Текст книги "Путешествие (СИ)"

Автор книги: Кирилл Клеванский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 16 страниц)

– Ни в коем случае, – отрезал Степан. – Паника прикончит нас быстрее любых гноллов. Скажем, как договаривались: дикие звери. Хищники. Крупные, опасные, ходят стаями. Чистая правда, между прочим, я ни словом не совру. Про остальное промолчим. Знаем ты, я, Женя, Арч да пацан… как его… Павел со вчерашней вылазки. И все. Точка.

Возражать против этого никто не стал. Даже Андрей с его ослиным упрямством только хмуро кивнул. Спорить тут было особо не с чем. Нам всем впервые за долгое время хватило ума вовремя согласиться.

– Лежи, поправляйся, – Степан хлопнул меня по здоровому плечу.

От дружеского жеста по телу все равно прокатилась волна боли.

– Дня два ты мне тут не работник, – добавил он. – А потом поговорим, что с твоим талантом делать. Раз он у нас, выходит, единственный козырь на всю печальную колоду.

Они с Евгением вышли из лазарета. Андрей задержался на пороге и поймал мой взгляд. Без слов он ткнул себя в грудь, а потом в мою сторону. Я молча показал ему сложенные замком ладони. Этот жест я сам подсмотрел у Патко. Друг хмыкнул и оставил нас с Наташей одних.

– Почистить тебе апельсинку? – неожиданно спросила Наталья.

– У нас есть апельсины? – удивился я.

– Парочка осталась, – подмигнула подруга.

Иногда я все же завидовал Андрею.

* * *

К старику я выбрался только после полудня. Наталью пришлось долго уговаривать, что прогулка меня не убьет. Палку вместо костыля раздобыл все тот же запасливый Евгений. Теперь я ковылял через лагерь, опираясь на нее и стараясь не напрягать бедро.

Лагерь жил какой-то странной, наэлектризованной жизнью. На фанерном плакате у клуба кто-то уже подновил надпись. Синим маркером там теперь кривовато значилось «День 9 – мы живы»!. Под навесом мужики стругали из жердей первые корявые копья. В воздухе висел запах свежей щепы пополам с тревогой.

Встречные то и дело косились в мою сторону.

Кто-то смотрел с опаской, кто-то с откровенным любопытством. А кто-то быстро отводил глаза, будто боялся меня обидеть. Слухи в замкнутом мирке расползаются быстрее лесного пожара. Тайной четверых вчерашний «оранжевый ветер» точно не остался.

Сторожка встретила меня полумраком и густым запахом сушеных трав. Патко сидел на полу, скрестив ноги, и при моем появлении поднял голову. Его бледное морщинистое лицо осветилось знакомой детской радостью.

– Hasueraeo, Artuae! – нараспев протянул он.

В этом певучем, лишенном жесткости звуке я уже определил приветствие.

– Здравствуй, Патко, – отозвался я и осторожно опустился на циновку.

Старик окинул взглядом мою повязку и сочувственно поцокал языком. Затем он похлопал себя по тому же месту на собственном бедре. А после сделал то, чего раньше не делал ни разу. Патко поднял раскрытую ладонь и торжественно протянул ее в мою сторону. Негромко, с особым нажимом, он произнес короткую фразу.

– Kavis hasueraer.

Я невольно замер прямо на месте. Слово «кавис» – метка – я знал твердо. «Хасуэр» сидело в корне утреннего приветствия про здоровье или благо. Я мысленно сложил это вместе и получил «да святится метка». Звучало непривычно и несколько ритуально. Так местный маг еще ни разу не обращался.

– Это для таких, как ты? – медленно спросил я, тыча пальцем в обе метки. – Для отмеченных? Для магов?

Патко закивал так энергично, что бусины в бороде тихо звякнули. Он указал на мою метку, потом на свою и свел ладони. Это движение и слово к нему – суэтиа – я уже знал. И тут до меня медленно дошло. Раньше старик видел во мне нелепую диковинку со светящейся татуировкой. А теперь он впервые поприветствовал меня как кого-то… такого же, как он?

– Ты как-то узнал, – догадался я.

Вместо ответа Патко постучал двумя пальцами себе по груди. Потом он резко выбросил вперед раскрытую ладонь, изображая порыв. Я тихо рассмеялся и тут же скривился от боли в ребрах.

– Видел, значит, – пробормотал я. – Ну, не видел, так почуял. Маги, видимо, такое за версту чуют, – я скосился на свое предплечье и то, как слегка выросла татуировка. – Или по метке прочел? Наверное, все-таки по метке.

Дальше мы занялись тем, ради чего я и притащил сюда свое бренное тело.

Уроки с Патко давно превратились в смесь «Крокодила» и работы переводчика. Я выуживал из него корни слов, а он рисовал на полу схемы. Старик повторял за мной, поправлял произношение и хохотал над ошибками. За плечами у меня были четыре земных языка. Хоть какая-то методичность в этом хаосе все-таки присутствовала.

Но сегодня мне требовался один-единственный ответ, так что к нему я и двигался. Так, как мог.

Я снова отвернул манжет и вызвал метку. Затем ткнул в строку с маной и показал сжатый кулак. После этого я медленно разжал два пальца – «было пусто, стало столько». А следом махнул рукой вверх, изображая, как мне казалось, медленный самостоятельный рост.

Патко, что неожиданно, мгновенно меня понял и заговорил, мешая знакомые слова с незнакомыми.

– Anhagream, – старик зачерпнул ладонью воздух и плавно повел рукой. – Anhagream floeta.

Слово «анхагрим» – мана – я знал уже давно. «Флоэта» благодаря жесту тоже, в целом, можно было притянуть за уши как нечто вроде – «течет». Ману старик, на сей раз, показывал не лужей, а ручьем. Я вспомнил наш ручей, пороги и «огоньки» в воде. И впервые в голове что-то отчетливо щелкнуло.

– Поток, – повторил я и тоже изобразил течение. – Она у меня как ручей. Уходит – и снова набегает.

Старик радостно хлопнул в ладоши, поймав мою мысль. Затем он сложил пальцы щепотью и легонько на них подул.

– Toaenna, – мягко сказал он.

Это слово я тоже помнил – частица, искра, капля из «считалочки». Поток складывается из искр, и капля к капле дает анхагрим. Я кивал, и прежняя мешанина потихоньку складывалась в картинку.

А затем я задал ему главный вопрос.

Я показал на свою метку и изобразил рост уровня вверх. Потом указал на Патко, на его посох – и опустил ладонь вниз. «У меня прибывает, а у тебя нет. Почему?»

Радость на лице старика на мгновение угасла. Он медленно дотянулся до посоха и провел пальцами по навершию. Раздвоенный кристалл все так же оставался мутным и с виду абсолютно бесполезным. Это состояние Патко не раз называл словом «utial» – «мало».

– Anhagream… utial, – тихо произнес Патко и развел руками.

Он постучал себя по груди, потом обвел рукой свои морщины и седину. Жест читался ясно – «стар, иссяк, поток обмелел». Это я усвоил еще раньше, во время прошлых уроков. Но главного его слова все равно не объясняли.

– А у меня почему прибавилось? – я снова ткнул в свою цифру, сопровождая каждое слово жестами. – Было четыре. Стало шесть. Само. За одну ночь.

А вот теперь Патко оживился по-настоящему. Он перехватил мою руку и поднес метку чуть ли не к носу. Старик уставился на черные линии так жадно, будто читал священный текст. Потом он ткнул узловатым пальцем точно в слово «Класс».

– Dagrodae, – выдохнул он почти с благоговением.

Это слово я услышал от него еще в самый первый день. Тогда он узнал в моей метке драконью кровь. Старик горячо и сбивчиво затараторил, мешая речь с жестами. Он развел руки, изображая размах огромных крыльев. Потом растопырил ладонь у рта и резко выдохнул – пламя. После этого он снова ткнул в мою цифру и развел руки шире.

– Dagrodae ihas tuerae, – медленно произнес он, будто цитируя заученное.

В этой фразе я поймал «дагродае» и зацепился за «туэрае». Похожий корень он уже использовал в словах, ассоциирующихся с силой и крепостью. Я собрал обрывки смыслов и перевел про себя – «драконье всегда сильно». Похоже на присказку или какую-то поговорку. Вот только значить она, как и любая идиома, могла вообще что угодно помимо непосредственно дословного перевода.

Старик ткнул себя в грудь и опустил ладонь к полу. Потом ткнул в мою метку и поднял ее к потолку. Смысл все еще ускользал от меня, но какие-то мысли начинали проклевываться.

Я сидел на циновке и смотрел на просветленное лицо старика. По спине крался знакомый холодок первооткрывателя пополам с тревогой.

С этим драконом что-то было сильно не так.

Все эти дни я почти не думал о нем. Дракон так и остался частью того кошмарного первого утра в другом измерении или на иной планете. В тот же ряд встали госпожа Любовь, орк и рыжий рыцарь. Я принимал всех их, кроме продавщицы, за чудовище, декорацию апокалипсиса и случайный источник чего-то непонятного.

И сам Патко вел себя странно. Он ведь не отшатнулся от моей метки, как от заразы. Старик ее чтил и даже поприветствовал меня какой-то псевдоритуальной фразой. На «драконью кровь» он смотрел с почти священным трепетом.

Я медленно поднял глаза на старика.

– Дракон, – медленно произнес я и изобразил у рта язык пламени. – Дагродае. Это плохо? – Я тут же скорчил свирепую звериную морду. – Или хорошо?

Старик задумался и долго подбирал ответ, шевеля сухими губами. А потом сделал то, что делал каждый раз, когда понятия не имел, как показать на пальцах слово. Он выудил из-под лежанки свою книгу в потертом кожаном переплете. Тот самый гримуар с непонятными символами, который я притащил вместе с ним. Он бережно раскрыл книгу. Полистав ветхие страницы с вязью Унлада, как назывался данный язык, чем-то напоминающей арабскую, он нашел нужное.

Старик прочитал вслух несколько певучих строк.

Я хорошо если понял всего несколько слов.

– …Vaernae in, – нараспев произнес Патко, ведя пальцем по строке. – …Vaernae in, haen tieluae… kaeo keru in, kaeo aeloso in.

«Ваэрнае ин».

Ровно те слова, что вчера он бросил мне на дорогу. «Vaernae in, aevolaeni kaeo» – провожая меня в запретный лес. Вторую половину я так и не расколол. Но «ваэрнае» – опасность, а «ин» – отрицание. У меня наконец хватило словарного запаса сложить их вместе.

– «Не бойся», – выдохнул я, сменяя между собой гримасу испуга и улыбку. – Это значит «не бойся».

Патко поднял на меня сияющий, победный взгляд и активно закивал. Он тыкал пальцем то в книгу, то в небо за стеной. Потом расправил руки крыльями и нежно сложил их у груди.

Я сидел в чужой сторожке, под чужим небом, с чужой кровью, растекавшейся внутри волшебной татуировки.

Кто на самом деле был чудовищем у горящей заправки? Зверь с золотым пламенем или иномирец с наушниками и телефоном?

Ответа у меня пока не было. Зато впервые с того дня мне захотелось вернуться к теме с драконом.

– Патко, – тихо сказал я, придвигая к себе книгу. – Давай-ка с самого начала. Что там у вас про драконов? Только медленно. Я, знаешь ли, никуда не тороплюсь. И все равно не понимаю, что ты мне талдычишь.

Старик улыбнулся, погладил бороду и ткнул в первое слово.

Урок продолжался.

Глава 14
Что приносит ветер

В любом приличном фэнтези к девятому дню герой с прорезавшейся на руке магией уже метает файрболы и снисходительно щурится на закат. Я же сидел на крыше сарая, берег две жалкие капли непонятной силы и старательно не падал в обморок. Чувствуете разницу? Вот и я ее чувствовал, причем кожей.

На крышу человеку со свежими швами на бедре лезть точно не стоило. Я полез. Через поленницу, через скрипучий скат, на самый конек – медленно, с шипением сквозь зубы и тихой бранью себе под нос. Палку я предусмотрительно оставил внизу, прислонив к бочке с дождевой водой. Наталья, увидь она этот цирк, прибила бы меня на месте – и была бы кругом права.

Жестяные листы подо мной еще хранили остатки растраченного за день тепла. Внизу, за частоколом, готовился к ночи притихший лагерь. У костра кто-то постукивал обухом, выправляя кривое древко будущего копья. Из кухонного корпуса тянуло вареной крупой и подгоревшим луком. Желудок предательски заурчал. На дозорной вышке темнел неподвижный силуэт, не сводивший глаз с леса.

Телефон грел карман честными семьюдесятью тремя процентами заряда – цифрой, застывшей с того самого первого дня. Я выудил его, пролистал большим пальцем свою коллекцию треков и завис над одной обложкой. Палец медлил над экраном непозволительно долго. А потом я сделал то, чего не делал, кажется, никогда в сознательной жизни.

Я убрал телефон обратно в карман, так и не нажав «play». Сегодня мне не нужна была привычная завеса музыки между мной и окружающим миром. Сегодня я хотел слышать сам мир – целиком, без уютного голоса диктора за кадром.

Артур. Увоан. Суэтиа. Тоэна.

Имя. Воздух. Связь. Искра. Четыре слова Патко, ставшие моим собственным заклинанием. Или бредом сумасшедшего. Если между данными понятиями существовала хоть какая-то разница.

Метка на левом предплечье шевельнулась. И мир послушно раскрыл свои объятья. Не привычным звуком в ушах, а чем-то совсем другим, для чего у меня до сих пор нет нормального названия.

Вечерний ветер струился над крышами ровной длинной нотой. Я чувствовал его направление, его прохладу, его медленную поступь с долины. В голых ветвях у забора проступили высокие тонкие силуэты, сотканные будто из тумана. Они качнулись вместе с ветвями и вежливо склонили ко мне размытые головы. Лесные тени давно меня заприметили, и я почти привык к их молчаливому вниманию.

А еще были люди. Каждый, внутри Шепота, горел ровным теплым пятном, тихо тлеющим в густеющей темноте. Я различал их, даже не открывая глаз: горстка у костра, цепочка выстроилась к кухне, двое застыли у ворот.

А еще низко над землей, между домами, плавали золотистые огоньки. Они все так же подрагивали в стылом воздухе, по-прежнему напоминая пузырьки на дне стакана с газировкой. Тоэна, как назвал бы это Патко, – капли той самой силы, разлитой по всему местному миру.

Под ребрами шевельнулось знакомое тянущее чувство. Я скосил взгляд на метку и увидел знакомую надпись.

'Класс: Маг драконьей крови

Мана: 3(7)

Знание: Шепот ветра (начало)

Слова: Порыв ветра

Заклинания: нет

Талант: огонь и ветер'

Тройка рядом с неожиданной семеркой в скобках с укором поглядывала на меня в ответ. Полный колодец на шесть… теперь уже семь капель, а сейчас в нем едва ли половина. И, самое обидное, пока я держал Шепот, одна из трех капель медленно истаяла. Тройка дрогнула и сменилась единицей, а метка снова оживила чернила.

Я тут же отпустил Шепот привычным усилием воли. Просто разжал то незримое, чем держался за ветер, и мир схлопнулся обычным вечером. Я неплохо выучил урок на охоте. И в ближайшее время больше не собирался осушать досуха свой колодец… И да, я понимаю, как это звучит.

Но все же – единица в скобках теперь жалась к большой семерке. Как? Почему? Да Патко его знает. Только объяснить толком не может. Может, магия это как мышца? А я, получается, должен найти какой-то волшебный эквивалент становой тяге?

Я сидел на крыше, обнимая колено здоровой рукой, и думал о своем новом пределе.

– Прокачка через выкапывание дна колодца, – пробормотал я себе под нос.

Бред какой-то, если честно. План «убей себя немножко, чтобы стать сильнее» я оценивал невысоко. И все-таки соблазн присутствовал. Где-то там, за нынешней семеркой, меня ждала восьмерка. А за ней – то, чего у меня пока и вовсе не имелось: пустая строка «Заклинания», ждущая, когда я ее заполню. Или это я ждал, пока у меня появится шанс увидеть, что там может появиться. Мне действительно отчаянно хотелось узнать, что будет, когда я доберусь до нее.

А пока я перебирал в голове, на что вообще годится мой единственный фокус. Шепот ветра немало выручал в лесу – особенно в плане предчувствия беды. Будь у меня запас побольше, я бы мог его вообще не «выключать». Я бы услышал какого-нибудь гнолла прежде, чем хрустнет ветка под его дурацкой лапой. «Порыв» спас Андрея, но дался ценой обморока, и я не спешил повторять данный эксперимент. Что больше всего огорчало, так это то, что я понятия не имел, услышу ли когда-нибудь второе «слово» в Шепоте леса.

Зато я твердо знал одно: со мной что-то происходило.

Мана у Патко не спешила возвращаться, а у меня строго наоборот. Старик что-то твердил о драконах. Я пока не понимал, что именно это значит, но до зубовного зуда хотел разобраться.

В памяти всплыл, упрямый и злой от страха, голос Андрея.

«Это не игра, Арчи. Тут нет ни респауна, ни сохранений.»

Он талдычил мне это уже почти две недели, а после того трюка на прогалине его фраза заиграла новыми красками. И ведь оказался до ужаса прав. Сигнальная ракета не сбила летящую в Андрея стрелу – как непременно сбила бы в любой нормальной игрушке или кино. Снаряды просто разминулись в воздухе, тупо и буднично, а спас моего друга вовсе не сложный компьютерный движок, а мой собственный обморок.

Я покосился на одинокую единицу, пришедшую на смену тройке, и решил пока не геройствовать. Сильнее я стану как-нибудь иначе – медленнее, скучнее, без эффектных самоубийств на потеху татуировке. Дед говорил: «тише едешь – дальше будешь». Дед, правда, не предполагал, что внук будет ехать по чужому миру верхом на драконьей крови.

Где-то на краю сознания услужливо включился знакомый голос из документалки про хищников.

«Сумерки», – вещал он бархатным баритоном. – «лучшее время для охоты».

Я мысленно усмехнулся и тут же передумал. Лес за частоколом высился черной стеной, и места для острых клыков в нем хватало с большим избытком.

Но вот ведь штука: мне было хорошо. Странно, неправильно, совсем не к месту – но хорошо. Под чужой луной, со швами на бедре и заживающим укусом на плече. Возвращаться мне было, по сути, некуда и не к кому. Зато здесь у меня впервые появилось хоть что-то свое – пусть это «что-то» и норовило периодически меня сожрать.

А потом я заметил, что лагерь подо мной выглядит как-то неправильно.

Люди не растекались на ночь по домам привычными ленивыми ручейками. Они стояли тесными кучками, склонив головы друг к другу. Голоса звучали тише обычного. Знаете, с той особой осторожностью, с которой кому-нибудь перемывают кости.

У костра кто-то кивнул в сторону моей крыши. Молодая мать торопливо увела ребенка за угол, подальше от темного сарая с подозрительным жильцом. То, еще днем выглядевшее невнятным слушком, к вечеру обросло недобрыми взглядами. И добрая половина этих взглядов целила аккурат в меня.

– Арчи! – донесся снизу знакомый голос. – Слезай давай, пока шею не свернул. Разговор есть.

Андрей стоял у поленницы, задрав голову. Его длинные волосы липли ко лбу, на котором белел старый шрам, оставленный моими же санками.

– А постучать? – отозвался я. – Я тут, между прочим, медитирую.

– Помедитируешь у Степана в лазарете, когда снова навернешься, – буркнул он. – Спускайся уже. Внизу нашего лидера на части рвут.

Спуск дался мне куда тяжелее подъема. Левое бедро напомнило о себе с такой ретивостью, что я едва не зашипел сквозь зубы. Андрей молча подал мне снизу палку и придержал за локоть, пока я нащупывал ногой верхний край поленницы. Свою привычку держаться от меня на расстоянии вытянутой руки он не бросал с того самого дня, как на моем предплечье проступила метка.

– Ну, рассказывай, – сказал я, оказавшись наконец на твердой земле. – Что у нас опять стряслось?

– У нас, Арчи, по лагерю слухи поползли, – он понизил голос и повел меня в сторону от чужих ушей. – Про вчерашнюю охоту. Про то, что в лесу водится кое-что похуже волков. И про тебя.

– Про меня – это в каком смысле?

– В таком, что половина базы уже шепчется, будто ты на той прогалине всякую дичь творил, – Андрей невесело хмыкнул. – Евгений, понятно, велел язык за зубами держать. Но ты сам все понимаешь. Тридцать с лишним перепуганных людей, запертых за одним забором, это тебе не сейф с секретом.

– А Павел, получается, не то, чтобы мастер язык держать за зубами, – процедил я.

Где-то в груди привычно завозился господин Сарказм, мой персональный внутренний комментатор, готовый отпустить что-нибудь едкое про деревенский беспроводной интернет. Я велел ему заткнуться. Шутки в этот вечер отчего-то выходили несмешными.

Пока мы пробирались к клубу, я во все глаза смотрел по сторонам и понимал, что Андрей нисколько не преувеличивал. Лагерь, еще на днях впервые задышавший общей надеждой, теперь разделялся на группки прямо у меня на глазах. Идейные туристы нашего возраста держались своей плотной кучкой у кухни и косились на остальных с плохо скрываемым подозрением.

Семья с детьми, единственными на всей базе, забилась в самый дальний угол двора. Отец загораживал своих собой так, будто враг уже ломился в ворота. Причем не в лагерные, а в какие-то немного метафоричные.

На меня то и дело оборачивались. И в их взглядах смешивалось жадное любопытство и откровенный, неприкрытый страх.

– Видишь? – тихо спросил Андрей. – Вот за этим Степан всех и собирает. Пока оно само не рвануло.

В зале клуба было тесно, душно и непривычно тихо для такого количества народа. Скамьи давно сдвинули к стенам, освободив место для общих лежанок.

Люди постепенно рассаживались.

Кто-то жался поближе к соседям; другие, наоборот, выбирали место поодаль, но все равно не решались остаться совсем уж в одиночестве. Маленький морозильник в углу давно умер вместе со всем прочим электричеством и теперь служил подставкой для пары закопченных керосиновых ламп.

Степан стоял в центре, у того самого котелка с памятной железной ложкой. За последние дни наш негласный лидер заметно осунулся и словно сдулся на пару размеров. Бандана на лысой голове, конечно, сидела все так же лихо, а вот борода топорщилась все так же воинственно. Темные мешки под глазами выдавали человека, не спавшего толком уже несколько ночей подряд.

Рядом, привычно привалившись к стене в своей фирменной позе «меня тут вроде и нет, но в случае чего я всех уложу», стоял Евгений. Взгляд отставного военного неторопливо блуждал по залу. Лишь изредка он останавливался на конкретных лицах. В основном мужских. И, в основном, выражал разочарование.

– Так, тише, пожалуйста, тише, – Степан постучал ложкой по котелку, и знакомый звон понемногу унял общий гомон. – Я знаю, зачем вы все сегодня пришли. И знаю, о чем шепчетесь по углам. Так что давайте начистоту, без этих ваших страшилок на ночь.

– Давайте, – тут же отозвалась из первых рядов невысокая девушка с короткими каштановыми волосами и тонким кольцом в носу.

Марфу я узнал сразу – эту особу с устойчивым комплексом самой умной в комнате забыть было решительно невозможно. Именно она на первом нашем собрании требовала выборов, связи с большой землей и поисковых групп, и именно она теперь поднялась со скамьи, чтобы загнать Степана в угол парой неудобных вопросов.

– Раз уж начистоту, – Марфа обвела зал цепким взглядом, в поисках поддержки. И, стоит признать, она без труда ее нашла. – Тогда объясни мне, Степан, простую вещь. С чего это вдруг наши парни который день строгают копья и точат рогатины? От комаров обороняться собрались? Или от тех самых волков, про которых ты нам тут который день поешь?

Степан пригладил бороду, прокашлялся и сделал то, что у него всегда получалось хуже всего, – попытался соврать.

– Звери, Марфа. Дикие звери, – он развел руками с видом человека, объясняющего очевидное. – Места тут глухие, чужие. Хищники крупные. Стаями перемещаются. Да, это не совсем волки. Но не надо паники! Те же псовые, только покрупнее! Жене вон, – он кивнул в сторону военного. – следы попадались. Так что сами понимаете. Лучше, чтобы под рукой что-то имелось и не пригодилось, чем наоборот.

Получилось скверно. Степан был кем угодно – надежным организатором, спокойным циником, неплохим терапевтом, – но прирожденным оратором его не назвал бы и самый щедрый на лесть человек. Слова о хищниках он выговаривал чуть поспешнее, чем стоило. А его взгляд на короткую долю секунды метнулся в мою сторону, прежде чем вернуться к Марфе. Зал эту заминку уловил безошибочно.

– Стаями, значит, – протянул кто-то из идейных туристов у кухонной стены. – А Леху третьего дня в дозоре кто чуть до икоты не напугал? Он божится, что видел в лесу совсем не волка.

– А правда, что у нас тут… – немолодая женщина из середины зала запнулась, подбирая слово, и все-таки выдавила, понизив голос почти до шепота: – Что у нас тут мутант завелся?

Я почувствовал, как воздух разом потяжелел и налился свинцом, как меня у дверей отыскали, затем намертво вцепились в горло десятки чужих глаз. Господин Сарказм во мне на этот раз благоразумно промолчал. Объяснять трем десяткам перепуганных людей, что «мутант» – это всего лишь перепуганный студент с чужой кровью в жилах и единственным фокусом про сквозняк, у меня не было ни малейшего желания. Да и наш с Евгением и Степаном уговор держать правду про гноллов при себе никто пока что не отменял.

– Так, давайте без сказок, – Степан хлопнул ложкой по котелку чуть резче необходимого. – Мутанты, колдуны, лешие, домовые… Мы взрослые люди или дети малые? У парня нюх хороший, в лесу не теряется – вот и вся его, прости господи, особенность. Нам сейчас не ведьмаков по углам выискивать надо, а ближайшие дни пережить и забор удержать. Этим, я считаю, и стоит заняться. Затем Артур наладит общение с Патко, и мы поймем, что делать дальше.

Дальше он говорил еще долго и, надо отдать ему должное, на удивление складно – про дозоры, про запас дров, про то, что паника погубит нас вернее любых хищников. Постепенно зал оттаивал. Люди все еще хмурились и переглядывались, но та готовая лопнуть струна, что я уловил еще с крыши, мало-помалу ослабевала.

Марфа, правда, недовольно поджала губы, однако все-таки тоже опустилась на место. Отец встревоженного семейства чуть расслабил сведенные плечи. Кто-то даже выдавил неуверенную улыбку. На один обманчивый, короткий миг мне почудилось, что Степан и впрямь удержал наш расползающийся по всем швам лагерь.

Но…

Дверь клуба, гулко ударившись о стену, настежь распахнулась.

На пороге, тяжело переводя дыхание, стояла Маргарита Петровна. Пожилая женщина, ведавшая на кухне всеми нашими скудными запасами, обычно державшаяся с таким невозмутимым спокойствием, что ее одной хватило бы, чтобы заменить пару стаканов валерьянки. Сейчас от этого спокойствия не осталось и следа. Лицо у нее выглядело белее извести, а руки, вечно перепачканные то мукой, то землей, заметно подрагивали.

– Лиза, – выдохнула она в притихший зал. – Лиза не вернулась.

– Какая Лиза? – не сразу понял Степан.

– Наша Лиза. Биолог, которая по твоему же приказу грибы собирает! – Маргарита Петровна тяжело сглотнула. – Она просила пройтись дальше обычного, пока светло. Я ей, дура старая, говорила не ходить… Двое студентов вернулись час назад, а ее нет. И на оклик не идет. Нигде ее нет.

В зале повисла такая глухая тишина, что стало слышно, как тихо потрескивают фитили в керосиновых лампах. Ирония вышла дешевой и оттого особенно жестокой: не прошло и пяти минут с тех пор, как Степан клялся нам, что бояться в этом лесу решительно нечего.

Евгений первым отлепился от стены, и зал инстинктивно повернулся к нему.

– Так. Без балагана, – голос военного буквально резал по живому, но именно эта сухая жесткость не давала панике расползтись по рядам. – Кто с ней сегодня ходил? Где она сегодня собирала?

– У северной кромки, – пискнул один из вернувшихся студентов, белобрысый паренек с дрожащими губами. – За поваленным дубом, шагов двести от забора. Мы с Коляном ягоды брали ближе, а она ушла одна к ельнику и… и все. Мы ей тоже говорили, что туда не надо! Честное слово, говорили!

Степан тяжело потер лицо широкой ладонью и посмотрел на военного почти умоляюще.

– Евгений, темнеет уже совсем.

– Потому и пойдем сейчас, а не утром, – отрезал тот. – Утром по следу искать будет уже некого. Если там вообще есть следы… Мне нужны двое, не больше.

– Я, – сказал Андрей прежде, чем я успел открыть рот.

– И я, – добавил я, опираясь на палку.

Евгений оглядел меня с головы до ног. Причем примерно так, как разглядывают особенно забавных идиотов. Он прекрасно знал и про мои швы, и про мою хромоту, и про обморок на той прогалине. Знал он и кое-что еще – то, что видел собственными глазами, когда оранжевый ветер сорвался с кончиков моих пальцев.

– Хромаешь, – коротко констатировал он.

– Зато слышу, – так же тихо ответил я, чтобы услышал только он. – В лесу. Лучше любого из вас.

Военный какое-то время молчал. Потом коротко, едва заметно кивнул.

– Степан, за ворота никого, дозоры удвоить, – распорядился Евгений, уже снимая со стены смотанный кольцами капроновый шнур. – Павел с разорванным плечом и так пока не боец, Жеку тоже не трогаем. Остальным я не доверяю. У них дно пробьет при первом же… впрочем, не важно. Берем фонарь, ножи и ракетницу. – Он похлопал ладонью по толстому стволу сигнального пистолета на поясе. Я мысленно отметил, что зарядов осталось всего четыре. – Выходим через пять минут.

Уже у самых ворот нас перехватила Наталья.

– Арчи, – она стиснула мой локоть холодными пальцами. – Только без геройства, слышишь меня? Один раз уже добегался.

– Я только послушаю, Наташ, – соврал я ей примерно так же убедительно, как пять минут назад врал залу Степан. – Мы туда и обратно. Короткое приключение.

Наталья, явно узнав короткую отсылку, тут же скривилась.

За воротами нас встретили мокрая трава и стылый, пахнущий прелой листвой сумрак. Солнце уже завалилось за черную кромку леса, и лес быстро затапливало густыми синими тенями. Евгений шел первым, низко водя по земле широким кругом фонаря телефона; я держался за ним, лишь на короткие мгновения отпуская на волю Шепот; замыкал нашу маленькую процессию Андрей с самодельным копьем наперевес.

Всего двести шагов от гудящего на ветру забора дались нам неожиданно тяжело. Каждый шорох заставлял меня вздрагивать и до судорог в пальцах стискивать палку. Я очень старался не вспоминать тот самый бархатный голос из документалки. Сумерки. Лучшее время для охоты. Спасибо, дружище, удружил так удружил.

Старый дуб мы отыскали быстро, а вот дальше начиналось то, от чего у меня по спине пополз нехороший холодок.

Свет от фонаря выхватил из темноты опрокинутую плетеную корзинку. Грибы из нее широким веером рассыпались по примятой траве. Часть из них была вдавлена в сырую землю чем-то тяжелым. Рядом мутным пятном расплылась горсть раздавленных ягод, похожих на обычную чернику.

– Здесь, – коротко бросил Евгений и опустился на корточки. – Не топчитесь, парни. А еще лучше от меня ни на шаг не отходите.

Свет фонаря пополз дальше и зацепился за низко склонившуюся ветку молодого ельника. На сломанном острие сучка трепыхался лоскут серой ткани с торчащей ниткой-затяжкой – клок Лизиной куртки. Чуть в стороне, вдавленная каблуком в мягкую грязь, тускло блеснула оторванная пластиковая пуговица.

А затем мы увидели кровь.

– Блядь, – коротко и максимально емко высказался Евгений.

Сперва редкие темные капли на палой листве и на седом ковре мха – мелкие, еще не успевшие как следует побуреть, а оттого пугающе свежие. Дальше, на гладкой коре березы, на высоте примерно моего плеча, темнел смазанный отпечаток ладони, будто человек судорожно вцепился в ствол или его с силой об него приложили.