. Прямо в казну Рима.

Огромный штраф! Восемь тысяч талантов серебра. Но поскольку Утика не могла отрицать, что она помогала республиканцам, а также восхваляла и обожала злейшего врага Цезаря Катона, триста старейшин смиренно выразили согласие.

Что тут поделать, особенно если деньги надо платить прямо в казну? Этот тиран не стремился к личному обогащению.

Республиканцы – владельцы пшеничных латифундий в долинах рек Баграда и Катада тоже пострадали. Цезарь немедленно выставил их имущество на аукцион. А остальные фемеры провинции Африка сделались его клиентами. Цезарь считал это жизненно важным для благополучия Рима – кто знает, что еще может произойти?

Из провинции Африка он пошел в Нумидию, где выставил на аукцион все личное имущество Юбы, прежде чем полностью ликвидировать Нумидию как царство. Восточная часть ее, самая плодородная, вошла в состав провинции Африка как Новая Африка. Публий Ситтий получил приличную территорию, граничащую с Новой Африкой, в личное владение, при условии что он сохранит верность Риму, Цезарю и наследнику Цезаря. Богуд и Бокх получили Западную Нумидию. Но Цезарь заставил царей провести между своими владениями границу.

В последний день мая Цезарь поплыл на Сардинию, оставив в Африке Гая Саллюстия Криспа.

Преодоление дистанции в сто пятьдесят миль заняло двадцать семь дней. Море бушевало, корабль Цезаря дал течь и вынужден был заходить на каждый остров. Его относило то на восток, то на запад. Все это раздражало, и вовсе не по причине морской болезни. Цезаря никогда не мутило в морях. Просто качка была такой, что мешала читать, писать и даже думать.

Наконец добрались до Сардинии. Цезарь увеличил десятину нелояльного к нему острова Сардинии до одной восьмой и наложил отдельный штраф в десять миллионов сестерциев на портовый город Сулки за особенно активное содействие республиканцам.

После второго июля он уже готов был плыть в Остию или Путеолы, в зависимости от того, куда подуют ветры. Но начались экваториальные штормы, причем такие, что ветер, трепавший его корабли на пути к Сардинии, казался нежным зефиром. Цезарь увидел мыс Карали, гавань, и внял просьбам капитана переждать бури там. Они бушевали без перерыва три рыночных интервала, но, по крайней мере, находясь на твердой земле, Цезарь мог не торопясь разобраться в накопившейся корреспонденции.

Но времени на осмысление произошедшего он так и не выкроил до самого отплытия в Остию. Задул юго-западный ветер и понес его прямехонько к устью Тибра.

Война будет длиться, пока Гай Требоний в Дальней Испании не возьмет в плен Лабиена и двух Помпеев, прежде чем они смогут организовать новое сопротивление. Для этого задания нет человека лучше Требония, беда только в том, что эта провинция не желает сотрудничать с ним после грабительского губернаторства Квинта Кассия. Вот неприятность, а, Цезарь? Ты не можешь за все браться сам, а на каждого Гая Требония всегда найдется свой Квинт Кассий. На каждого Кальвина есть свой Антоний.

Испания в руках богов, в данный момент нет смысла думать о ней. Лучше подумай, что до сих пор война идет так, как ты, Цезарь, хочешь. Африка в глазах всех подтверждает Фарсал. Но… так много мертвых! Так много талантливых и способных людей потеряно зря!

А эта история с «Федоном»? Долго Цезарь не мог заставить Статилла выложить ему все. Но намек на то, что он готов отступить от своего обещания послать Статилла к Бруту, сразу развязал тому язык. О, как приятно все же было узнать, что стальная основа Катона имела внутренние пороки! Когда пришло время умирать, он испугался и сначала захотел убедиться, что будет жить вечно. Для этого и перечитал «Федона». Как интересно! Это ведь самое красивое поэтическое сочинение на греческом языке. Но человек, написавший его, говорил лишь то, что слышал. Ни он, ни Сократ, великий философ, не были сильны ни в логике, ни в обосновании своих доводов, ни в здравом смысле. «Федон», «Федр» и другие подобные сочинения полны софистики, а подчас и прямого обмана. В них совершается одно и то же древнее философическое преступление. Каждый делает вывод, лучше всего ему подходящий, тот, какой ему лично нравится, вместо поиска истинной сути. Что касается стоицизма, какая еще философия уже, какой другой кодекс духовного поведения может успешнее породить законченный фанатизм?

В результате Катон не решился совершить самоубийство, предварительно не убедившись, что после смерти он будет жить вечно. И искал подтверждение в «Федоне». Это успокаивает Цезаря, который не жаждет жизни после смерти. Чем может быть смерть, как не вечным сном? Единственное бессмертие, которого человек может когда-либо достигнуть, – это вечно жить в памяти человечества. Конечно, это судьба Цезаря, но Цезарь сделает все, чтобы лишить Катона этого же удела. Не будь Катона, не было бы гражданской войны. «И даже я не могу простить его за нее. Даже Цезарь не может простить ему это».

Ах, но Цезарь становится все более и более одиноким. Вот и Катона уже нет. Нет Бибула, Агенобарба, Лентула Круса, Лентула Спинтера, Афрания, Петрея, Помпея Магна, Куриона. Рим становится городом вдов, а у Цезаря не осталось реальных соперников. Как Цезарь может выделиться без оппозиции, которая заставляла его упрямо шагать к своей цели? Но нет, нет и нет оппозиции легионов.

Легионы Цезаря. Девятый, десятый, двенадцатый, четырнадцатый. Их штандарты тяжелы от наград. Их доля в трофеях достаточна, чтобы рядовые могли обрести статус всадника третьего класса в центуриях, а центурионы – статус второго класса. И все равно они взбунтовались. А почему? Да потому, что остались без дела, без контроля. Именно поэтому они сделались легкой добычей для таких смутьянов, как Авиен. Эти люди внушили им, что они могут диктовать условия своему генералу. Их мятеж прощен, но, что важней, не забыт. Ни один мятежный солдат никогда не получит землю в Италии или полную долю трофеев после триумфа.

После триумфа. Цезарь ждет его вот уж четырнадцать лет, с испанской кампании. Сенат тогда заставил его пересечь померий Рима, чтобы он лично зарегистрировал свою кандидатуру на консульский пост. Это лишило его и полномочий командующего, и триумфа. Но теперь он отметит свой триумф, и это будет триумф, который затмит все триумфы – и Суллы, и Помпея Магна. В этом году. Да, еще в этом. Время есть, ибо Цезарь наконец выправит календарь, правильно разобьет сезоны по месяцам, сделав год трехсотшестидесятипятидневным. А к каждому четвертому по счету году добавит один лишний день, чтобы отныне не было никаких расхождений. Если Цезарь, кроме этого, больше ничего не сделает для Рима, то его имя все равно останется жить в веках.

Вот что такое бессмертие. Только таким оно должно быть. О Катон, как ты жалок с твоим желанием иметь бессмертную душу, с твоим страхом смерти! Чего можно бояться в смерти?

Корабль накренился, задрожал. Ветер менялся, усиливался, стал юго-восточным. Цезарю показалось, что он несет в себе запах Египта, залах Нила – сладковатый, немного зловонный, исходящий от черной земли, напитанной водой после разлива, от незнакомых цветов в чужих садах и от Клеопатры.

Клеопатра. Цезарь скучает по ней, хотя не думал, что будет скучать. Интересно, как выглядит маленький человечек? Тот, что сейчас неотлучно при ней? Она пишет, что он похож на него, но Цезарь смотрит на вещи более объективно. Сын Цезаря, но не римлянин? Вздор. Сыном Цезаря будет римлянин, тот, кого он усыновит в своем завещании. Что ждет Цезаря впереди? Пора, давно пора изъявить свою волю. Но кого выбрать? Ни в чем себя еще не проявившего, никому не известного шестнадцатилетнего юношу или мужчину тридцати семи лет? Боги, дайте время сделать правильный выбор!

Сенат проголосовал за то, чтобы продлить диктаторство Цезаря еще на десять лет, с полномочиями цензора на три года и правом публично высказывать свое мнение относительно кандидатов на должности магистратов. Хорошо получить такое известие перед отъездом из Африки.

Голос шепчет: «Куда ты идешь, Гай Юлий Цезарь? И почему это кажется тебе несущественным? Неужели ты сделал все, что хотел, хотя и не с одобрения конституции? Нет смысла сожалеть о том, что сделано, раз этого нельзя исправить. Даже за миллион золотых корон, украшенных рубинами, изумрудами или океанским жемчугом размером с гальку».

Но без соперников победа ничего не стоит. Без соперников как Цезарь может сиять?

Нет радости в победе, если ты остался один на поле брани.

VI
ТЯЖЕЛЫЕ ВРЕМЕНА, НЕБЛАГОДАРНЫЕ ОБЯЗАННОСТИ
Секстилий (август) – конец декабря 46 г. до P. X

1

Внешний вид Общественного дома если и менялся, то к лучшему. Поначалу это было одноэтажное здание из туфовых блоков с прямоугольными традиционными окнами. Великий понтифик Агенобарб добавил к нему верхний этаж с окнами арочной формы, построенный методом opus incertum и облицованный кирпичом. А великий понтифик Цезарь построил над главными дверями храма фронтон и придал наружной части некрасивого особняка единообразный вид, облицевав его полированным мрамором. Внутри же здание сохраняло свою первозданную красоту, ибо там вот уже семнадцать лет ничего не меняли.

Пора устроить прием, подумал он, наконец-то вернувшись с Сардинии. Надо посоветовать Кальпурнии выступить в роли хозяйки ноябрьского праздника Bona Dea. Раз уж Цезарь-диктатор задерживается в Риме надолго, стоит вызвать сенсацию, наделать шума.

Его апартаменты находились на первом этаже. Спальня, кабинет, комнаты, где жила мать, два служебных помещения, отданных в распоряжение его старшего секретаря Гая Фаберия, который приветствовал хозяина с преувеличенной радостью, но пряча взгляд.

– Ты что, обиделся, что я не взял тебя в Африку? Фаберий, я просто хотел, чтобы ты отдохнул от скитаний, – сказал ему Цезарь.

Фаберий даже подпрыгнул, затряс головой.

– Нет, Цезарь, конечно же, я ничуть не обижен! Я сумел в твое отсутствие проделать большую работу и всласть пообщался с семьей.

– Как они?

– Были счастливы переехать на Авентин. На холме Орбий, к сожалению, уровень жизни понизился.

– Понизился на холме? Отличный каламбур, – заметил Цезарь и больше к этой теме не возвращался, но отметил для себя, что надо бы выяснить, чем встревожен старейший из его приближенных.

Пройдя наверх к жене, он тут же пожалел об этом. У Кальпурнии были гости: вдова Катона, Марция, и дочь Катона, Порция. И почему это женщины выбирают столь странных подруг? Но отступать было поздно. Надо как-то выпутываться. А Кальпурния все хорошеет. В восемнадцать она была просто симпатичной девушкой, застенчивой, тихой. Он хорошо знал, что многолетнее его отсутствие ничего в ней не изменило. Она вела себя скромно, как и всегда. Но к тридцати у нее появилась фигура, и она стала причесываться по-другому, что очень ей шло. Завидев мужа, она осталась спокойной, несмотря на то что ее застали врасплох.

– Цезарь, – сказала она, поднимаясь и подходя к нему для поцелуя.

– Это тот же кот, что я подарил тебе? – спросил он, указывая на пухлый шар рыжеватого меха.

– Да, это Феликс. Он постарел, но здоров.

Цезарь подошел к Марции, взял ее за руку. Порции он дружески улыбнулся.

– Дамы, это печальная встреча. Я многое отдал бы, чтобы она была счастливее.

– Я знаю, – ответила Марция, сморгнув слезы. – Он… он был здоров… перед этим?

– Совершенно здоров. Его все любили, особенно в Утике. Так любили, что дали ему дополнительное имя – Утический. Он был храбрецом, – ответил Цезарь, даже не пытаясь присесть.

– Конечно был! Он ведь Катон! – воскликнула Порция столь же громко и трубно, как это сделал бы ее отец.

Как они похожи! Жаль, что она родилась девочкой, а Марк-младший – мальчиком. Тем не менее она тоже никогда не попросила бы прощения у него. Убежала в Испанию или умерла бы.

– Ты живешь у Филиппа? – спросил он Марцию.

– Сейчас да, – ответила она и вздохнула. – Он хочет, чтобы я снова вышла замуж, но я не хочу.

– Если не хочешь, не выходи. Я поговорю с ним.

– О да, пожалуйста, сделай это! – съязвила Порция. – Ведь ты теперь царь Рима, и все, что ты ни скажешь, будет исполнено!

– Нет, я не царь Рима и не хочу им быть, – спокойно возразил Цезарь. – Это просто любезность с моей стороны, Порция. Как у тебя дела?

– Поскольку Марк Брут купил всю собственность Бибула, я живу в доме Бибула вместе с его младшим сыном.

– Я очень рад, что Брут столь щедр.

Заметив других кошек, Цезарь воспользовался предлогом удрать.

– Тебе они в радость, Кальпурния. А у меня от этих существ слезятся глаза и появляется зуд. Ave, дамы.

И он исчез.

Фаберий положил на стол корреспонденцию. Цезарь, хмурясь, заметил, что на бирке одного из свитков стоит майская дата. Печать Ватия Исаврика. Еще не сломав ее, он уже знал, что ничего хорошего ждать не стоит.

Сирия осталась без губернатора, Цезарь. Твой молодой кузен Секст Юлий Цезарь мертв. Ты, случайно, не встретил некоего Квинта Цецилия Басса, когда проходил через Антиохию в прошлом году? Если нет, я тебе объясню, кто это. Римский всадник, поселившийся в Тире и занявшийся красильным делом после службы у Помпея Магна во время его восточных кампаний. Он бегло говорит на медийском, персидском. Говорят, что у него есть друзья при дворе царя парфян. Конечно, он очень богат и имеет доход не только с продажи тирского пурпура.

Когда ты наложил очень большие штрафы на Антиохию и города финикийского побережья за поддержку республиканцев, это сильно задело Басса. Он поехал в Антиохию и среди военных трибунов сирийского легиона нашел несколько старых друзей, служивших вместе с ним у Помпея. Губернатору Сексту Цезарю сказали, что ты умер в провинции Африка и что сирийский легион волнуется. Он собрал легион с намерением успокоить волнения, но солдаты убили его и объявили Басса своим командиром.

Басс же провозгласил себя новым губернатором Сирии, и все твои клиенты и сторонники, проживавшие в Северной Сирии, убежали в Киликию. Я, находясь в то время в Тарсе у Квинта Филиппа, не сумел быстро что-либо предпринять. Лишь отправил письмо Марку Лепиду в Рим и попросил его как можно скорее послать в Сирию губернатора. Согласно ответу, на этот пост назначен Квинт Корнифиций. Он должен справиться с ситуацией. Он и Ватиний блестяще провели иллирийскую кампанию в прошлом году.

Однако Басс не унимается. Он направился в Антиохию, которая закрыла ворота и отказалась впустить его. Тогда наш торговец пурпуром пошел в Апамею. В ответ на щедрые посулы коммерческого плана Апамея встала на его сторону. Басс вошел в город и остается там, провозгласив его столицей Сирии.

Цезарь, он наделает много бед. Он определенно связан с парфянами и заключил союз с новым царем скенитских арабов, неким Алкавдонием, который, оказывается, был с Абгаром, когда тот поймал Марка Красса в ловушку при Каррах. Теперь Алкавдоний и Басс усиленно набирают солдат для новой сирийской армии. Я думаю, что парфяне готовят вторжение и что эта новая сирийская армия присоединится к ним, чтобы выступить против Рима в Киликии и провинции Азия.

В ответ мы с Квинтом Филиппом также набираем войска. А еще послали предупреждения царям-клиентам.

В Южной Сирии пока спокойно. Твой друг Антипатр зорко следит, чтобы евреи не ввязывались в авантюры Басса, а сам послал к царице Клеопатре в Египет за людьми, оружием и едой. Так что восстановление и укрепление стен Иерусалима может оказаться намного более важной и своевременной акцией, чем ты это предполагал.

Парфяне устраивают набеги по всему Евфрату, но территория скенитских арабов ничуть не страдает. Ты, возможно, надеялся, что в восточной области Нашего моря будет царить долгий мир, но все оказалось не так. И я вообще сомневаюсь, что Рим когда-нибудь сможет надеяться на долговременное затишье в любой части своей империи. Всегда кто-то жаждет отнять у него что-нибудь.

Бедный молодой Секст, внук дяди Цезаря Секста! Эту ветвь рода – старейшую ветвь – обошло знаменитое везение Цезарей. Прежние Юлии Цезари имели в обиходе три имени – Секст, Гай и Луций. Первого сына нарекали Секстом, второго Гаем и третьего Луцием. Согласно этому, его собственный отец был вторым сыном в семье, и только брак старшей сестры отца со сказочно богатым новым римлянином Гаем Марием дал ему деньги, чтобы остаться в сенате и подняться по общественной лестнице к должностям старших магистратов. Младшая сестра отца вышла замуж за Суллу, так что Цезарь мог по праву считаться племянником и Мария, и Суллы. Как показало время, весьма удобная вещь!

Старший брат отца, Секст, умер первым от воспаления легких во время очень холодной зимней кампании в Италийской гражданской войне. Легкие! Вдруг Цезарь вспомнил, где он раньше видел нечто замеченное им у молодого Гая Октавия. Дядя Секст! Октавий очень похож на него, такой же узкогрудый. Не было времени поговорить с Хапд-эфане, зато теперь он может сказать целителю гораздо больше. Дядя Секст страдал хрипами и раз в год ездил на «огненные поля» за Путеолами, где вдыхал пары серы, бьющие из земли вместе с брызгами лавы и языками огня. Он вспомнил, как отец говорил, что такие хрипы возникают время от времени у кого-нибудь из Юлиев Цезарей, что это наследственная черта. Неужели же эту болезнь унаследовал и молодой Гай Октавий? Может быть, поэтому парень не может регулярно тренироваться на Марсовом поле?

Цезарь позвал Хапд-эфане.

– Трог хорошо тебя устроил, Хапд-эфане?

– Да, Цезарь. Красивые гостевые покои с видом на большой перистиль. У меня есть место, где хранить мои травы и инструменты. Трог также нашел мне ученика. Мне нравится этот дом, мне нравится Римский Форум – за его старость.

– Расскажи мне о хрипах.

– А-а! – воскликнул жрец-врач, черные глаза его расширились. – Ты имеешь в виду хрипы, когда больной дышит?

– Да.

– Но – когда выдыхает или вдыхает?

Цезарь попробовал сымитировать.

– При выдохе, определенно.

– Да, мне они известны. Когда нет ветра и сухо, а по сезону не весна и не осень, больной чувствует себя хорошо, если его не беспокоит какая-нибудь неприятность и он не волнуется. Но когда воздух полон пыльцы, или мельчайших кусочков соломы, или пыли, или вокруг слишком влажно, больному становится трудно дышать. Если он будет продолжать находиться в такой обстановке, у него начинаются хрипы, он кашляет до рвоты, почти задыхается. Иногда умирает.

– У моего дяди Секста была такая болезнь. И он умер, но явно от воспаления легких, после переохлаждения. Наш семейный врач, как я помню, называл это одышкой, – сказал Цезарь.

– Нет, это не одышка. Одышка скорее постоянная борьба за дыхание, а не прерывающаяся, – твердо сказал Хапд-эфане.

– Эта прерывающаяся неодышка может быть наследственной?

– О да. Греки зовут ее астмой.

– Как лучше всего лечить ее, Хапд-эфане?

– Конечно, не так, как лечат ее греки, Цезарь! Они прописывают кровопускание, слабительное, горячие припарки, настойку гидромеля с иссопом и лепешки из гальбана и скипидара. Последние два средства могут немного помочь, признаю. Но в египетской медицине сказано, что астматики очень чувствительные люди. Они принимают близко к сердцу то, на что другие и внимания не обратят. Мы лечим приступы парами серы, но прежде всего мы стараемся предотвращать эти приступы. Советуем больному избегать дышать пылью, не бывать там, где есть солома или сухая трава, держаться подальше от шерсти или меха, пыльцы цветов и морских испарений, – перечислил Хапд-эфане.

– Это на всю жизнь?

– Во многих случаях да, Цезарь, но не всегда. Дети иногда выздоравливают. Гармоничная домашняя обстановка и общее спокойствие помогают.

– Благодарю, Хапд-эфане.

Его беспокойство по поводу состояния здоровья Гая Октавия частично улеглось, хотя возникали проблемы. Мальчика нельзя подпускать к мулам и лошадям. Да, их избегал и дядя Секст! И военные тренировки практически невозможны, а ведь для мужчины, желающего стать консулом, они абсолютно необходимы. Правда, Брут обошелся без них! Но его род слишком влиятелен, богат славными предками, а его состояние столь велико, что ни один коллега или кто-либо равный ему не решится неделикатно намекнуть, что у него напрочь отсутствует боевой дух. А у Октавия нет внушительных предков со стороны отца, и Юлий он лишь по женской линии, что, естественно, не отражается в его имени. Бедняжка! Его путь к консульству будет трудным, может быть, непреодолимым. Если он доживет до той поры.

Цезарь поднялся, заходил по комнате, испытывая горькое разочарование. Казалось, не было шанса сделать Гая Октавия своим наследником. Остается Марк Антоний – какая ужасная перспектива!

Луций Марций Филипп прислал приглашение отобедать в его просторном доме на Палатине: «…чтобы отпраздновать твое возвращение в Рим!» Очень вежливая записка.

Проклиная потерю времени, но зная, что семейная этика требует принять приглашение, Цезарь и Кальпурния в девятом часу прибыли к Филиппу и с удивлением обнаружили, что оказались единственными гостями. Имея столовую, способную вместить шесть пиршественных кушеток, Филипп обычно созывал много гостей. Но не сегодня. Тревожащий знак. Цезарь скинул тогу, убедился, что редкие волосы аккуратно лежат (он отращивал их на затылке, зачесывал на лоб и в торжественных случаях прижимал венком), после чего отдал себя заботам слуги. Тот принес таз с водой, чтобы омыть гостю ноги. Естественно, ему предоставили locus consularis, почетное место на собственном ложе Филиппа. Сам Филипп устроился между ним и молодым Гаем Октавием. Старший сын его почему-то отсутствовал. Может быть, именно потому Цезарь и почувствовал, что что-то не так? Неужели он приглашен, чтобы узнать, что Филипп разводится со своей женой из-за ее шашней с собственным пасынком? Нет-нет, конечно нет! Такие новости не сообщают за званым обедом в присутствии той же жены. Марция, кстати, тоже отсутствует. Только Атия и ее дочь Октавия присоединились к Кальпурнии, заняв три стула напротив единственного стола, придвинутого к ложу.

Кальпурния выглядит просто великолепно. Платье цвета лазурита прекрасно гармонирует с цветом ее глаз. У рукавов новый фасон: от плеча до кисти разрез, скрепленный в нескольких местах маленькими драгоценными камнями. Атия в чем-то светло-лиловом, удачно подчеркивающем ее красоту, а юная барышня выбрала бледно-розовый цвет. Ох, как она походит на брата! Та же копна вьющихся золотистых волос, тот же овал лица, высокие скулы, нос, чуть приподнятый на конце. Только глаза другие – чистый аквамарин.

Когда Цезарь улыбнулся Октавии, она улыбнулась в ответ, показав великолепные зубы и ямочку на правой щеке. Их взгляды встретились, и у Цезаря перехватило дыхание. Тетушка Юлия! Ласковая, мирная, она смотрела на него, обдавая теплом его душу. «Вторая тетушка Юлия! Я подарю этой девочке флакон любимых ее духов и, когда она ими надушится, порадуюсь еще раз. Эта малышка будет покорять всех, кто встретится ей, она просто перл, и бесценный». Он перевел взгляд на юношу и увидел в его глазах безграничное восхищение. О, он обожает свою сестру!

Обед соответствовал нормам Филиппа и включал его знаменитое угощение – однородную желтоватую массу, сливки, взбитые с медом и яйцами. Их доставляли галопом с самой высокой италийской горы в бочонке, засыпанном снегом и солью. Брат и сестра с удовольствием черпали ложками холодную, тающую на глазах массу, равно как и Кальпурния, и Филипп. Цезарь отказался, и Атия тоже.

– Яйца со сливками, – я просто не хочу рисковать, дядя Гай, – нервно засмеялась она. – Вот, попробуй клубнику.

– Для Филиппа не имеет значения, сезон или не сезон, – вежливо сказал Цезарь, еще больше заинтригованный предчувствием чего-то нехорошего, веявшего в воздухе. Он откинулся на валик ложа и насмешливо взглянул на Филиппа, вскинув светлую бровь. – Для такого обеда должна быть какая-то причина. Просвети меня.

– Как было сказано в моей записке, мне просто хочется отпраздновать твое возвращение в Рим. Но признаюсь, есть еще кое-что, – спокойно ответил Филипп.

Цезарь оживился.

– Поскольку мой внучатый племянник лишь восемь месяцев назад стал совершеннолетним, это не может касаться его. Видимо, дело в моей внучатой племяннице. Она что, помолвлена?

– Да, – ответил Филипп.

– А где же будущий муж?

– В Этрурии, в своих поместьях.

– Можно узнать его имя?

– Гай Клавдий Марцелл-младший, – не задумываясь, сообщил Филипп.

– Младший.

– Ну конечно младший, не старший. Ведь старший все еще за границей, поскольку он не прощен.

– А младший, значит, прощен?

– Раз он ничего не сделал и оставался в Италии, почему ему нужно прощение? – раздраженно спросил Филипп.

– Потому что он был старшим консулом, когда я перешел Рубикон, и не попытался убедить Помпея Магна и boni договориться со мной.

– Да ладно, Цезарь, ты же знаешь, что он был болен! Лентул Крус выполнял всю работу, хотя как у младшего консула у него не было фасций на январь. Сразу после принятия клятвы Марцелл-младший слег в постель и оставался в ней несколько месяцев. Никто из врачей не мог определить, чем он болеет, так что я лично считаю это уловкой, способом избежать недовольства его намного более воинственных братьев, родного и двоюродного.

– Ты хочешь сказать, что он трус?

– Нет, не трус! О, Цезарь, иногда ты слишком уж въедлив! Марцелл-младший просто осторожный человек, сумевший в свое время понять, что тебя нельзя победить. Для любого человека не позор хитрить со своими менее проницательными родичами, – сказал Филипп, состроив гримасу. – Родня порой доставляет нам множество неудобств. Посмотри на меня, с моей матушкой Паллой и сводным братцем, пытавшимся убить собственного отца! Не говоря уже о моем отце, который постоянно хитрил и лавировал. Вот почему я стал эпикурейцем и остаюсь нейтральным в политике. И посмотри на себя, с твоим Марком Антонием!

Филипп нахмурился, сжал кулаки, потом с усилием расслабился.

– После Фарсала Марцелл-младший поправился и с тех пор, как ты уехал в Африку, исправно посещал сенат. Даже Антоний ничего не имел против. А Лепид только приветствовал это.

Выражение лица Цезаря осталось прежним, взгляд не потеплел.

– Тебе нравится предстоящий союз, Октавия? – спросил он, глядя на нее и вспоминая, что тетушка Юлия выходила за Гая Мария с чувством самопожертвования, хотя тот нравился ей.

Октавия вздрогнула.

– Да, нравится, дядя Гай.

– Ты сама настояла на этом союзе?

– Я не имею права на чем-то настаивать, – сказала она, бледнея.

– Ты знакома с этим сорокапятилетним мужчиной?

– Да, дядя Гай.

– И ты хочешь быть его женой?

– Да, дядя Гай.

– Есть ли кто-то, за кого ты охотнее вышла бы замуж?

– Нет, дядя Гай, – прошептала она.

– Ты говоришь мне правду?

Она подняла на него огромные испуганные глаза. Ее лицо стало пепельно-белым.

– Да, дядя Гай.

– В таком случае, – сказал Цезарь, кладя на стол ягоды, – мои поздравления, Октавия. Однако, как великий понтифик, я запрещаю брак confarreatio. Брак будет обычным, и ты сохранишь за собой право распоряжаться своим приданым.