Текст книги "Князь оборотней"

Автор книги: Кирилл Кащеев

Соавторы: Илона Волынская
сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 35 страниц) [доступный отрывок для чтения: 15 страниц]

Свиток 23,
в котором Хадамахе пришлось спорить с отцом

Хадамаха тихо отодвинул заслонку и выбрался наружу. Воздух был сладким, так что хотелось кусать его всей пастью, как медовую лепешку, пах влагой и хвоей. Хадамаха уселся на приступке возле поленницы и запрокинул голову, глядя в небо. Рассвет окончательно победил Ночь, небо было серым, как плохо стиранные онучи. Скоро эту серость сменит пронзительная голубизна – совсем как Пламя Храма, – а в зените на весь Долгий День откроется пылающее око Хотал-эквы, Хозяйки Солнца. Папоротники пойдут, черемуха зацветет… Хорошо!

Из землянки выползла встрепанная Аякчан, мутно поглядела на Хадамаху заплывшими от сна глазами и убрела умываться. За ней показались Донгар с Хакмаром, сели на колоду для рубки дров и занялись Хакмаровыми ожогами – мазь класть, перевязывать наново.

– Дети! Вы чего не спите? – из землянки выглянула удивленная мама.

– Идти далеко… – судорожно зевая, пробормотала вернувшаяся Аякчан. – Да, Хадамаха?

Он никому не говорил, что рано вставать и далеко идти, но вот они трое здесь, зевают, потягиваются и собираются в дорогу. Видно, такая их жизнь теперь. Можно дразнить Аякчан, ругаться с Хакмаром, подшучивать над Донгаром. Но когда нужно будет, они без слов, без расспросов окажутся где надо и сделают что надо. Как Аякчан с тем мячом.

– Ты нам позавтракать дашь, мам? – тоже позевывая, спросил Хадамаха. – И вот ей можно вместо халата какие штаны? – кивая на Аякчан, спросил он. Девушка благодарно улыбнулась.

– Не понимаю, куда это вы собрались… – Мамины глаза вдруг расширились, будто она змею увидела! Она торопливо выбралась наружу и плотно задвинула за собой заслонку, точно ограждая спящую землянку от происходящего снаружи. И, уперев руки в бока, встала над Хадамахой. – Ты что же это… К тиграм наладился?

– Тигренка будить уже или пускай спит, пока собираемся? – невозмутимо поинтересовался Хадамаха.

Мама шумно выдохнула, точно перекипающий чайник.

– Отец запретил.

– Оно конечно… – степенно согласился Хадамаха. – Мам, а ты по Сюр-гуду такого Пыу помнишь? Вместе с дядькой в страже служит, на щипаного вороненка похож. Говорит, на тебе жениться хотел.

– Пыу? – сбитая с намеченной мысли, мама недоуменно нахмурилась. – Какой еще… На мне многие хотели жениться – всех твоя бабушка отвадила!

– Выкуп маленький давали? – поинтересовался Хадамаха.

– Сюр-гуд все-таки город, а не тундровое стойбище, мои подружки и без выкупа замуж шли, был бы человек хороший. Да и выкуп давали немаленький… Что ж я, по-твоему, ни денег, ни шкурок не стоила?

– Вы и сейчас стоите всех шкур Сивира, драгоценная енге, – поклонился Хакмар.

Мама слегка закраснелась.

– Какие у тебя любезные друзья, Хадамаха, – смущенно хмыкнула она и принялась разводить костер для завтрака. – Только бабушке твоей нужен был послушный зять! Ради моей же пользы. Потому как она точно знала – ежели она не станет над моей семьей начальствовать, с нами одни сплошные беды приключатся, а уж с детьми мы вовсе невесть что сотворим! Наверное, что вы с Братом оказались живы-здоровы – самое большое разочарование ее жизни!

– Не волнуйся, – насмешливо утешил ее Хадамаха. – Она искренне думает, что у тебя было десять детей, а мы с Братом – те, которые по случайности выжили.

Мама аж в костре шуровать перестала:

– Хвала Эндури, что у меня хватило сил и упрямства сбежать от нее и сделать по-своему! – выдохнула она… и вдруг яростно поглядела на Хадамаху: – Это что ты себе удумал? Если я мать свою не послушала, так и ты можешь от отцовского приказа морду воротить?

– Ты такая умная, мам.

Мама вовсе не закраснелась и не растаяла снежной бабой в полдень, как после слов Хакмара. Хадамаха всегда знал, что у горца есть какой-то секрет!

– Нашел кого сравнивать! Бабку твою, колмасам скандальную, и отца! Он вожак Мапа дольше, чем ты живешь! Ты что, лучше его знаешь, что делать?

– Я знаю, что малышей мучить нехорошо, – кротко сказал Хадамаха. – Золотая тигрица, опять же, волнуется.

– Ну… да… – Мама замерла с ножом в одной руке и рыбиной в другой. Потом резко мотнула головой: – Мы должны защищать наше племя! И что с тигренком сделается? С ребятней нашей поиграет. Если мамаша его длиннохвостая к нам не сунется, ничего с ним не станется!

– А если она не поверит? Вот ты поверила бы тем, кто твоего сына украл?

– Хозяин леса с тобой, что ты несешь! – мама замахнулась на Хадамаху рыбиной. – И ты решил тайком утащить тигренка обратно к Амба?

– Почему тайком? – вяло воспротивился Хадамаха. – С завтраком…

– Даже не скрываешь, что приказы мои ни в битую беличью шкурку не ставишь? Тайком от отца поперек его слова идти и то чести не оказываешь? – отец подошел к костру.

Грустно. Хадамаха нахохлился, будто он не медведь, а мокрый вороненок. Наверное, раньше он бы не понял. До службы в городской страже, до встречи с господином Советником, даже… до знакомства с собственной неумной скандальной бабушкой. Каждый хочет быть… кем-то. Большим, значительным, главным… Чтобы можно было приказывать. Пусть хотя бы одному, но чтобы был кто-то ниже тебя. Кем ты можешь распоряжаться. А если этот, который ниже тебя, начинает из-под твоей власти выходить… да еще сам власть проявлять пытается, это… будто он от тебя куски отгрызает. И тебя становится меньше, меньше… и ты чувствуешь, что вот-вот исчезнешь совсем.

– Запрещаешь тигренка домой возвращать – оставлю. – Хадамаха хлопнул ладонями по коленкам. – Говори, где наших малышей весь День прятать будем?

– Зачем их прятать? – опередив отца, быстро спросила мама.

– Если эти недоделанные медведи, братья Биату, сумели захватить сына Золотой тигрицы, то уж мягколапые Амба по нашему стойбищу прогуляются и наших мальцов из землянок повыдергивают, как рыбу с нереста лапой.

– Ты не сдаешься, да, Хадамаха? – хмыкнул отец. – Не так, так эдак на меня надавить пытаешься.

Грустно. Если уж ты привык приказывать, то больше всего не любишь тех, кто твои приказы оспорить пытается. А ежели разобраться – за что любить-то? За попытку сделать тебя меньше, чем ты есть? Хадамаха знал, что настоит на своем. Только вот любимого папы, защитника и покровителя, у него больше не будет. Он столько шел сюда, домой, дошел – и тут же потеряет часть этого дома навсегда. А по-другому-то как? Нельзя по-другому: ошибается отец и все племя от той ошибки пропасть может.

– Еще люди… – отводя взгляд от разгневанного лица отца, упрямо продолжал Хадамаха. – Ты не был в селении, а мы были – они и правда нас ненавидят.

– Да за что бы им… – начал отец.

– Я не знаю – за что! – взорвался Хадамаха. – Я знаю, что я уезжал – не было, а теперь – есть. Я уезжал – Амба наших не жгли, не умели, а теперь, выходит, научились. Я уезжал – медведи под хвост пятидневному тигренку всем племенем не прятались, а теперь вот стали.

Отец начал медленно подниматься, и его лицо было страшным.

«Сейчас он меня ударит, – понял Хадамаха. – Ударит за то, что я пытаюсь быть правым там, где должен быть прав он. И мы этого друг другу никогда не забудем».

– Эгулэ… – тихо окликнула мама.

Отец навис над Хадамахой, пронзительно глядя в глаза.

– Вернешь тигренка мамке его длиннохвостой… – вдруг хрипло, точно каждое слово протискивалось сквозь перехваченное яростью горло, сказал он. – Думаешь, Золотая не станет нам мстить?

– Я с ней поговорю. – Хадамаха чувствовал, как жалко это звучит. Такой вот он, необыкновенный, заявится, а Золотая тигрица сразу на хвост сядет и давай его в оба уха слушать! На самом деле было у него словечко для Золотой тигрицы – только вот рассказывать об этом отцу он не имел права. – Может, договоримся, может, нет. «Может быть» – это немножко лучше, чем «точно нападет».

– Из-за моих решений, значит, «точно нападет», – рыкнул отец и вдруг ухмыльнулся. – А ты небось сидишь и думаешь – не о племени сейчас отец заботится, а чтобы власть его никто не оспорил! А того ты не думал, чурбан лохматый, пенек с ушами, как мы с матерью жить будем, если Золотая тебя на коготь возьмет? – загремел отец.

– Тогда я ее сожгу, – очень холодно и очень веско, как каменный мяч на голову, сказала Аякчан. Обвела всех надменным взглядом истинной храмовницы – другая девушка с таким выражением лица, может, и глупо выглядела бы, а у Аякчан уместно смотрелось. Никаких сомнений – такая стерва… простите, достославная госпожа жрица – сожжет и не поморщится. – Надеюсь, она не вовсе разум потеряла – подставляться под Огонь?

– Да у этих кошек хвост долог, ум короток, – пробормотал отец и удивленно выпалил: – Госпожа жрица с моим оболтусом пойдет?

– Про оболтусов ничего не знаю, а с Хадамахой – пойду, – жестко отрезала Аякчан. – Если, конечно, мне дадут позавтракать. – И все дружно уставились на отодвинутый мамой котелок. Мама смутилась и торопливо повесила котелок над Огнем.

– Я не один, – тихо сказал Хадамаха.

– Ай-ой, главный дяденька медведь, он не один, его много! – заверил Донгар. – Нас с ним – много. – И вдруг очень серьезно добавил: – Даже больше, чем кажется.

– И жрица с ним, и шаман, – ошеломленно согласился отец. – И… ты кто? – уставился он на Хакмара.

– Горный мастер.

– Мальчишка безбородый – а уже мастер? – насмешливо приподнял брови отец.

– Горные мастера вообще бороды не заводят – неудобно голову в горн совать, – очень серьезно сообщил Хакмар.

– Издеваешься, – кивнул отец. – Явились в племя трое мальчишек… и одна достославная госпожа жрица того же возраста и издеваются над вожаком, как хотят.

– Я не издеваюсь, – деликатно прочавкала Аякчан. – Я, наоборот, снисхожу к добрым сивирским обывателям с высоты жреческого полета.

– Думаете, что правы – делайте, как решили, – глянув исподлобья на Хадамаху, рявкнул отец. – Только запомни, сынок… Ты за племя решил, за вожака решил, даже за тигров, хотя они об этом еще не знают. – Он усмехнулся – ожидающий Золотую тигрицу сюрприз его веселил.

«За всех решил, – мысленно повторил Хадамаха. – Как бабушка хотела, да не вышло. Как Советник хотел – и у него вышло». Хадамахе стало тоскливо.

– Не вздумай теперь в кусты чесануть, как нашкодивший медвежонок. Начал решать за других – придется решать и дальше. – Отец повернулся и не оглядываясь пошел прочь.

– Хадамаха, ты чего потек, как олово в горне? – окликнул Хакмар. – Тебе уже приходилось не за одно племя, а за весь Сивир решать.

– Вот знала, что нельзя тебя отпускать в город! – вскинулась мама. – Ты во что вляпался, Хадамаха?

– Не скажу, – буркнул он. Вот надо было Хакмару при маме трепаться?

– Как это – не скажешь? – опешила мама.

Хадамаха развел руками – не нужно маме такое знать, да и как расскажешь?

– Отец обиделся? – спросил он.

Мама поглядела на него выжидающе, но, поняв, что рассказа не будет, фыркнула, как медведица, наткнувшаяся на перегородивший тропу муравейник:

– А ты как думал? Хотя… Глядишь, потом и гордиться тобой будет. Как справишься…

Хадамаха вытер руки о штаны и закопался в свой вещевой мешок.

– Ты уж сама гляди, когда отцу отдать, чтобы он вовсе на меня не обозлился, – пробормотал он, всовывая ей в руки берестяной свиток с распиской шамана Канды.

Мама развернула свиток, пробежала первые строчки… и глаза ее наполнились слезами.

– Ты стал таким взрослым, Хадамаха… Оказывается… – Она улыбнулась сквозь слезы и, мешая смешок со всхлипом, добавила: – Хорошо, что твой большой Брат пока еще остается таким маленьким. – Она кивнула на землянку, где здоровенный лохматый медведь спал, подгребя под мышку маленького тигренка с одной стороны и совсем уж мелкого зайца – с другой. – Хоть кто-то в этой землянке еще маму слушается!

– Женить бы его, – невпопад откликнулся Хадамаха.

– На ком? – возмутилась мама. – Все девчонки Мапа или маленькие еще, или взрослые уже. А другие за него не пойдут, раз он не перекидывается. Больше всего боюсь, что он себе в тайге простую медведицу найдет. Будут у меня внуки вовсе медвежатами. Ну а у тебя-то девушка есть, а, Хадамаха?

– Была… – усмехнулся в ответ он.

– И что – не сладилось? – огорчилась мама. – Значит, колмасам она, если мой сын ее не устраивает. Такие сыновья, как у меня, – это ж подарок Калтащ!

Хадамаха вздрогнул и поглядел на мать с настоящим ужасом:

– Она что, тут была, когда я родился?

– Кто? – изумленно переспросила мама.

– Да так… Никто… Это я… о своем задумался… Ты буди, мам, тигренка…

– Совсем я тебя понимать перестала, – поджала губы мама. Но в землянку все-таки полезла. Оттуда раздалось поскуливанье, а потом хнычущий голосишко – тигренок будиться не хотел.

– Я думал, у меня с девушкой проблемы, – сочувственно протянул Хакмар. – Оказывается, албасы и жрица – это еще ничего. По крайней мере, я не подозреваю, что она как-то участвовала в моем рождении!

Свиток 24,
где герои заняты благородной миссией – возвращением тигрят домой

Стойбище еще спало. Землянки сейчас особенно походили на берлоги – внутри дрыхли увлеченно, с отдачей, точно весь День собирались проспать. Хадамахе было страшно и как-то… гордо, наверное… Мама признала его взрослым. Отец, старый вожак племени, поступил не так, как сам хотел, а как Хадамаха настоял. Наверное, по-настоящему важно, чтобы взрослым тебя признали родители. Не друзья даже, не враги, не девушка красивая. А те, кто был для тебя главным начальником с Дня твоего рождения, сказали: «Ты сам знаешь, как лучше. Ты отлично справляешься».

– Хорошие у тебя родители, – точно подслушав его мысли, задумчиво сказала Аякчан и поддернула отвисающие на попе детские Хадамахины штаны. Широченную парку пришлось обмотать поясом в три оборота, но все едино Аякчан походила на пугало. Чисто отмытое и выспавшееся, но все равно пугало. Хадамахе стало девушку жаль – сам Хадамаха, да и Хакмар, принарядились перед походом к Амба, даже Донгар имел вид вполне солидный, шаманский, а девушка всего-навсего сменила лохмотья на обноски.

– А почему твой Брат человеком не оборачивается? – спросила юная жрица, и видно было, что вопрос этот занимал ее давно.

– Дуэнте его знает! – буркнул Хадамаха. – Иногда я думаю – просто не хочет.

– Он же разговаривает. И соображает совсем по-человечески.

– Соображает мой Брат по-медвежьи, – надменно сообщил Хадамаха. – Медведи, чтобы ты знала, намного умнее людей. А мы, Мапа, умнее всех.

– Вы, Мапа, глупые, – буркнул ковыляющий рядом тигренок. – Я пожалуюсь маме, и она вас всех убьет.

– Разве можно такое говорить, однако? – укоризненно покачал головой Донгар.

Маленький Амба сожалеюще вздохнул:

– Правильно, дядя шаман, нельзя говорить! А то Мапа услышат и приготовиться могут, как тогда их всех убьешь?

– Кошачья наглость! – поднимая глаза к светлеющим небесам, пожаловался Хадамаха.

– Хочешь отомстить за то, что братья Биату тебя обидели? – заинтересовалась Аякчан.

На круглой мордахе тигренка даже в человеческом облике отражалось совершенно кошачье презрение.

– Мы с ребятами на речку собирались – там уже скоро лед вскроется! А вы меня утащили!

– На речку… – мрачно пробурчал Хадамаха. – Чтобы вас там ледоходом уволокло или, упаси Хозяин тайги, Маша встретилась.

– А это кто? – Глаза тигренка засветились, как стражницкие фонари в Ночи.

– Злой дух-юер, – ответил Хадамаха. – Одному медведю при жизни покоя не давала и после смерти не отвязалась. – И коварно добавил: – Вот перебьет твоя мамаша всех Мапа – Маша и до вас, тигров, доберется.

– Тогда я лучше скажу маме, чтобы она Мапа не трогала. А если мы вас бить не будем, можно мне поиграть приходить? – деловито поинтересовался маленький Амба.

– Умгум, должна ж от нас быть хоть какая польза, – согласился Хадамаха. – Ты мне лучше скажи, как ты, Белый тигр, сын Золотой тигрицы, братьям Биату попался?

– Я не попадался! – запротестовал тигренок. – Я просто гулял. Я чуть-чуть зашел, на самый кончик хвоста! А они как выскочат, как заревут! И сеткой накрыли! Брат ваш из кустов тоже как выскочит, как заревет, и на них! Только их было больше, – печально заключил Белый Амба. – Ревели они громче, и сетка у них была еще одна, запасная. Меня они к дереву привязали, сказали – тут и сдохнешь! А Брата уволокли. А потом волна пришла. – Тигренок вздрогнул и вдруг ткнулся головенкой Хадамахе в ногу, точно прячась от недавно пережитого страха.

– Ты ж вроде как Белый, значит, тигр из тигров, разве можно реветь? – Хадамаха потрепал его по белым, как снег, волосам. – Скоро в стойбище твое придем, к мамке. Мамка обра-адуется, обниматься, целоваться будет. Потом всыплет, конечно, по тому месту, откуда хвост растет, чтобы не гулял где не надо.

Тигренок невольно потер то самое место – видать, месту уже приходилось страдать от тяжелой лапы мамы-тигрицы.

– Хадамаха, а чем Белый тигр такой особенный? – спросил Хакмар.

– Ты откуда взялся такой дикий, что не знаешь? – влез тигренок. – Мы, Белые, священные тигры. На самом деле мы даже вовсе не тигры, а родившиеся на земле небожители-аи!

– Здоровенные они вырастают, вот и вся святость, – хладнокровно вмешался Хадамаха. – В драке злые – не загрызут, так массой задавят. Ну и масть редкостная, не без того.

Тигренок насупился.

– Так что байке про тигров из Верхнего мира многие верят, без шибко большой нужды к ним не лезут – думаешь, он чего такой отважный, без мамки по тайге шастать? – Хадамаха насмешливо поглядел на смутившегося тигренка. – А вот братья Биату не побоялись… небожителя за хвост ухватить. И напали-то как раз, когда Братец мой поблизости ошивался.

– Не знали они, однако? – предположил Донгар.

– Как же! – рыкнул Хадамаха. – Медведь медведя чует загодя! Отец говорит, хотели его из вожаков скинуть, а Мапа с Амба стравить. И чего? Ну сцепились бы два племени…

– Наши бы ваших побили! – запальчиво объявил тигренок.

– А ведь у нас тоже многие так думают. С молодым вожаком вроде старшего Биату могли и впрямь на тигров попереть – ну и полегли бы оба племени, разве детишки уцелели.

– А чего сами братья Биату говорят? – спросил Донгар.

– Ничего не знают, ничего не понимают – мечтали о подвигах и славе, делали что старший велел. – Хадамаха поморщился. – Он одежу добыл, оружие принес, он же и засаду на тигренка устроил.

– А если их по-другому поспрашивать? С Огоньком? – с кровожадной деловитостью предложила Аякчан.

– Не по закону, – буркнул Хадамаха.

– Зато по уму, – отрезала девушка.

Все-таки у жриц своеобразное представление об уме. Хадамаха вздохнул облегченно – из кустов вывалился некрупный молодой медведь и, шумно дыша, уселся поперек тропы. Порычал-пофыркал, Хадамаха кивнул в ответ, медведь, явно довольный, потрусил к стойбищу Мапа.

– Это чего было? – насторожился Хакмар.

– А-а… еще один внучок дедули Отсу. Они с дедом не ладят. Удивительно разумный молодой медведь растет! – похвалил Хадамаха.

– Мы тебя не о тлетворном влиянии деда Отсу на молодых медведей спрашиваем! – разозлилась Аякчан.

– По следу старшего Биату я его посылал! – буркнул Хадамаха – его подозрения подтверждались, это и радовало, и пугало. – В селение Биату пошел, к людям.

– Так в селении ж медведей терпеть не могут! – удивился Хакмар.

– К Канде он пошел, однако. К нему разные гости ходили, – разлепил губы Донгар. – Я не всех видел – пока Кандовых духов-тёс себе служить не заставил. А и потом – будто слеп я. Знаю, пришел к нему кто-то, а кто таков – увидать не могу.

– Погоди… Канда – белый шаман! Дневной! Как он мог Ночью тебя, черного, ослепить?

– А и не знаю я! – въедливо сообщил Донгар. – Белый он, то точно, а только непростой.

– Да чего там сложного! – равнодушно бросил Хакмар. – Сидит в своем ледяном доме, как паук в углу пещеры, и сеть плетет. Кого обобрать, кого ограбить, кого стравить, чтобы все богатства под себя подгрести, пока здешние племена между собой рубятся.

Хакмар помянул ограбления – Аякчан нервно обхватила себя руками за плечи. Наверняка подумала о сожженных охранниках обоза.

– Чтобы храмовая сестра по указке какого-то местного шамана жгла людей? – недоуменно пробормотала она. – Ну жгла еще ладно… Но по указке?

Здешняя храмовая сестра такая старая, что людей уже от пней небось не отличает, а шамана Канду – от лично Ее Снежности вместе со всем жреческим советом. Пока что все указывало на Канду. Кроме одного, пожалуй. Кто натравил на них дяргулей? За ошейником дяргуля торчал лоскут от рубахи Аякчан. И как его добыли, он тоже догадывался – и снова все указывало на Канду! Только одно заставляло сомневаться – твари Красного огня не по силам обыкновенному Дневному шаману!

– Хадамаха, а может, нам вернуться в тот городишко? – вдруг хищно промурлыкала Аякчан, неприятно напомнив девчонок-Амба. – Немножко Голубого пламени на крышу ледяного дома – и больше никаких похищенных тигрят, смены власти у медведей и завышенных цен на металл!

– А ежели продолжатся похищения и смены власти? Если на самом деле не Канда за этим стоит? – буркнул Хадамаха. Не говоря уж, что в доме, кроме Канды, люди есть. Про дочку шамана Хадамаха напоминать не стал. Подозревал, что для Аякчан дочка – еще один повод превратить ледяной дом в котелок супа!

– Продолжатся – будем точно знать, что это не Канда! – серьезно объявила Аякчан.

Методы Храмового расследования во всей красе: варить подозреваемых в кипятке, пока не найдется настоящий виновник.

– Давай сперва тигренка домой отведем и с Золотой переговорим, – мягко предложил Хадамаха.

– Ага, давайте меня отведем! Близко совсем, – по-кошачьи жмурясь, проурчал тигренок. – Мамой пахнет!

– Это ты просто соскучился, друг! – улыбнулась Аякчан. – Вот тебе и кажется.

Хадамаха замер. Он знал, что сейчас на него неприятно смотреть: лицо, оставаясь человеческим, вытянулось, приобретая сходство с медвежьей мордой, а нос, тоже пока еще человеческий, ходит ходуном, загребая запахи ноздрями, точно двумя ложками!

– Ничего ему не кажется! – рыкнул он. – А я еще думаю – как это тигрица до сих пор не проведала, где ее мелкий! А оно вот что… – И Хадамаха рванул сквозь подлесок, будто сам был каменным мячом, запущенным сильной рукой.