Текст книги "Это могли быть мы"

Автор книги: Клер Макгоуэн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 24 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Кейт, наши дни

У парковочного места, где она оставила машину, красовалась маленькая белая табличка: «мисс Кейт Маккенна». Как же она гордилась в тот день, когда у нее появилось собственное место с именем. Именем, от которого она на время отказалась, позволяя называть себя «миссис Уотерс» или «мама Адама и Кирсти», но потом вернула себе. Едва Кейт открыла дверь машины, как на нее обрушилась оглушающая жара. Всего нескольких шагов до дверей телестудии хватило, чтобы она одурела от жары и почувствовала, как пот пропитывает льняное платье. Потом за спиной закрылись раздвижные двери, и ее волной окутал прохладный воздух. Администратор у стойки, какая-то новая девушка с розовыми волосами, приветствовала ее по имени и неуверенным тоном напомнила о необходимости сообщать о симптомах коронавируса. Аппарат, через который нужно было проходить для измерения температуры, бесполезно пылился, сдвинутый в сторону, а антисептиком почти никто не пользовался. Как быстро все пришло в норму. Кейт поднялась на лифте на свой этаж, и там снова услышала приветствия от курьеров, продюсеров, операторов. Старший из ее продюсеров, Тристан, худосочный парень из Бруклина, помахал ей рукой.

– Думал, ты не придешь.

Накануне она выскочила из студии в истерике, прочитав новость о том, что Конор купил права на книгу. Сегодня она тоже была едва ли в состоянии работать, но кроме карьеры у нее по сути ничего не оставалось, и она не могла себе позволить пропустить передачу.

– Прости. Возникла одна неотложная проблема… Семейная.

Он прекрасно знал о Трикси и ее проблемах, хотя в Америке коллеги не проявляли особого сочувствия, если возникали проблемы со здоровьем или родными, как и со всем прочим, отличавшим человека от робота.

– Не вопрос.

– Что у нас сегодня?

– Домохозяйка из прерий написала книгу о покорности… Новые тенденции в пчеловодстве… Повар учит готовить из подручных продуктов…

В общем, все как обычно. С этим она справится. Это был ее хлеб (причем собственной выпечки и бездрожжевой). То, что в ее жизни снова возник Эндрю и она мельком увидела его лицо на экране компьютера, ровно ничего не значило. Она по-прежнему оставалась успешной ведущей собственного раздела в ток-шоу, выходившем на всю страну. У нее был собственный гример. Она, несомненно, добилась своего. Этого у нее никому не отнять.

– Отлично. Тогда пойду делать лицо.

– Сегодня можно добавить побольше румянца, – дипломатично заметил Тристан.

Кейт покраснела от стыда. Видимо, она выглядела ужасно, миновав уже тот возраст, когда потрясение не оставляет следов на лице. К счастью, на студии работали лучшие гримеры Голливуда.

Через час она уже сидела в свете софитов в студии. Кейт была одной из трех ведущих дневного шоу, что-то вроде периодического интервьюера. Она понятия не имела, по какому принципу распределяются разделы в этом ток-шоу, но подозревала, что руководство надеется на какой-нибудь скандал, который мгновенно разлетится по сети. Ей предстояло беседовать с домохозяйкой, и она предполагала, что это было сделано намеренно. Ей часто выпадали более спорные темы: права женщин, здравоохранение, гендерные роли – в общем, такие, где ее либеральные убеждения могли привести к вспышке. Ей это нравилось – напоминало о том кратком периоде после смерти Эйми, когда ей казалось, что она может что-то изменить, стать серьезным журналистом, поднимающим серьезные проблемы. И Тристану было известно, что она раньше была замужем и что отказалась от традиционного брака с Конором, чтобы зарабатывать самостоятельно и сохранять независимость. Она не хотела больше возвращаться к тем первым дням, когда жила на птичьих правах в его доме, беспомощная и зависимая, и они оба всегда были вольны жить собственной жизнью. Даже если на практике это означало, что он решил снять фильм о ее семье, даже не посоветовавшись с ней.

Когда в студию ввели домохозяйку, ошалевшую от яркого света и лихорадочной суеты в тени, Кейт изобразила улыбку. Когда-то ей говорили, что она хорошо выглядит по телевизору, потому что не умеет держать непроницаемое выражение лица, и весь интернет был полон мемов, изображавших ее Лицо Отдыхающей Стервы. Она была не против. Лучше уж быть успешной стервой, чем добренькой неудачницей. Домохозяйке было лет тридцать, она была одета в мешковатое цветастое платье до середины икр, а волосы, заплетенные в косу, были уложены вокруг головы. Неуверенная, с мечущимся взглядом, она едва не споткнулась, поднимаясь на помост, на котором стояли друг напротив друга два кресла. На столе – ваза с цветами, графин с водой, стакан чая на блюдце для Кейт – элемент ее британского образа, хотя на самом деле она предпочитала кофе, и чем крепче, тем лучше. Американский чай не стоил потраченного на него кипятка.

– Здравствуйте… Люси, верно?

– Да. Даже не верится, что я с вами разговариваю. Я – ваша большая поклонница!

– Спасибо, – она уже давно не обращала внимания, когда ей такое говорили. – Итак, я задам вам несколько вопросов о книге и о вашей жизни. И, надеюсь, вы не станете возражать, если я немного поиграю в адвоката дьявола? Просто для поддержания интереса.

– Конечно! – заморгала она. – Божечки! Ну здесь и жара.

Кейт никогда прежде не встречала человека, который говорил бы «божечки» без тени иронии. Между ними на столе лежала книга с заглавием «Покорись и будь счастлива» и фотографией на обложке, изображавшей женщину, с улыбкой смотревшую снизу вверх на большого и сильного мужчину. Это взбесило Кейт, но она вовсе не планировала того, что произошло потом. Впоследствии она была готова в этом поклясться. Тристан стоял перед ней, а гример наносил последний слой пудры ей на нос. Потом зажегся огонек камеры, а с ним – и ее улыбка.

– Сегодня у нас в гостях Люси Уотерхаус, она же Покорная жена, написавшая книгу о том, как обрести счастье, став традиционной женой своему мужу. Люси, что это означает?

– М-м… Это означает, что я отказалась от работы. Я забочусь о том, чтобы создавать домашний уют для своего мужа, Кита, всегда готовлю ему ужин и собираю с собой обед по утрам. Я встаю рано, чтобы приготовить ему завтрак перед уходом на работу, и предоставляю ему принимать все важные решения: где нам жить, на что тратить деньги, когда заводить детей, – ответила она с лучезарной улыбкой.

На секунду Кейт позволила себе представить, как встает спозаранку, чтобы приготовить завтрак Конору, хотя он по утрам пил только протеиновые коктейли и кофе. Как она с улыбкой машет ему, когда он уезжает на работу. Какая чушь! Они вообще могли за целое утро не перекинуться ни единым словом.

– Итак… Собственного дохода у вас нет?

Люси широко улыбнулась.

– Разумеется, у нас общий доход. Мы же в браке! Иногда мне кажется, что наше общество забыло, что значит брак.

Не слышала ли Кейт когда-то, в далеком прошлом, что-то подобное от Эндрю?

– Но скажите, Люси, разве у вас не бывает разногласий? То есть вы же оба – живые люди, и вы не можете всегда хотеть того же, что и ваш муж.

– Ну… Мы все обсуждаем. Я говорю ему о своих пожеланиях, но в конце концов доверяю ему принять решение за нас обоих. И, честно, Кейт… – она искренне подалась навстречу, – когда в браке оба пытаются принимать решения, это не работает. В конце концов вы просто начинаете тянуть в разных направлениях, словно мулы. А так – мы одно целое, как и заповедал Господь.

А она-то все думала, когда дойдет до ссылки на Бога.

– Но ведь не все верят в бога, – Кейт уловила движение – Тристан провел ладонью по горлу: упоминаний об атеизме следовало избегать любой ценой. – Вернемся немного назад. Вы говорили, что ваш муж выбирает, когда заводить детей. Что вы имели в виду?

Легкий румянец.

– Он отвечает за решения, касающиеся контрацепции.

Значит, они не так уж религиозны, но Кейт больше не хотела затрагивать эту тему.

– Звучит как антиутопия, Люси. Он что, буквально дает вам противозачаточные таблетки?

Румянец расплылся во все лицо.

– Ну… Да. Это его право.

– Решать, что вы можете принимать, а что нет? А как же феминизм? Вы с ним не согласны?

– Я искренне верю, что феминизм не принес женщинам ничего, кроме горя. Поглядите на мою мать. А может, и на вашу, Кейт. Они не ожидали, что будут работать. Им хватало дел воспитывать детей и вести домашнее хозяйство. А теперь от нас ждут, что мы будем добиваться успеха в карьере, сами обихаживать своих детей, да еще и содержать дом в таком состоянии, чтобы было не стыдно выкладывать фотографии в соцсетях. Это ведь невозможно, верно? А от мужчин помощи ждать не приходится. Только поглядите на статистику распределения обязанностей по дому – за десятилетия она не улучшилась.

Кейт нахмурилась. Что-то пошло не так – эта нервная молодая женщина говорила разумные вещи и могла подкрепить их цифрами.

– Конечно, всегда есть возможность нанять кого-то…

– Но это значит перекладывать свой труд на женщин победнее. Я бы не назвала это феминизмом.

Она решительно выпятила подбородок, и Кейт вдруг увидела, почему книга разошлась миллионным тиражом. Эта Люси отважилась сказать то, что большинство не решалось: новый образ жизни для женщин, когда они имели все, но должны были постоянно быть идеальными, тоже не работал.

– Хорошо, но разве невозможны равноправные отношения, когда оба зарабатывают и оба занимаются домашним хозяйством и воспитанием детей?

– Только не в реальном мире, – парировала Люси, заслужив смех публики, которого Кейт никак не ожидала; они были на стороне этой деревенщины. – Ваш муж убирается в доме, Кейт?

Для этого они нанимали уборщиц. Кейт моргнула: она так и не привыкла думать о Коноре как о муже.

– Ну, он очень занят…

– А забота о детях… Никогда не встречала мужчину, который взял бы на себя основные обязанности. Они просто не в состоянии запомнить все эти вещи: школьное расписание, новая обувь и другие мелочи, которые мать держит в голове тысячами. У вас есть дети?

Она задала Кейт личный вопрос. Прежде этого никто не делал – все хотели говорить только о себе. Кейт застыла. Она никогда не говорила в эфире о своей семье. Были ли у нее дети? Да, конечно, но она оставила их с отцом, который, предположительно, и должен был полностью взять на себя уход за ними, поскольку она не оставила ему другого выбора. Трудно было отрицать и то, что ее брак с Конором был далеко не идеален. Пусть ей и нравилось убеждать себя, что он принимает не все решения, но все решал он, разве не так? Демонстрацией того, что его это беспокоит еще меньше. Готовностью в любой момент уйти, чего она никак не могла допустить.

– Ну…

Повисла тишина. Пауза в эфире – смертный грех. Тристан махал руками, словно тонущий пловец.

– Я… Честно говоря, Люси, я думаю, что это вас не касается, как вас не касается и то, что другие люди делают со своей жизнью. Стыдитесь – вы отбрасываете борьбу за права женщин обратно в пятидесятые. Вы понятия не имеете, какой ущерб наносите!

Монитор показал Кейт, что передача срочно прервалась на рекламу. Студия молчала, ошарашенная увиденным. А искренний взгляд женщины напротив уже подернулся блестящей пленкой слез.

Эндрю, 2011 год

– Нужно поскорее заказать индейку… или гуся, если хочешь. Но крайний срок – пятница, – говорила Оливия.

Снова близилось Рождество. Эндрю оно казалось непрошеным вмешательством, гостем, не желающим уходить даже тогда, когда хозяева плачут, разбредясь по своим комнатам. Он попробовал еще раз.

– Ты уверена, что хочешь провести его здесь? Не хочешь поехать к родителям, провести праздник с Делией?

Если бы Оливии здесь не было, он мог бы полностью проигнорировать праздник, запереться дома с детьми и смотреть мультики. Кирсти бы все равно не поняла разницы, а Адам, в отличие от остальных детей, похоже, испытывал к Рождеству отвращение. Эндрю и Кейт как-то водили Адама к Санте в местный торговый центр, когда ему было два, но вместо того, чтобы посидеть у мужчины на коленях, Адам укусил его за палец, и актер-неудачник, наряженный в костюм с бородой, вместо традиционного «Хо-хо-хо!» выдал громкую тираду, совершенно неуместную в присутствии детей.

Оливия выпятила нижнюю челюсть. По опыту Эндрю понял – она не уступит.

– Съезжу к ним вечером в сочельник – все равно в нашей семье главный праздник в это время. А днем я буду нужна тебе здесь.

После случившегося больше и речи не заходило о том, чтобы Делия приехала к ним. Оливия вернулась, проведя месяц у родителей, снова въехала в гостевую комнату и взяла его жизнь под контроль. Эндрю пытался разговаривать с ней об этом, разорвать эту цепь, к которой они оба были прикованы, но без толку. И помощь ему действительно была нужна – тот месяц, когда ему пришлось одному работать целыми днями, одновременно заботясь о детях, был просто невыносим.

Как ни странно, его спасла Сандра. Оливия называла ее «даром небес». Эндрю про себя считал ее занозой в заднице, которая наполняла дом шумом и гомоном: сыновья-подростки запросто могли позвонить ей, чтобы узнать, где лежат джинсы, немногословный муж привозил ее на машине с громко стучащим двигателем, а иногда ко всему этому прибавлялась еще и вечно тявкающая собачонка. Антимуза. Но это она пристроила подружку сына присматривать за Кирсти, пока Эндрю был на работе, и сама встречала ее у школьного автобуса, это она нашла детского психолога, которого Адам хотя бы терпел, хоть и считал занятия глупостью и наотрез отказывался говорить с отцом о содержании их бесед, притом что каждая обходилась в семьдесят фунтов. Она даже прислала своего молчаливого мужа постричь заросшую лужайку.

– Честное слово, все будет прекрасно.

В осознании, что Оливия будет здесь, полная решимости сделать все красиво, было что-то невыносимое. Контраст между идеей счастливого семейного Рождества, сложившейся у каждого в голове, и потускневшим блеском одинокой реальности.

Обе пары родителей – Маккенна и Уотерсы – приглашали их к себе, как и брат Лоуренс, который женился во второй раз, на своей двадцатитрехлетней бывшей студентке, носившей теперь его ребенка. Оба семейства, как бы восторженно ни говорили они о желании повидать внучку, не имели понятия о ее потребностях и не были готовы приспосабливать к этим потребностям свой дом и распорядок дня. Он предложил компромиссное решение – на один вечер навестить своих родителей в Йорке перед самым Рождеством и заехать к Маккенна на обратном пути, который пришелся на один из самых сильных снегопадов десятилетия. Оливия, разумеется, отказалась поехать. Она всегда сторонилась любых семейных праздников, хотя все были уверены, что они с Эндрю – пара. В результате после бессонной ночи рядом с Кирсти Эндрю глядел, как за окном дома Маккенна падают пушистые хлопья снега. Адам, ночевавший у бабушки с дедушкой в гостиной и всю ночь смотревший недетские передачи по телевизору, подошел и встал рядом.

– Снег.

– Да. Надеюсь, мы нормально доедем до дома.

Адаму было уже одиннадцать – возможно, метель его радовала, а взрослые заботы Эндрю могли испортить ему все впечатление. Но мальчик просто сказал:

– Я тоже. Ненавижу быть здесь.

Эндрю посмотрел на него, с удивлением обнаружив, что в этом вопросе между ним и сыном царит полное согласие. Он был прав: было ужасно неловко обедать с родителями и сестрой Кейт, даже не упоминая ее. Элизабет вышла замуж за компьютерщика по имени Пол и наконец-то забеременела. А Кейт об этом даже понятия не имела.

После случившегося ему пришлось позвонить ее родителям, чтобы рассказать обо всем. Когда ему наконец удалось пробиться сквозь стену – они наотрез отказывались верить, – Энн сказала: «О, Эндрю! Мы можем только попросить прощения». Он понял, что они имели в виду прощение за то, что они произвели Кейт на свет, прощение за то, что их дочь оказалась способна на подобное. С таким же успехом она могла бы и умереть – во всяком случае, они могли бы сказать о ней более добрые слова.

– Я скучаю по Ливви, – неожиданно произнес Адам.

Эндрю вздохнул. Пришлось признаться самому себе, что он тоже скучал. С ней все становилось намного проще.

Они доехали до дома, и в этот день лестница была украшена еловыми ветками, горели свечи, магнитофон играл рождественские песни, лежали подарки в серебристой оберточной бумаге с бантиками и ярлычками, которую Кейт иногда покупала, а потом забывала использовать. По ее словам, все равно потом рвать. Было здорово. Во всяком случае, было бы здорово, если бы они были нормальной семьей, если бы его роман не оставался так и недописанным, если бы женщина, раздававшая подарки, не была коллегой исчезнувшей жены – женщиной, которая вместо того, чтобы провести Рождество с собственной дочерью, предпочитает быть чем-то вроде бесплатного компаньона.

Для Кирсти Оливия купила пластмассовые подарки ярких цветов, чтобы девочка могла их хотя бы разглядеть, или практичные вещи, вроде немаркой красной футболки. Лучший подарок получил Адам. Гитара – настоящая, только уменьшенного размера. Когда мальчик развернул упаковку, Эндрю ощутил странный болезненный укол: обида, зависть и чувство вины за то, что он оказался таким же, как и его собственные родители, и не смог понять, какой подарок мог стать для его сына самым желанным. Весь ужин мальчик не сводил голубых глаз с коробки, и Эндрю провел весь вечер, настраивая инструмент, хотя и не умел этого делать. Адам даже сыграл с ним несколько тактов, и ему трудно было припомнить более славное время, проведенное с сыном. Все благодаря той, что сейчас так неприметно мыла посуду на кухне.

– Спасибо, – сказал он потом, когда дети уже спали, а они пили джин с тоником перед камином – Оливия позволила себе очень слабый коктейль в честь Рождества.

Казалось, она опасалась, что любой стимулятор – возбуждение, алкоголь, расстройство, даже сахар – может вызвать новый приступ.

– Это… Это было идеально.

Он не имел этого в виду. Достичь идеала было невозможно.

– Чудесный подарок. Гитара. Наверное, очень дорогая? Я должен вернуть тебе деньги.

Оливия покраснела и поставила стакан на стол.

– О, нет. Есть еще кое-что. Я… В общем…

И она взяла с каминной полки серебристый конверт, а он понял: «Нет… Она и мне приготовила подарок». Он открыл конверт. Внутри был листок бумаги. «Курс писательского мастерства», – прочитал он.

Щеки Оливии стали пунцовыми.

– Начинается в январе. Я подумала, что… ну… иногда нужен только толчок…

Он молчал слишком долго, и ее улыбка начала увядать.

– Оливия… Как тебе все это удается? Такая забота. А я не… Мы с Кейт никогда…

Они перестали дарить друг другу подарки после рождения Кирсти. Последний подарок для Кейт он купил на ее тридцатилетие – ожерелье, которое он никогда на ней не видел и которое она оставила, когда ушла.

Оливия смутилась.

– О, нет, нет. Как можно? У тебя столько дел, и ты…

– Прости.

– Ничего страшного.

Он сжал кулаки. Хотелось пнуть что-нибудь, начать расхаживать по комнате.

– Ничего страшного? Ты так мало получаешь… так много делаешь… и…

Эндрю понял, что тяжело дышит сквозь слезы. А Оливия обнимала его тонкими руками, бормоча, что все в порядке, что он может себе позволить быть таким эгоистичным и бесчувственным мерзавцем. А Призрачная Кейт, выглянув из-за его плеча, добавила: «Я всегда говорила, что ты никчемный».

Он вдруг ощутил, насколько они с Оливией сейчас близки. Интимный полумрак у камина на Рождество, дети спят наверху. Она отпрянула и тревожно посмотрела ему в глаза. В самом деле в кои-то веки посмотрела на него. Ее лицо, худое и бледное, щеки, раскрасневшиеся от жары. Мягкие волосы, ниспадающие волнами. Хипповская одежда. Ее доброта, окружавшая его словно густое облако бабочек. Иногда даже слишком густое.

– Оливия – Ливви, – я… – никогда прежде он не называл ее уменьшительным именем, которое иногда использовал Адам. – Что…

Его губы застыли, и он был не в состоянии произнести больше ни слова. Настал тот момент, о котором он столько думал последние четыре года. Наконец поговорить с ней. Чтобы каждый из них понимал, что чувствует другой. Понять, живет ли она в его доме ради него или только потому, что Кейт в своей записке просила ее позаботиться о детях. Он был уверен, что Кейт имела в виду только один день, но Оливия с тех пор так и оставалась в его доме. В конце концов он смог выдавить из себя:

– Ты в самом деле этого хочешь – все время быть здесь с нами? То есть ты молодая…

Ей сейчас было всего тридцать три, и он вдруг подумал, что ее день рождения пролетел незаметно, потому что он даже не помнил дату. Господи!

– Неужели ты не хочешь… жить своей жизнью?

Она напряглась.

– Я думала… я была тебе нужна.

– Так и есть! Господи, да без тебя я бы пропал. Но прошли годы, а ты продолжаешь все для нас делать. Ты нам ничего не должна.

Она поджала губы.

– Мне кажется, что если я смогу помочь вам, ну… это поможет немного компенсировать то, как я поступила с Делией. То, что я не могу заботиться о ней. И, возможно, если я хорошо справлюсь с ними, то однажды смогу найти в себе силы быть с ней.

– Оливия, но в жизни есть и другие вещи, не только необходимость быть нужной.

Неужели в этом все и дело – она чувствовала, что имеет значение только тогда, когда может быть полезна? Вся ее жизнь – искупление за то, что она подвела собственную дочь?

– А Делия… понимаешь, мне трудно осознавать, что ты здесь, а не с ней. Это неправильно.

– Я хочу быть здесь, с вами, – очень тихо произнесла она.

Что это значило? Она хотела, чтобы он взял ее тонкую ладонь и повел наверх, в свою постель за стеной от ее кровати? А если он так сделает, и окажется, что неправильно ее понял, и она с визгом убежит и больше не вернется? Адам не выдержит, если потеряет и ее. Да и хотел ли этого он сам? Мог ли он построить другие отношения на руинах, оставшихся после бегства Кейт? Любил ли он эту женщину рядом с ним, чья жизнь так тесно переплелась с его? Господи… Он не знал.

– Но… почему?

Она сложила ладони на коленях.

– Ты такой хороший, такой добрый. И ты замечаешь меня, нуждаешься во мне. И дети. Я могу любить их, я действительно могу им помочь, у меня может быть семья. Вы – моя семья.

Секунда пролетала за секундой. Оба не шевелились, затаив дыхание. Момент затянулся. И Эндрю, как обычно, отступил.

– Ты очень к нам добра. И спасибо за этот курс – чудесный подарок!

Ее лицо смягчилось.

– Я рада. Знаешь, у тебя все отлично получится.

Ощущение миновавшего кризиса, бешеный стук сердца. Потом он понял, что придется посещать этот курс. И показать другим свою писанину. Вот черт!

Эндрю обнаружил, что в жизни ничего так не боялся, как первого занятия на курсах. Он медленно плелся в поисках кабинета по продуваемому сквозняками второму этажу колледжа дополнительного образования для взрослых на одной из улиц центрального Лондона. Стоял январь, и вся бетонная коробка, казалось, сотрясалась от кашля и чихания. Студенты, нервные и вымотанные после работы, преподаватели, поправлявшие очки на усталых сопливых носах. Казалось маловероятным, что это помещение рядом с залом для йоги, из которого доносились хлопки и удары по линолеумному полу, способно родить великое произведение искусства.

Эндрю открыл дверь и извинился за опоздание – поезд в Лондон, как обычно, задержался. Он поспешил занять единственное пустое место рядом с лысым мужчиной, который неохотно убрал свой рюкзак.

– Итак, – произнесла преподаватель охрипшим от кашля голосом. – Полагаю, теперь все в сборе. Меня зовут Летиция Кроули. Мисс Летиция Кроули…

Она посмотрела на них, словно ожидая, пока ее имя запишут. Некоторые так и сделали, другие вызывающе отказались даже снимать колпачки с ручек.

– Добро пожаловать на курс «Введение в писательское мастерство». Я сама пишу уже более пятидесяти лет.

В голове сразу же всплыл вопрос: это сколько же ей лет? На вид ей можно было дать сколько угодно от сорока до восьмидесяти. Она была одета в блузку с высоким воротом, зеленую твидовую юбку и бирюзовые туфли на умопомрачительной высоты каблуке. Чуть высветленные волосы были собраны в пучок.

– Во время обучения мы будем прорабатывать вашу поэзию, прозу и мемуары, чтобы помочь вам стать более успешными авторами.

Лысый мужчина рядом с Эндрю кивал так многозначительно, будто сам помогал составлять расписание курса.

На другом конце кабинета подала голос молодая женщина, говорившая с американским акцентом. Она была пухленькая, с гладкой лоснящейся кожей и копной темно-рыжих волос.

– Потребуется ли от нас пробовать писать во всех жанрах?

Услышав этот технический термин, некоторые напряглись. Летиция Кроули раздраженно ответила.

– В нашем курсе нет определенных жанров, дорогая. Вы пишете то, что хотите. Чего просит душа. Потом мы это разбираем.

– Но разве…

– Давайте повременим с вопросами. Сначала расскажем о себе.

Летиция намеренно начала с того конца кабинета, который был подальше от настырной американки. Состав группы оказался такой: Пэм, домохозяйка лет пятидесяти, работавшая над женским романом. Дерек, трейдер из Сити, одетый в костюм в тонкую полоску и не выносивший метафоры и поэзию; он писал триллер о жизни трейдера из Сити. Тэм, лысый сосед Эндрю, оказался родом из Шотландии и писал стихи о выдрах, которые на деле оказывались стихами о его собственном пенисе. Рупа, красивая девушка с проколотым носом и в расклешенных джинсах, работавшая над воспоминаниями о тяготах, которые ее семья претерпела во время разделения Индии. Все нервно поглядывали на нее, чувствуя опасную соперницу. Марджори, пылкая и шумная рыжеволосая женщина, писавшая эротику под псевдонимом Веронкия Лейс. Пит, улыбчивый юноша двадцати с небольшим лет в модных очках, который вполне мог бы сойти со страниц романа, над которым Эндрю корпел примерно с этого же возраста. В группе была Кендис, женщина под сорок, умная, с очень длинными ногтями, которая тревожилась, что может пропустить слишком много занятий. Она писала книгу по бизнесу. Была Сэмми, поэт-декламатор, вся в дредах, в которой Эндрю заподозрил лесбиянку. А еще была Мэдисон, самоуверенная американка, ранее посещавшая писательские курсы на родине и работавшая над глубоким романом о жизни студенческого городка. Наконец, оставался сам Эндрю, сидевший в растерянности со сломанной ручкой, протекшей на нетронутый блокнот.

– Замечательно, – сказала Летиция Кроули. – Итак, приступим.