Текст книги "Полночь в Часовом тупике"

Автор книги: Клод Изнер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

В коридоре раздался какой-то шорох. А вдруг это они?

Он приоткрыл дверь, чтобы иметь возможность следить за жизнью обитателей шестого этажа. Это была вотчина слуг и уборщиц, которую посещали к тому же продавцы поддельных духов и дешевых побрякушек, гадалка с картами и попугаем и даже один известный писатель, который по ночам сочинял рифмованные поздравления ко всяким памятным датам и юбилеям. Рафаэль Субран потерся в узком коридоре, намозолил глаза всем и каждому и завел многообещающее знакомство с очаровательной субреткой по имени Антуанетта, которую потом обещал себе обязательно заволочь в постель. Затем закрылся у себя, ожидая, когда уже можно будет отправиться в театр.

– Поднимут шум? Станут бить в колокола? Что-то не слышно… – пробормотал Луи Барнав.

Он сидел в «Бускара» на своем обычном месте, за столом под прямым углом к стойке. Вооружившись ножницами и клеем он пытался собрать коллаж из цветного картона, изображающий астрономические часы на Страсбургском соборе. Он отложил в сторону башенку с разновесами и сконцентрировался на круге с днями и соответствующими им небесными телами-покровителями. Солнце – воскресенье, Луна – понедельник, Марс – вторник, Меркурий – среда, Юпитер – четверг, Венера – пятница и, наконец, его любимец Сатурн, запечатленный в момент, когда он пожирает своих детей; самый прекрасный символ времени, истребляющего все, что им создано.

– Что ты тут мастеришь, Барнав? – поинтересовался какой-то оборванный пьянчужка.

– Слушай, оставь меня в покое! И не вздумай поставить свою жирную кружку на мои картинки. Мне нужно поставить четыре возраста жизни перед смертью, которая отсчитывает часы, ни на миг не останавливаясь, а главное, важно, чтобы я не забыл песочные часы. Песочные часы ой как важны!

– Ничего такого отвратительного в смерти нет, – заметил гарсон из-за стойки. – Ты нажрался, Барнав.

– У меня с утра капли во рту не было, ей-богу! Чтобы собрать это произведение искусства, необходимо, чтобы руки не дрожали. Ты, халдей, иди сюда, покажу тебе, кто я есть! Вот дерьмо! Народу здесь слишком много, пожалуй, я свалю. Ну, скоро вы перестанете чесать языками, старые дураки!

– Какой ты невежливый, Барнав.

Луи Барнав старательно собрал разные части своего макета, положил их в картонную папку для рисунков, которую нашел в помойке у какого-то художника-пачкуна, и вышел из бистро.

Он поднялся по переплетению улочек, обрамленных палисадниками и веревками, на которых сушилось белье, присел на изъеденную червями деревянную ступеньку. Открывающийся вид сверху – голубые, серые, лиловые крыши, мягкие цвета, словно переливающиеся друг в друга, – как-то успокоил его. Потрескавшиеся стены и расшатанные непогодой каркасы с торчащей железной арматурой придавали этим лачугам вид одновременно таинственный и печальный. Над водосточными канавами поднимался теплый парок. Тощие псы делили территорию. Луи Барнав положил на язык ментоловую конфетку, обнаруженную в глубине кармана, нагнулся, подобрал с тротуара газету и погрузился в чтение.

«Ни хрена себе! Нет, это мне снится! Обвинить Фермена Кабриера в двух утонченнейших убийствах! Посчитать его способным создать вокруг двух этих жмуриков ребус, связанный с Сатурном? Его, чокнутого, упавшего с Луны простака? Что за кретин написал эту статью, да я заставлю его съесть свой поганый листок без соли!»

Луи Барнав вскочил, его трясло от злости.

– Сатурн! Да он ни черта не смыслит ни в Сатурне, ни в его кольцах, этот пачкун недоделанный! – бубнил он, с трудом карабкаясь по лестницам Холма. – Если он и заслуживает кольца, то только в нос, как медведь на ярмарке! Как будто он сечет в мифах и знает, что Кронос проглотил камень, который ему дала его женушка. Эту чертову бабу ее сынуля Зевс пристроил в Дельфах, где греки устроили гадательный комбинат! Фермена это увлекает не больше, чем халдея в «Бускара» теорема Пифагора! До чего ж тупые эти легавые! Принять за убийцу фантазера, который рисует крокодилов, танцующих польку-бабочку – а почему тогда не мазурку? Я-то все знаю!»

Его проход сквозь заросли за бараками произвел немало шума. Курицы заквохтали, осел заревел жалобным голосом, старушка в ужасе выронила котелок, который надраивала на заднем дворе. Мальчик в мятых штанах, сосредоточенно ковыряющийся в носу, уставился на выскочившее из кустов чучело в коричневом плаще. Луи Барнав резко затормозил.

– Тебе помочь? – поинтересовался он у мальчика, демонстрируя корявый палец.

Мальчик испуганно заслонил лицо рукой.

– К твоему сведению, сопляк, время не склоняется перед нами, это мы склоняемся перед временем! – провозгласил он, неожиданно смягчившись.

Вконец обалдевший мальчонка нашел в себе силы поднять голову и опасливо принял предложенный леденец.

А старик уже удалялся, размахивая руками. Перед зданием Сакре-Кёр он плюнул на вывеску ресторана «Убежище Святого Жозефа» и высунул язык, обращаясь к облупившейся стене, в которой еще сохранились дырки от пуль после казни генералов Тома и Леконта, которых расстреляли коммунары 18 марта 1871 года.

На улице Мон-Сени он приклонил колено перед покосившейся халупой, где более шестидесяти лет назад жил Гектор Берлиоз[41]41
  Гектор Берлиоз (1803–1869) – французский композитор и дирижер.


[Закрыть], и промурлыкал Dies irae, пятую тему «Фантастической симфонии», единственное классическое произведение, которое было ему известно, а затем продолжил свой бессмысленный поход.

Луч солнца, промелькнувший между тучами, сверкнул на лезвии ножа.

Глава десятая

Воскресенье, 5 ноября

Кларисса Лостанж закрылась в туалетной комнате и, набрав полный рот шпилек, начала энергично расчесывать длинные седеющие волосы. Соорудив на голове монументальный пучок, она кинула триумфальный взгляд в зеркало, украшенное золочеными ангелочками. Эта полненькая, общительная, ухоженная сорокалетняя женщина с первого взгляда внушала доверие и симпатию. Но если кто-то пытался злоупотребить расположением этой благородной души, он напарывался на когти пантеры, пригвождающие его к земле, и несчастному оставалось одно: спасать свою шкуру.

Кларисса Лостанж жила на бульваре Бурдон, на втором этаже, выходящем на улицу, в красивой квартирке, которую она получила по завещанию от умершего десять лет назад супруга. Весь шик ее жилища состоял главным образом в огромном количестве расставленных там и сям дорогостоящих безделушек. Так бы она и осталась одинокой, если бы жизнь не вынудила младшего братца воспользоваться ее гостеприимством.

Непросто было Эзебу Турвилю осмелиться и попросить сестру приютить его! Его активное участие в забастовке почтальонов в центральном отделении связи Парижа на улице Лувра 18 мая прошлого года лишило его работы и средств к существованию, а соответственно и жилья – а все потому, что он и его коллеги впервые в истории почты потребовали злополучного повышения зарплаты. По приказу заместителя госсекретаря по делам почты и телеграфа Леона Мужо разносить почту были отправлены солдаты регулярной армии. За этим последовало двадцать семь увольнений. Среди уволенных оказался и Эзеб Турвиль.

С одной стороны, он был благодарен сестре за то, что она взяла его на содержание, с другой – его больно ранили ее язвительные замечания. Хлебом не корми, дай поворчать на него: не сумел достойно пройти по жизни, даже такую жалкую работу глупейшим образом профукал, даже жениться и то не сумел, но это и к лучшему, потому что как такому семью содержать… Он же не собирался повесить на нее еще и своих детишек? А ну да, конечно, она же забыла эту Анаис, тоже мне штучка-дрючка, телефонисточка, дала ему отставку сразу, как его выкинули с работы, не церемонилась! После этого потока критики Кларисса переходила к самовосхвалениям. Она обожала определения типа: «я была бы лучшей в мире матерью, если бы Бог даровал мне детей», «добрейшая из сестер», «лучшая из домохозяек». Если вдруг Эзеб перебивал ее робким вопросом, она отвечала ему издевательским замечанием. Но если она о чем-то спрашивала брата, она никогда не слушала его ответ и вновь принималась за свою канитель.

Эзеб Турвиль был узником в ее доме. Каждый вечер сестра окидывала его насмешливым взглядом и демонстративно опускала ключи в китайскую вазу. Это был ритуал, смысл которого состоял в следующем: если он хочет уйти, он должен получить ее разрешение – или отказ. Эзеб Турвиль легко разгадывал ее мысли: «Ты думаешь, что ты свободен, дорогой Эзеб. Но у тебя нет ни одного шанса». На ее миловидном лице читалась ирония.

Но Эзебу было не до смеха. Он обходился без табака, без аперитива, без газет, без игры на скачках – и чах на глазах. До этой проклятой забастовки каждое воскресенье с утра он отправлялся в Лоншан, если скачки не переносили в Отей или в Круа де Берни. Он садился на поезд в толпе простолюдинов, конюхов, букмекеров и карманников. В пролетки, почтовые кареты, ландо и фиакры загружались совершенные джентльмены и истинные леди. Ему нравилась эта лихорадочная взвинченность и взбудораженность, он сравнивал ее с атмосферой в казино. Эзеб Турвиль редко выигрывал, но когда это случалось, он мог подарить Анаис какой-нибудь подарочек, чтобы больше привязать ее к себе. А какое удовольствие смотреть на парад жокеев и лошадей перед трибунами, чувствовать, как сердце трепещет в ожидании старта! Но теперь шиш с маслом. Он – приемыш, без единого су в кармане, его держат у себя из милости. Однако хитростью ему удалось сохранить в теплом местечке под подкладкой пальто 20 франков, остаток его последней выплаты. После его переезда к сестре он засунул поглубже гордость и тщеславие и наблюдал за жизнью бульвара через стекло из закрытого окна.

В этот день Эзеб Турвиль проснулся в дурном настроении. Он чувствовал настоятельную необходимость вдохнуть аромат большого города. Просто хоть ненадолго сбежать от этой гарпии, которая поджаривает его на медленном огне. В конце концов, чем он рискует? Сестрица будет нудно его отчитывать? Ну, потерпит, что делать. Пытаясь разлепить тяжелые ото сна веки, он вспомнил, что сегодня придет новая служанка – вот уже третья за полгода. Ну, значит, благоприятный момент для бегства настал!

Он поспешно оделся. Прислонившись ухом к дверному косяку, он услышал шум шагов, суету, приглушенные голоса. Консьерж тащил в коридор вещи, сестра водила служанку по комнатам и показывала объем работ.

– Вот ваша комната, – услышал он ее голос.

Эзеб Турвиль не смог сдержать смех. Так называемая комната представляла собой узкий проход, освещаемый окошком, выходящим на кухню, в котором стояла железная кровать с двумя плоскими матрасами, соломенным стулом и разломанным шкафом.

– Не будем терять времени, деточка, растапливайте печку, – холодно указала сестра. – Вам следует думать только о работе, а не о романах про розовую водичку и прочих глупостях! Чтение портит зрение, и потом бьется посуда!

Эзеб Турвиль воспользовался суматохой, незаметно открыл задвижку и проник в гостиную. Быстро перевернул вазу, схватил ключи и заодно спрятал в карман маленькую фарфоровую статуэтку. Он продаст ее старьевщику на улице Алигр.

«Честность, конечно, прежде всего, но исключение только подтверждает правило», – подумал он без тени угрызений совести.

– Идите посмотрите, где хранятся половые тряпки, метелки и швабра. И я категорически запрещаю вам открывать окна! А то недолго и насморк подхватить.

– Да, мадам.

В три бесшумных прыжка Эзеб добрался до входной двери.

– Чтобы накрыть на стол, вы будете надевать белый передник. Что это вы так вырядились! Шапочка – какое-то уродство, и платье вам тесновато, похоже! Я пойду проверю ваш чемодан.

– Хорошо, мадам.

Ура, свобода! Эзеб Турвиль, ликуя, проскользнул на лестницу, оставив дома сестрицу и ее рабыню.

Когда он добрался до площади Бастилии, то по-прежнему радовался, что удрал от своей тюремщицы. Она разбудила воспоминания об Анаис, и, естественно, первый же омнибус привез его именно к ней. Салон был полупустой, он заметил место в глубине, у окна. Уже собрался сесть, как вдруг омнибус тряхнуло и он уткнулся в могучую грудь полной дамы, которая тут же заверещала:

– Маньяк! Сатир! Ну надо же так!

– Извините, пожалуйста, – пробормотал он, поймав заговорщицкий взгляд одного из пассажиров.

Опустив голову, он дотащился на подгибающихся ногах к лестнице империала. Смутно ощутил чье-то присутствие рядом и уставился в окно на бульвар.

– Ваш билетик, пожалуйста!

Эзеб Турвиль подскочил. С огромным трудом он извлек монетку из-под подкладки редингота, извинился перед флегматичным кондуктором и попросил билет в одну сторону до станции Жавель.

Дорога через весь Париж заняла у него больше часа, за это время он тщетно пытался собрать мысли в кучу, но его жизненная ситуация казалась совершенно безвыходной. Он вышел неподалеку от улицы Гутенберга и устремился к зданию из стекла и бетона. Там был расположен центр телефонных служб. Человек, сидящий рядом с ним, обогнал его, посмотрел ему вслед и встал под навес остановки омнибуса.

Руководительницы узнали Эзеба, удивились, что его давно не было видно, и разрешили пройти в один из прямоугольных залов, где в середине сидели телефонные барышни.

Анаис, худенькая шатенка с невыразительным лицом, в алюминиевых наушниках, была занята тем, что втыкала штекер с двойным шнуром в гнездо, соответствующее одному из восьмидесяти абонентов, с которыми она работала (всего телефонная станция обслуживала шесть тысяч номеров). Затем она устанавливала связь с одним из надлежащих номеров – например, Ваграм или Опера, и затем нужно было следить за тем, чтобы отсоединиться. Операция занимала довольно много времени. Благодаря Анаис Эзеб узнал, почему телефонные номера составлены из пяти цифр. Например, в номере 134 – 28 единица была номером телефонной станции, а двадцать восемь – номером абонента, зарегистрированного в тридцать четвертой сотне. Эзеб оценил удобство и практичность этой системы. И он гордился, что такая умная женщина, как Анаис, обращает на него внимание.

Он коснулся ее плеча и снял с нее наушники.

– Ох, откуда ты явился? Я уж решила, что ты в Америку эмигрировал. Слушай, у меня нет времени болтать!

Она поправила на голове наушники. Он снова тронул ее за плечо.

– Мадам Дюпре сказала мне, что твоя соседка справа могла бы тебя заменить на некоторое время.

– Что? Я слышу только какое-то кудахтанье.

– Ну сними же эту штуку.

Она нехотя встала и прошла с ним в конец зала, где стояли руководительницы.

– Я не виноват, я же безработный, а кроме того, у меня неприятности, но я так скучаю по тебе, я был бы счастлив, если бы мы вновь начали общаться…

Она высокомерно задрала нос.

– Ну, мы здесь люди простые, забастовками не развлекаемся. Я зарабатываю десять франков в день, у меня сто пятьдесят восемь рабочих дней в год, это привилегированная позиция, даже если раз в неделю я должна пахать с семи утра до девяти вечера. Раз в две недели мне будут повышать зарплату на сто франков, до того момента, когда ежемесячно буду получать тысяча восемьсот франков, и меня ждет хорошая пенсия. А ты катишься вниз по наклонной, ты просто нуль!

– Да я выберусь из этой ямы, клянусь тебе, и мы сможем…

– Хватит! Я сыта по горло обещаниями! Хочется чего-то конкретного. Вот Эрве платежеспособен, у него есть перспективы…

Она повернулась к нему спиной и проследовала на свое место.

Когда Эзеб Турвиль, сгорбившись, вышел из здания телефонной станции, расстроенный донельзя, некто на остановке подумал сперва, что к нему просто было бы подойти, если бы не внезапное появление грузовика, который встал посреди улицы Гутенберга, преградив путь. Когда бывший почтальон вновь показался в поле зрения, он уже карабкался в омнибус. Видимо, его одолевала охота к перемене мест. Но прочь сомнения, нужно за ним проследить. Новый экипаж повез их в первый округ, к отелю Почты, который помещался в большом квадратном здании между улицей Лувра и улицей Этьена Марселя. Торчать на улице уже невыносимо. Холодно, вот-вот пойдет снег. К счастью, будочка находится прямо у выезда тильбюри[42]42
  Тильбюри – легкая открытая карета.


[Закрыть] и почтовых фургонов, так что все хорошо видно.

Решетки, которые в других почтовых отделениях отделяли кабинеты от посетителей, здесь были сняты, поэтому пообщаться со служащими стало гораздо проще. Просторный и светлый главный зал выглядел уютно и гостеприимно, для клиентов были предоставлены специальные столы и скамейки, чтобы они могли спокойно написать письма и разобраться с прочей корреспонденцией.

Эзеб направился к окошечку кассы, где сотрудница заклеивала конверты с помощью специального аппарата Дагена.

– Здравствуйте, Мартина, а Жерар здесь?

– Ты здесь! Ну-ка сделайся незаметным, не то тебя выкинут отсюда, если увидит кто-то из главных, он скажет, что ты пришел баламутить народ, и сожрет тебя с острым соусом.

– Так Жерар-то где?

– Там, внутри, возле пневматических аппаратов.

Пневматические аппараты – трубы с контейнерами, перемещающимися с помощью потока воздуха – были новым изобретением, восхитившим в свое время Эзеба. Сеть этих труб, помещенных в желоба, соединяла почтовые отделения. Он представил себя крохотным, летящим под землей со скоростью шестьсот метров в минуту. Уж тогда Кларисса его точно не поймает.

– Так, значит, из меня сделали козла отпущения? – спросил он своего друга, который в этот момент закладывал кипу писем в контейнер.

Вот уже четверть часа человек в тени остановки наблюдал за дверями здания, выглядывая Эзеба Турвиля среди непрерывного потока лиц.

А вот и он, под ручку с каким-то приятелем. Человек, следивший за Эзебом, безнадежно махнул рукой. Вот уже два раза подряд его план срывался, ничего не выходит, нужно с этим смириться. В этом деле следует проявить особенное проворство. Будет непросто. Но все получится, это точно.

Стоящие один впритирку к другому шале, в которых не было ничего швейцарского, теснились вдоль улицы Коленкур, их лестницы мелькали сквозь заросли кустов. Деревья, даже сухие, успокаивали страх Луи Барнава. В предыдущую ночь он не нарушил его покой своим присутствием, и целительный сон охватил его, без обычных кошмаров. Из тумана появлялся клинок, лезвие тянулось к нему, медленно погружалось в его горло. Он пытался закричать, но просыпался в поту, с пересохшим горлом. Он прошел рощицу, где карикатурист Шарль Леандр иногда организовывал какую-нибудь бучу. Жители протестовали против этой охоты на бродячих котов, улиток или черепах, которая обычно сопровождалась звуками рога и взрывами холостых безобидных выстрелов.

Луи Барнав дошел до сетки, которая огораживает Холм. На улице Корто он попал в стойло, принадлежащее скотоводу, который за несколько су продал ему стакан молока прямо из-под одной из своих коров. Затем прошел по улочке, вдоль которой тянулись заборы, исписанные народными мудростями. «Нини плюс Гастон равно любовь», «Легавые – сволочи», «Конопляный галстук по тебе плачет, Леонар», «Конец света назначен на завтра», «Филибер – сморчок» – примерно таким было содержание большинства этих надписей, выцарапанных на потемневшем дереве. Над заборами нависали кроны невысоких деревьев, в щели видны были потрескавшиеся стены домов.

Череда ведущих вверх улиц привела его на площадь Тертр, и он направил свои стопы в «Бускара».

Десятью минутами раньше туда решил зайти Жозеф. Он надеялся встретить там старого чудака, осаждающего кабаре «Небытие», и завести с ним беседу о том, что было пунктиком старика: о времени. Элегантно одетый мужчина, потягивающий в одиночестве пол-литру за пол-литрой, внезапно воскликнул:

– Ни хрена себе! Это же Жозеф Пиньо, знаменитый романист!

– С кем имею честь, мсье? – поинтересовался польщенный Жозеф. – Но простите, вы напоминаете мне Мориса Ломье!

– Я и есть этот всем известный дурень. Присаживайтесь.

– Дурень? Да ладно вам! Не вы ли владеете галереей, куда все сливки общества сбегаются, чтобы полюбоваться современной живописью?

– Я только управляющий, дорогой мой. Да, я стал респектабельным типом, это уж точно. Эх, незадача! Потерял всех своих старых друзей, а те, кто пришел на их место, ломаного гроша не стоят. А что касается высших материй: я скоро стану отцом.

– Прекрасная новость! Дети – это как глоток свежего воздуха, у меня двое, так что можете поверить мне на слово.

– Я бы предпочел подольше дышать менее чистым… Ну мы скоро сравняемся, Мими ждет близнецов, по крайней мере, так утверждает акушерка. Ну вот я и стал узником своей давнишней мечты: размеренное существование, кругленький счет в банке, семья. И это называют счастьем! Пшик! Судьба заковала меня в наручники, прощай, веселая жизнь.

– У вас просто такой пессимистический период, это бывает, пройдет. Вот возьмите этих двух бедолаг из Часового тупика, у них ведь вся жизнь была впереди! А кстати, не знаете, как мне встретиться с неким Луи Барнавом? Меня уверяли, что он захаживает в это заведение.

– Ну, вам повезло в этой игре, значит, в любви может не повезти, начинайте приглядывать за женой.

– Жена мне верна, у вас были шансы в этом убедиться, когда вы за ней ухаживали.

– Ну, зачем так сразу, это была только шутка. А вот он несется к нам, этот одержимый кометами. Я вас покидаю, на дух не переношу его пророчеств.

– Вот бандитская рожа! И явно уже поддал.

– Да ну, вы слишком во власти ваших детективных историй. Он работает тут ангелом-хранителем для пьяниц, разводит по домам, в общем, ничего страшного.

Тут Мориса Ломье как ветром сдуло – он вышел из «Бускара» за секунду до того, как туда ворвался Луи Барнав.

Жозеф подождал, пока тот плюхнется на стул за столиком, чтобы подойти. Старик встретил его мрачным, изучающим взглядом из-под кустистых бровей. Ножик с открытым лезвием лежал на столе перед ним.

– Даже не представлял, что буду иметь возможность с вами познакомиться, мсье Барнав! Я вовсе не уверен, что наш мир погибнет 13 числа этого месяца, столкнувшись с неумолимой кометой. Вы позволите мне предложить вам дискуссию и поделиться с вами гипотезами на эту тему?

Напыщенный слог этого обращения только разозлил ангела-хранителя.

«Еще один писака. Что им ни скажи, все исковеркают, сначала назойливо пристают с дурацкими вопросами, и если не нароют чего-нибудь эдакого, сами придумают, так и рождаются газетные утки!»

– Вы позволите присесть и поговорить с вами без обиняков? – стоял на своем Жозеф.

– Это частное владение! – рыкнул Барнав. – Ничего не могу поведать вам такого из ряда вон выходящего, у меня амнезия.

– Говорят, что вы рассказываете душераздирающие истории о конце света…

– Все это враки! Да концу света спасибо надо сказать! Прежде здесь вроде бы было море. И что они делают в течение десятков лет! Сооружают торты с кремом, чтобы просить доброго Боженьку спасти их от пруссаков, а теперь вот еще и от кометы! Но ей на них наплевать, этой комете, она летит своим путем. Если вы мне и правда поверите, только одна вещь сможет вас утешить – выпивка!

Сочувственная улыбка на заинтересованном лице его собеседника свидетельствовала, что он не особенно-то поверил в его слова.

– А откуда вы знаете, как меня зовут?

– Мне сказал мой друг, художник Морис Ломье.

– Этот пачкун мог бы и подержать язык за зубами! Ну, если вы деньжат подбросите, тогда другое дело. Большой кофе да стакан водочки к нему в придачу! И еще два ломтя хлеба с маслицем, а не со смальцем!

Официант издали кивнул, он слегка опасался этого бесноватого. Жозеф присел, стараясь дышать пореже: уж очень мощное амбре издавал заношенный плащ старика.

– Ну а вы-то примете на грудь маленько? Или так и будете сидеть, как у тещи на блинах?

Жозеф заколебался. От алкоголя он мгновенно терял голову.

– Баньюльс.

Луи Барнав на минуту замолк, оценивая выбор соседа по столу, затем склонился поближе к Жозефу и заговорщицки шепнул:

– Да это аптечное зелье, лекарством отдает, оно вредно для вашего здоровья.

– Уф… Ну, может быть, Пикон-фрез?

Луи Барнав шумно вдохнул воздух.

– Да это аперитив для девчонок! Вы неправы, нужно пользоваться моментом, прежде чем вы отправитесь на прогулку по мрачным полям Аида. А ждать осталось недолго! Хо-хо, халдей, давай пошевеливайся! Водку с черной смородиной вот этому незнакомцу! Это напиток, более подходящий для мужчины, если туда не набуровят слишком много сиропа!

Официант все записал и побежал выполнять заказ. Жозеф лишь слегка пригубил свой напиток.

– Ну так, ваше высочество, что побудило вас искать со мною встречи?

– Да вот ходят слухи, что вас радует грядущий крах всего на свете, мсье Барнав! А чем, интересно, Сатурн перед вами провинился?

– Сатурн? О Боги, да он явно не из моих дружков! Он мне всю жизнь изгадил. Будь у него время последить за временем, все дорогие мне люди не отправились бы на променад по бульвару Жмуриков.

На его шее вздулась вена. Он стукнул кулаком по столу, схватил нож, раскрыл лезвие и вонзил его в дерево стола.

– Скорей бы уж все кончилось, и все это человечество, все эти моллюски, которые лезут из кожи вон в надежде на то, что им удастся чем-то удивить соседа, прежде чем его удушить, уже скорее сдохнут! Да здравствует тринадцатое число! Чем больше будет жертв, тем я громче поржу! Что? Что такое? Вы шила моего испугались? Да то шило вовсе безобидно по сравнению с пулеметами да с пушками! Война всех выбивает из колеи. А скажите, любопытный мой господин, случалось ли вам вонзать штык в живот неприятеля?

– Иисус-Мария-Иосиф, нет!

– Не произносите эти имена всуе, я очень придирчив в вопросах религии.

– Я только хотел…

– Ух, простота! Вы просто желторотый птенец, вам никогда не приходилось расправляться с кем ни попадя, а мне вот приходилось! И должен вам сказать, это довольно просто, привыкаешь на раз. Наводишь прицел, перезаряжаешь, и хоп – парнишка напротив уже грызет землю, а она не очень-то вкусная…

Луи Барнав вынул из стола нож и принялся чистить им ногти.

– Ну, верите вы или нет, мне приходилось в такое вляпываться, – заключил он, внимательно наблюдая за движением таракана вдоль водопроводной трубы.

Жозеф воспользовался моментом и вылил свой стакан под стол.

– Повторим? – предложил Луи Барнав, глаза его загорелись. – Выпивку и хлеб с маслом?

– Вы давайте, а мне вполне хватит.

– Чудненько, весьма благодарен, молодой человек. Напьюсь в стельку и побреду домой вразвалочку, хлопнусь на свою койку и забуду всю эту клоаку! Вы все тут хором передохнете, а я спляшу на ваших трупах!

Жозеф почувствовал, как кровь приливает к щекам. Этот человек его водит за нос, поприжать бы его легонько, нужно, чтобы его увидел Виктор и разобрался, в чем дело. Он выпалил первое, что пришло ему в голову:

– Надеюсь, в любом случае с вами можно будет увидеться завтра вечером, приглашаю вас в кабаре «Небытие».

Луи Барнав вновь подозрительно нахмурился.

– А с чего бы в «Небытие»-то? Это не ловушка, подстроенная Рене Кадейланом?

– Ну, ваш намек лишил меня права на ответную реплику.

– Вы можете говорить как нормальный человек?

– Мы с одним из моих друзей очень хотим посетить это место, а вы там свой человек. Мы боимся, что поведем себя как-нибудь не так, хорошо, если бы вы согласились быть нашим чичероне.

– Вашим кем?

– Нашим гидом и защитником. В районе уже произошли два убийства, совершенные неким Ферменом Кабриером. У этого монстра могли быть соучастники.

– Фермен – убийца? Что за чушь! Эти преступления потребовали немного побольше ловкости и серого вещества, чем есть в запасе у этого простофили. Нарисовать – одно дело, а замочить, да еще пописать по горлу ножичком – совсем другое. Но в целом, между нами говоря, кабаре «Небытие» – сплошная показуха.

– Я не сомневаюсь, но мы с другом как раз публика для них! И потом, у нас есть с собой афишка, о которой столько пересудов!

– Потому я и работал вчера вечером!

– Где работали?

– Везде, где бухло течет рекой. Я же телохранитель.

– Если я не ошибаюсь, в кабаре «Небытие» принято пить по-черному. Сколько обойдется эскорт забулдыги до дома?

Лицо Луи Барнава разгладилось. Он, видимо, понял, что же от него хочет Жозеф.

– Вы можете одним выстрелом убить двух зайцев. Я заплачу вам, и если вы найдете клиента, получите столько же еще и с него, – продолжал Жозеф.

– Пять монет. Половину немедленно.

Жозеф залез в карман и достал требуемое.

– Ну, по рукам, ваше высочество, завтра вечером встречаемся, и пусть будет свиньей тот, кто скажет, что это не так. Только не опаздывайте, не то меня выставят вон, у меня в «Небытии» хреновая репутация.

Он оттолкнул свою чашку.

– От этого кофе меня с души воротит! Ну спасибо еще раз, я нагружен по самое не балуйся, хоть не буду мучиться с похмелюги! А кстати, зовут-то вас как?

Жозеф дал ему свою визитку. Луи Барнав убрал визитку в карман, спрятал туда же нож, покачиваясь, направился к двери и захлопнул ее за собой. Официант, увидев это, пошел к двери и демонстративно распахнул ее, обмахиваясь меню как веером.

– Черт возьми, как же воняет, нужно проветрить.

Жозеф кивком подозвал его и расплатился по счету. Он спешил рассказать Виктору об этой встрече и надеялся, что тот согласится с ним: ангел-телохранитель обладает теми качествами, которые необходимы настоящему преступнику.

Жерар, начальник отделения пневматики, убежал уже больше часа назад, однако Эзеб Турвиль не мог смириться с идеей возвращения в квартиру сестрицы, где его ждала унылая парочка – Долг и Упрек. Он заранее представлял себе укоризненные замечания, которые выдаст Кларисса во время ужина, а ему кусок не будет лезть в горло. Она будет называть его пошляком, посредственностью, а он будет забиваться в глубь комнаты, заставленной массивной мебелью, которая, кажется, вот-вот обрушится на него и раздавит в лепешку.

С такими мыслями он томился в маленьком баре на улице Лувр, где до этого они с другом с удовольствием выпили по стаканчику абсента. От тепла, которое разлилось по всему телу под влиянием алкоголя, он совсем размяк и вяло следил за движениями уборщиц, за огнем в камине. Два итальянца разговаривали, бурно жестикулируя, журналист что-то ожесточенно строчил в блокноте. Толстая дама, обвешанная дешевыми побрякушками не хуже негритянского вождя, стреляла глазами, пытаясь заарканить хоть какого-нибудь мужичонку.

– Еще стаканчик, мсье? – поинтересовался официант.

Эзеб Турвиль отказался, расплатился по счету и вышел на улицу.

Дождливый сумрак лишь усилил его меланхолию. Неверной походкой он пробирался в потоке служащих, спешащих поскорее забраться в свои норки. Так, это плод воображения, или молодая женщина, которая шла перед ним, рухнула на землю? Он прибавил шаг, помог ей встать, хотя сам готов был упасть в обморок.

– Ай! Как больно щиколотку… Это вывих или растяжение, черт, только этого и не хватало! – воскликнула она, даже не поблагодарив.