Текст книги "Серп и молот против самурайского меча"
Автор книги: Кирилл Черевко
Жанры:
История
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]
Что же касается доказательства вероломства Мацуока именно в период подготовки к заключению пакта о нейтралитете с СССР (с лета 1940 г.), а также его осведомленности о сроках нападения Германии на СССР, то для прояснения этих вопросов следует обратиться к другим документам.
Наиболее убедительным аргументов в пользу того, что Мацуока еще в период подготовки к заключению пакта о нейтралитете с СССР готов был пойти на его нарушение, служит заявление министра иностранных дел Японии, сделанное им в ходе беседы с Риббентропом весной 1941 г. в Берлине. Мацуока прямо заявил, что в случае начала войны Германии с СССР советско-японский пакт о нейтралитете «сразу потеряет силу»[239]239
ГАРФ. Ф.7867. Оп. 1 (Токийский процесс). Д.275. Л.266.
[Закрыть].
Более того, 6 мая[240]240
Эта дата указывается в следующих источниках: СССР и Япония. С.202; Исраэлян В.Л., Кутаков Л. Н. Дипломатия агрессоров. М, 1967. С. 171. Однако Л.Н. Смирнов и Е.Б. Зайцев (Указ. соч. С. 250) со ссылкой на советского обвинителя на Токийском процессе относят высказывание Мацуока к его беседе с Риббентропом 28 марта 1941 г.
[Закрыть], уже после подписания пакта, Мацуока, беседуя с послом Германии Э. Оттом, высказался на эту тему еще определеннее: «Никакой японский премьер-министр или министр иностранных дел не сумеет заставить Японию остаться нейтральной, если между Германией и СССР возникнет конфликт. В этом случае Япония принуждена будет, естественно, напасть на Россию на стороне Германии. Тут не поможет никакой пакт о нейтралитете»[241]241
Рагинский М.Ю., Розенблит С.Я. Указ. соч. С. 255.
[Закрыть].
Достоверные сведения о сроках нападения Германии на СССР Мацуока стал получать только через несколько дней после возвращения в Токио, когда пакт с СССР был уже подписан[242]242
Советская внешняя политика. 1917—1945. С. 281.
[Закрыть]. Так, первое сообщение – шифрованная телеграмма посла Японии в Германии, пришедшее в Токио через три дня после заключения пакта, гласило: «В этом году Германия начнет войну против СССР». Такая же информация стала поступать в Токио вскоре от военных атташе Японии в других государствах[243]243
Кошкин А.А. Указ. соч. С. 92.
[Закрыть].
До мая 1941 г. министр иностранных дел Мацуока даже после получения от посла Японии в Германии Осима информации о скором нападении ее на СССР не исключал возможности, что это сообщение Берлина для Японии ставит своей целью замаскировать подготовку нового массированного наступления германских войск на Англию[244]244
Japan's Decision for War Stanford, 1967. P.46-47.
[Закрыть].
Но в конце мая – начале июня Мацуока все-таки стал уговаривать императора Японии аннулировать советско-японский пакт о нейтралитете, чтобы затем, после развязывания войны Германией против Советского Союза, оккупировать Сибирь до Иркутска.
Тем не менее даже в начале июня Мацуока полагал, что вероятность германской агрессии против СССР составляет 40% против 60% возможности урегулирования конфликта[245]245
The Facefull Choise. N.Y. 1980. P.91, 316.
[Закрыть].
Это мнение разделяли и генеральный штаб Японии и военный министр Тодзио[246]246
Советская внешняя политика. 1917—1945. С. 282.
[Закрыть].
«Собственно говоря, я заключил пакт о нейтралитете, – заявил Мацуока на 32-м координационном совещании правительства и ставки 25 июня 1941 г., —так как считал, что Германия и СССР не начнут войну. Если бы я знал, что они вступят в войну, я бы предпочел занять в отношении Германии более дружественную позицию и не заключил бы пакт о нейтралитете»[247]247
Japan's Decision for War. P.58.
[Закрыть].
Правда, это заявление, на наш взгляд, нельзя принимать на веру, так как о том, что надвигается война Германии против СССР, японскому министру иностранных дел дали достаточно ясно понять в начале 1941 г. из Вашингтона, чтобы избежать союза Токио и Москвы, и во время его бесед в Берлине весной 1941 г. И хотя он действительно не знал о начале войны в самое ближайшее время, скорее всего боязнью того, что в случае начала этой войны обезопасить Японию пактом с СССР будет уже трудно, и объясняется торопливость Мацуоки в этом вопросе[248]248
Lensen G. The Strange Neutrality. P. 18.
[Закрыть].
В пользу точки зрения, что конкретные сроки нападения ему не сообщили специально, свидетельствует директива канцелярии Гитлера от 5 марта 1941 г.: во время предстоявших переговоров с Японией, т. е. с Мацуокой в Берлине, никоим образом не дать ему понять о существовании принятого 18 декабря 1940 г. плана «Барбаросса», по которому подготовка к войне с Советским Союзом должна была завершиться к 15 мая[249]249
Мацуока Ёсукэ – соно хито то сёгай. С. 858.
[Закрыть].
Вот почему весной 1941 г. Токио, несмотря на тревожные сообщения из Берлина, не форсировал мероприятий по подготовке к нападению на СССР. Это видно из того, что с 1939 г. до середины 1941 г. личный состав Квантунской армии увеличился всего на несколько десятков тысяч человек – с 270 тыс. до 300—350 тыс. человек[250]250
Советская внешняя политика. 1917—1945. С. 282.
[Закрыть], что составило не более половины численности советских войск на Дальнем Востоке[251]251
История Второй мировой войны. 1939—1945. Т.П. М., 1980. С. 184.
[Закрыть].
Таково было действительное соотношение вооруженных сил двух стран с точки зрения угрозы безопасности СССР и реальной роли в сохранении этой безопасности пакта о нейтралитете вопреки традиционному мнению на этот счет советской историографии.
ГЛАВА 5
СОВЕТСКО-ЯПОНСКИЕ ОТНОШЕНИЯ В ПЕРИОД ВЕЛИКОЙ ОТЕЧЕСТВЕННОЙ ВОЙНЫ 1941—1945 ГГ.
1. СОВЕТСКО-ЯПОНСКИЕ ОТНОШЕНИЯ В НАЧАЛЬНЫЙ ПЕРИОД ВЕЛИКОЙ ОТЕЧЕСТВЕННОЙ ВОЙНЫ (22 ИЮНЯ – 8 ДЕКАБРЯ 1941 Г.)
23 июня (24 июня по токийскому времени) 1941 г. посол СССР в Японии Сметанин в сопровождении будущего генерального консула в Саппоро, секретаря советского посольства Забродина посетил МИД Японии. Беседуя с министром иностранных дел Ё. Мацуокой, он спросил, будет ли считать себя Япония по-прежнему связанной пактом о нейтралитете с Советским Союзом в условиях начала войны Германии против СССР.
Мацуока ответил, что упомянутый пакт никоим образом не оказывает воздействия на тройственный пакт, очевидно, имея в виду ст. 5 о сохранении в период его действия существующего статуса в отношении СССР. И Сталин и Молотов, добавил он, знают, что Япония не подписала бы документа, который нарушал тройственный пакт.
После повторной просьбы советского посла недвусмысленно высказаться о намерениях Японии в сложившейся ситуации, Мацуока ответил, что Сталин не задавал ему подобного вопроса. Тем самым он, с одной стороны, дал понять собеседнику, что у советского вождя не было сомнений на этот счет, так как в противном случае пакт о нейтралитете не был бы заключен, и Сметанину следовало бы полагаться на мнение Сталина, а с другой – уклонился от прямого ответа.
Японский министр пояснил, что лично он, как и Сталин, не видел противоречия между пактом о нейтралитете с СССР и союзным договором Японии с Германией и Италией и что теперь Токио не может в одно и то же время оказаться и на стороне Германии, и на стороне Советского Союза.
С одной стороны, из слов Мацуоки следовало, что только нейтральная позиция Токио является единственно непротиворечивой. С другой – такой ответ позволял министру в выгодном свете представить свою позицию Берлину, пересказав германскому послу в Японии Отту только заключительную часть этой беседы, в конце которой он добавил, опять же в сослагательном наклонении, что Япония приостановила бы действие пакта о нейтралитете, если бы последний вступил в конфликт с ее союзом с Германией и Италией, который являлся основой внешней политики Токио. За такое, пусть даже косвенное подтверждение законности пакта о нейтралитете Мацуока получил выговор на 43-м заседании комитета японского правительства и ставки 1 августа 1941 г.[252]252
Кошкин А.А. Указ. соч. Приложение. С. 233—234.
[Закрыть]
Таков, на наш взгляд, объективный смысл высказывания японского министра в этой беседе. Другое дело, что он при этом думал и какие акценты расставил при изложении беседы послу Германии в Токио Отту, позволившие последнему направить 3 июля 1941 г. следующую телеграмму: «Мацуока сказал, что причиной такой формулировки японского заявления советскому послу являлась необходимость ввести русских в заблуждение или по крайней мера держать их в состоянии неопределенности ввиду того, что военная подготовка еще не закончилась. В настоящее время Сметанин не знал о поспешной подготовке, которая проводится против СССР и на которую сделаны намеки в решении правительства, переданном нам»[253]253
Рагинский М.Ю., Розенблит С.Я. Указ. соч. С. 244.
[Закрыть].
Для того чтобы попытаться более убедительно доказать нелояльность Токио пакту о нейтралитете с СССР, советские историки, следуя за материалами Токийского трибунала, приводят лишь часть ответов Мацуока: о том, что пакт трех держав лежит в основе внешней политики Японии, а если данная война и пакт о нейтралитете вступят в противоречие с основами японской политики и пактом трех держав, то пакт о нейтралитете «не будет оставаться в силе»[254]254
Там же. С. 243-244.
[Закрыть].
Но это условие с точки зрения текста тройственного пакта, в особенности ст. 5, строго говоря, являлось юридически нереальным, и поэтому истолкование советскими историками[255]255
Кутаков Л.Н. Указ. соч. С. 305; Мажоров СТ. Советско-японские отношения в ходе Второй мировой войны (1941 – 1945). // СССР – Япония. К 50-летию установления советско-японских дипломатических отношений. М., 1975. С. 52.
[Закрыть] условного предпочтения японским министром тройственного пакта как официального свидетельства о наличии заговора Японии с Германией и Италией с целью агрессии против Советского Союза и физическом «аннулировании советско-японского пакта о нейтралитете»[256]256
Lensen G. The Strange Neutrality P.22.
[Закрыть] не выдерживает критики. Высказывание Мацуоки в той же беседе, что он не видит противоречия между двумя пактами, также опровергает подобное мнение[257]257
Кошкин А.А. Указ. соч. С. 85.
[Закрыть].
Не находит документального подтверждения и точка зрения А.А. Кошкина о том, что с самого начала заседаний координационного комитета и ставки (с 15 июня 1941 г.) Мацуока настаивал на принятии политического решения в пользу немедленного выступления против СССР, т. е. о войне Японии с Советским Союзом еще до нападения Германии.
В действительности на упомянутом совещании, которое состоялось по токийскому времени 16 июня и которое не было первым, так как заседания координационного комитета и ставки начались раньше, японский министр, ничего не говоря о намерении Японии напасть на СССР, выступил против предполагавшегося нарушения ею соглашения с правительством Виши (Франция) об оккупации Индокитая из опасения столкновения с западными державами, прежде всего с Великобританией и США. Что касается советско-германской войны, то Мацуока сказал: «Судя по телеграмме Осимы, война Германии с СССР начнется на следующей неделе. В таком случае Советский Союз и Великобритания заключат между собой союз, а США станут в этой войне на сторону Великобритании. О такой ситуации необходимо как следует подумать. В особенности о том, что предлагаемая оккупация Индокитая будет серьезным актом вероломства»[258]258
Мацуока Ёсукэ – соно хито то сёгай. С. 1014. Осима в тот период был послом в Германии.
[Закрыть].
Таким образом, японский министр трезво оценивал опасность нападения Германии на СССР для Японии. Поэтому, рассчитывая на полюбовное разрешение проблем СВА)Северо-Восточной Азии) с Великобританией и особенно с США и предпочитая опираться на тройственный союз и нейтралитет СССР, Мацуока до самых последних дней перед вторжением Германии на территорию Советского Союза не терял окончательно надежду на то, что этого не произойдет, и Токио удастся избежать прямого столкновения с грозной коалицией морских и континентальных держав.
В пользу высказанного мнения свидетельствует следующее донесение шанхайской резидентуры НКГБ от 17 июня: «На заседании японского правительства не было принято окончательного решения о войне с Советским Союзом, так как в ближайшее время вмешательство Японии в войну считалось нецелесообразным»[259]259
Новое время. 1995. № 13. С. 31.
[Закрыть].
В.Л. Пещерский, написавший на эту тему статью в журнале «Новое время», в беседе с автором сообщил, что донесение было основано на сведениях начальника контрразведки Чан Кайши и бывшего начальника берлинских и восточнопрусских штурмовых отрядов Германии Вальтера Стенанса, который занимал этот пост до убийства Рема в «ночь длинных ножей» 1933 г. и по приказу Гитлера был сослан как оппозиционер на работу в Китай. Там В. Стенанс был завербован советской разведкой и благодаря своим связям в высших эшелонах власти в Токио снабжал СССР ценной информацией. В отличие от Р. Зорге он не подозревался НКГБ в том, что является двойным агентом.
В донесении также высказывалось предположение, что Япония, возможно, воспользуется нападением Германии на СССР только в том случае, если последний проявит признаки слабости»[260]260
Там же. С. 36.
[Закрыть].
Неясный, запутанный характер международной обстановки, связанной с вопросом о точном времени германского нападения на СССР и обусловленной сложными маневрами дипломатии Германии, Великобритании и СССР, серьезно затруднял правильную оценку этой обстановки правительством не только Японии, но и Советского Союза.
«Сегодня нам известно, что тайные консультации Гитлера, Риббентропа и Молотова о возможном соглашении стратегического характера между Германией и Советским Союзом создали у Сталина и Молотова иллюзорное представление, будто с Гитлером можно договориться, – писал генерал-лейтенант П.А. Судоплатов, руководитель внешней разведки в 30—50-е годы. – До самого последнего момента они верили, что их авторитет и военная мощь, не раз демонстрировавшаяся немецким экспертам, отсрочат войну по крайней мере на год, пока Гитлер попытается мирно уладить споры с Великобританией». Для такой точки зрения имелись определенные основания, ибо окончательное решение о точной дате вторжения в СССР Гитлер принял только 14 июня 1941 г.[261]261
Судоплатов П.А. Разведка и Кремль. М., 1996. С. 139.
[Закрыть].
Позиция Мацуоки в отношении СССР резко изменилась, начиная с 24 июня 1941 г. (25 июня по токийскому времени) на 32-м заседании координационного комитета японского правительства и ставки. В своем выступлении он заявил: «Когда Германия победит и завладеет Советским Союзом, мы не сможем воспользоваться плодами победы, ничего не сделав для нее. Мы должны либо пролить кровь, либо прибегнуть к дипломатии. Лучше пролить кровь. Вопрос в том, чего пожелает Япония, когда с Советским Союзом будет покончено. Неужели мы не вступим в войну, когда войска противника в Сибири будут переброшены на Запад?»[262]262
Кошкин А.А. Указ. соч. Приложение. С. 219.
[Закрыть].
На следующем заседании Мацуока развил свою мысль: «Если мы быстро нападем на Советы, Соединенные Штаты не выступят. США не смогут помочь Советской России по одной той причине, что они ненавидят Советский Союз. В общем, Соединенные Штаты не вступят в войну. Надо нанести удар сначала на севере, а затем уже идти на юг. Если мы пойдем вначале на юг, нам придется воевать с Британией и Соединенными Штатами.
…Мною движет не безрассудство. Если мы выступим против СССР, я уверен, что смогу удерживать США в течение трех-четырех месяцев дипломатическими средствами. Если мы будем ждать и наблюдать за развитием событий, как это предлагается в проекте Верховного командования, мы будем окружены Британией, Соединенными Штатами и Россией. Мы должны двинуться на Север и дойти до Иркутска. Я думаю, что, если мы пройдем даже половину этого пути, наши действия смогут повлиять на Чан Кайши, подтолкнув его к заключению мира с Японией»[263]263
Там же. С. 220-221.
[Закрыть].
Таким образом, новая позиция японского министра, как показали результаты Второй мировой войны, с прагматической точки зрения была вполне логичной, хотя и вероломной по отношению к СССР. В то же время эта позиция противоречила утверждению Мацуоки, сделанному на том же заседании, что он является сторонником нравственных начал дипломатии[264]264
Там же. С. 221.
[Закрыть].
Однако большинство участников этих заседаний выступило против предложений Мацуоки о нападении на СССР, опасаясь, что в данном случае на стороне последнего сразу выступят США и Великобритания. Особенно активно против плана Мацуоки возражали руководители военно-морского флота.
Так, на заседании 25 июня военно-морской министр Оикава заявил: «Флот… выражает опасения по поводу войны одновременно с Соединенными Штатами, Британией и Советским Союзом. Представьте, если Советы и американцы будут действовать вместе и Соединенные Штаты развернут военно-морские и авиационные базы, радиолокационные станции и т. д. на советской территории. Представьте, если базирующиеся во Владивостоке подводные лодки будут переведены в Соединенные Штаты. Это серьезно затруднит проведение морских операций. Чтобы избежать подобной ситуации, не следует планировать удар по Советской России, но нужно готовиться к движению на юг. Флот не хотел бы провоцировать Советский Союз»[265]265
Japans Decision for War. P.59.
[Закрыть].
Против немедленного вступления в войну с СССР высказался начальник генерального штаба армии Г. Сугияма, хотя и поставил вопрос об этом в зависимость от будущего развития ситуации в Китае и успехов Германии в ликвидации Советского государства. Он заявил: «В настоящее время наши крупные силы находятся в Китае… Верховное командование должно обеспечить готовность. А мы не можем сейчас решить, будем наносить удар (на север) или нет. Для приведения в готовность Квантунской армии нам потребуется от 40 до 50 дней. Необходимо дополнительное время и для организации всех наших наличных сил, и для подготовки их к наступательным операциям. К этому времени ситуация на советскогерманском фронте прояснится. Сражаться мы будем, если условия будут благоприятными». И далее в ответ на реплику Мацуоки: «Я хотел бы, чтобы было принято решение напасть на СССР» он решительно заявил: «Нет!». Его поддержал и начальник военно-морского главного штаба О. Нагано[266]266
Ibid. P.67.
[Закрыть].
Информация об отношении японского правительства к войне с Советским Союзом 26 июня поступила в Москву из токийской резидентуры. Советская разведка сообщала мнение Токио в следующих словах: «Япония сейчас не имеет… намерений объявить войну и встать на сторону Германии, хотя неизвестно, как в дальнейшем изменится эта политика… Япония не готова воевать с СССР. Не следует спешить с войной, так как если это нужно будет сделать, то чем позднее это будет, тем меньше жертв понесет Япония»[267]267
Новое время. 1995. №13. С. 36.
[Закрыть].
При всей важности этой информации ее значение нельзя переоценивать, так как она была передана до принятия упомянутым комитетом «Программы национальной политики Японии в соответствии с изменением обстановки». Кроме того, вряд ли следует противопоставлять информацию НКВД донесениям сотрудника военной разведки СССР Р. Зорге на том основании, что к началу советско-германской войны он, не без помощи чекистов, подозревался советским правительством в дезинформации[268]268
Там же. С. 36.
[Закрыть]. Быть может, это было связано с тем, что Зорге сообщал разные сроки нападения Германии на СССР.
Правда, после того как подтвердилось донесение Зорге о менявшихся Гитлером сроках начала войны, подозрения в отношении него, по-видимому, рассеялись[269]269
Советская внешняя политика. 1917—1945. М., 1992. С. 284.
[Закрыть]. (Однако в отличие от донесений Зорге упомянутые выше сведения, полученные от В. Стенанса в Китае и агентов резидентуры в Токио, до сих пор еще не опубликованы.)
Заключительные прения по проекту программы были проведены 2 июля, в день его принятия. Г Сугияма, в частности, заявил: «Из 30 дивизий Советского Союза четыре уже отправлены на Запад. Однако Советский Союз все еще обладает (на Дальнем Востоке) явно подавляющей силой, готовой к стратегическому развертыванию… Я хочу усилить Квантунскую армию настолько, чтобы она могла… быть готова к наступлению… Я считаю, что результаты войны между Германией и Советским Союзом прояснятся через пятьдесят-шестьдесят дней. За это время мы должны определиться в вопросах разрежения китайского инцидента и переговоров с Великобританией и США. Вот почему в наши предложения внесена фраза „пока мы не будем вмешиваться в конфликт“. При этом в стенограмме заседания содержится запись, что после высказывания Сугиямы „император выглядел весьма удовлетворенным“[270]270
Кошкин А.А. Указ. соч. Приложения. С. 232—233.
[Закрыть].
Пожалуй, еще более резко, чем Мацуока, в пользу нападения на СССР выступил на заседании 2 июля председатель тайного совета Японии Ё. Хара, правда, он в отличие от первого считал, что оно должно было быть осуществлено немедленно.
Хара заявил: «Я полагаю, все вы согласитесь, что война между Германией и Советским Союзом действительно является историческим шансом Японии. Поскольку Советский Союз поощряет распространение коммунизма во всем мире, мы вынуждены будем рано или поздно напасть на него. Но, так как мы все еще заняты китайским инцидентом, мы не сможем принять решение о нападении на Советский Союз так легко, как этого хотелось бы… Империя хотела бы избежать войны с Великобританией и Соединенными Штатами. Пока мы будем заняты войной с Советским Союзом… кое – кто сможет сказать, что в связи с пактом о нейтралитете для Японии было бы недостойно нападать на СССР. Но СССР сам снискал себе дурную славу своей привычкой к вероломству. И если мы нападем на него, никто не расценит это как вероломство»[271]271
Japan's Decision for War. P.86—87.
[Закрыть].
Эта аргументация, при которой намерение нарушить пакт о нейтралитете с СССР оправдывалось ссылками на нарушение последним своих международных обязательств, напоминало доводы Риббентропа при обвинении его на Нюрнбергском процессе в совершении агрессии против Польши. Тогда он сослался на такие же действия СССР, который нарушил пакт о ненападении с Польшей и захватил часть ее территории совместно с Германией в соответствии с договоренностью по секретному протоколу к советско-германскому пакту о ненападении от 23 августа 1939 г. При этом советское руководство исходило из того, что распад Польши, хотя она сохраняла свое правительство в изгнании, освобождает СССР от обязательств соблюдать пакт о ненападении.
«Нарушение национальных законов и международного права со стороны как Германии, так и Советского Союза в один из самых напряженных периодов в новейшей истории было не случайным, – отмечается в сборнике статей Института российской истории РАН. Что касается гитлеровской Германии, то такой подход обусловлен самой сущностью фашизма. В Советском Союзе его платформой являлось полное игнорирование правовых норм, что нашло особенно яркое выражение в области международных отношений. Немало сил на обоснование этой преступной антинаучной концепции потратил Вышинский, вообще не признававший примата международной законности»[272]272
Советская внешняя политика. 1917—1945. С. 215.
[Закрыть].
Той же стратегии на заседании правительства с участием ставки и в присутствии императора придерживался и военный министр, позднее премьер-министр X. Тодзио, который предложил, чтобы Япония напала на СССР, если создастся такая ситуация, когда он уподобится спелой хурме, готовой упасть на землю»[273]273
Кошкин А.А. Указ. соч. С. 96. Приводится по: ГАРФ. Ф.7867. Оп.1. Д.482. Л.968. Текст указанной фразы на обложке книги отличается от цитаты на с. 96: «Нападение должно произойти тогда, когда Советский Союз, подобно спелой хурме, готов будет пасть на землю».
[Закрыть].
В создавшейся международной обстановке эта стратегия в отношении СССР выглядела с точки зрения большинства членов японского правительства наиболее приемлемой.
Существенные акценты в ее формулировании расставил премьер-министр принц Ф. Коноэ. Так, еще 10 июня на заседании координационного комитета на вопрос принца Я. Асака о том, не слишком ли осторожна Япония по сравнению с Германией в решении политических вопросов, он ответил: «Да, это так, но это вопросы огромной важности для судьбы нашей нации. В отличие от гипотетических ситуаций к ним нельзя относиться с легкостью»[274]274
Кошкин А.А. Указ. соч. С. 223. Там же. С. 226.
[Закрыть]. В данном случае принц Коноэ имел в виду одновременное ведение военных действий против СССР и на юге.
2 июля на императорском совещании при обсуждении «Программы национальной политики Японии в соответствии с изменением обстановки» Коноэ заявил: «Для создания сферы совместного процветания Великой Восточной Азии необходимо ускорить разрешение китайского инцидента… С одной стороны, мы должны продвинуться на юг, а с другой – избавиться от наших трудностей на севере. Для этого мы должны в соответствующий момент разрешить северную проблему, воспользовавшись преимуществами ситуации в мире, особенно в связи с развитием германо-советской войны. Эта проблема является самой важной не только с точки зрения обороны нашей империи, но также и для обеспечения стабильности во всей Азии».
Иного мнения о степени сравнительной важности «проблемы севера» (СССР) и «проблемы юга» (захвата стран ЮВА и южных морей с перспективой войны против Великобритании, США и голландской Индии) высказывало руководство генерального штаба японской армии, роль которого в этот период резко возросла. Так, в ответ на вопрос Мацуоки, смысл которого сводился к тому, «что важнее: юг или север», начальник генерального штаба армии Сугияма 26 июня на заседании упомянутого комитета сказал: «Здесь нет различий по важности. Мы намерены наблюдать, как будет развиваться ситуация»[275]275
Там же. С. 219.
[Закрыть]. А на императорском совещании 2 июля он, как и руководство военно-морского флота Японии, отдал предпочтение тому, чтобы начать с реализации южного варианта японской экспансии, определив его более важную роль, чем северного варианта, в военном отношении, Сугияма заявил: «Двигаясь в южном направлении, мы сможем нарушить связи чунцинского режима с Британией и США, которые, оказывая поддержку с тыла, поощряют этот режим. Продвижение наших войск в южную часть французского Индокитая преследует именно эти цели.
По поводу решения северной проблемы. Нет необходимости говорить, что мы должны действовать в соответствии с духом тройственного пакта. При этом наиболее подходящим для нас будет в течение некоторого времени не участвовать в этой войне, так как мы в настоящее время предпринимаем меры для урегулирования китайского инцидента, а наши отношения с Великобританией и США находятся в деликатном состоянии». Далее Сугияма добавил, что «для обеспечения безопасности северных границ» Япония использует вооруженные силы только в случае, «если события германо-советской войны будут благоприятны» для Токио[276]276
Там же. С. 228.
[Закрыть].
Начальник генерального штаба флота Нагано на этом заседании призвал к «незамедлительным шагам по неуклонному продвижению в южном направлении», вообще не затронув вопрос о вступлении в войну с СССР как не заслуживающий серьезного внимания[277]277
Там же. С. 225.
[Закрыть].
В конечном счете в отношении войны с Советским Союзом на совещании было принято решение, повторяющее заявление Сугиямы. Оно гласило: «Наше отношение к германо-советской войне будет определяться в соответствии с духом тройственного пакта. Пока мы не будем вмешиваться в этот конфликт. Мы будем скрытно усиливать нашу военную подготовку против Советского Союза, придерживаясь независимой позиции. В это время мы будем вести дипломатические переговоры с большими предосторожностями». Далее в резолюции повторялась точка зрения начальника генштаба армии об обеспечении безопасности северных границ с немощью вооруженной силы лишь в случае благоприятного для Токио развития событий на германо-советском фронте, т. е. разгрома СССР и ликвидации его как самостоятельного государства[278]278
Там же. С. 226.
[Закрыть].
Несмотря на это, в советской историографии именно СССР, а не США и Великобритания рассматривался как основной противник Японии во Второй мировой войне, и даже тот факт, что Япония так и не начала войну против СССР, развязав против стран Запада войну на Тихом океане, не изменил подход советских историков к данному вопросу. Это «объяснялось» тем, что классовые противоречия оказались более сильными, чей межимпериалистические[279]279
Японский милитаризм. М., 1972. С. 194.
[Закрыть].
Солидаризируясь с этим принципиальным выводом, А.А. Кошкин дополняет его следующим образом: «…вооруженное выступление на юге тесно увязывалось с планами последующей агрессии против СССР… Выбор „южного варианта“ войны был продиктован в первую очередь стремлением японского военно-политического руководства обеспечить экономическую базу для продолжения Второй мировой войны, основной целью которой оставался разгром Советского Союза»[280]280
Кошкин А.А. Указ. соч. С. 135, 138.
[Закрыть], причем он, вероятно, забыл, что до этого в той же книге писал, что «императорским решением вооруженное нападение на СССР было утверждено в качестве одной (курсив наш. – К. Ч.) из основных военных и политических целей империи»[281]281
Там же. С. 97.
[Закрыть], хотя и такой вывод нельзя принять без существенных оговорок.
В прилагаемых к монографии АА. Кошкина «Справочных материалах, подготовленных кабинетом министров, военным министерством и министерством военно-морского флота» для императорского совещания 6 сентября 1941 г., говорится: «Политика Японии и США несовместимы. Исторически неизбежный конфликт между двумя государствами… приведет к войне…
Пока мы будем заняты на юге, необходимо предпринять на севере все от нас зависящее, чтобы предотвратить войну на два фронта… Сталинский режим, вероятно, сразу же не развалится… В дальневосточных районах Советского Союза… признаков беспорядков нет»[282]282
Там же. Приложение. С. 238—239, 241—242.
[Закрыть].
Хотя в этих материалах имеются также положения, которые отличаются отданных оценок, приведенная цитата позволяет, на наш взгляд, утверждать, что с точки зрения своей экономической мощи англосаксонский блок государств представлялся Токио более опасным, чем Советский Союз, и в практическом плане противоречия с первым оказались более сильными, чем с СССР, а необходимость овладения с помощью военной силы топливно-энергетическими и другими стратегическими ресурсами в районе южных морей в борьбе с этим блоком по сравнению с потребностью захвата ресурсов восточных районов СССР представлялась в действительности более насущной.
Возможна ли была в годы Второй мировой войны агрессия Японии против СССР? Исходя из изложенного выше, советская историография традиционно отвечает на этот вопрос положительно, без каких-либо существенных оговорок.
Исключение составляет упомянутый сборник статей Института российской истории, в котором делаются следующие оговорки: «Во-первых, агрессия вполне могла быть развязана, если бы Москва произвела значительные сокращения своих войск на Дальнем Востоке, и, во-вторых, такое нападение при самых благоприятных для японцев условиях могло произойти лишь в очень ограниченный отрезок времени – с 15 августа по 10 сентября 1941 года» – на том основании, что «раньше середины августа не мог быть достигнут численный перевес Квантунской армии, а более позднее начало войны считалось невозможным из-за погодных условий»[283]283
Советская внешняя политика. 1917—1945. С. 283—284.
[Закрыть].
На наш взгляд, автором приведенной цитаты В.П. Сафроновым сделан серьезный шаг вперед в поисках новых научных подходов к изучению данной проблемы. Однако категория возможности при этом фактически отождествляется с категориями цели, реальности намерения[284]284
Там же. С. 284.
[Закрыть], угрозы или даже реальности угрозы[285]285
Там же. С. 283.
[Закрыть].
При выборе японским высшим руководством 2 июля 1941 г. южного варианта агрессии возможность, по крайней мере в течение 1941 г. – зимы 1942 г., начать и успешно вести войну против СССР с точки зрения наличия необходимых ресурсов, прежде всего нефти, практически отсутствовала.
Так, еще в ходе выработки «Программы национальной политики Японии в соответствии с изменением обстановки» 30 июня министр торговли и промышленности Кобаяси на 36-м заседании координационного комитета японского правительства и императорской ставки категорически заявил: «Я не считаю, что мы располагаем достаточными возможностями для обеспечения войны на суше и на море. Армия и флот в состоянии использовать вооруженную силу, но мы не имеем сырья и военных материалов для обеспечения войны на суше и море… Я считаю, что мы должны предусмотреть такие действия, которые вселяли бы уверенность в отсутствии опасности поражения от Великобритании, США и Советской России… У империи нет сырья и материалов. Сейчас мы должны думать, как обрести уверенность в том, что мы не потерпим поражения, а также, как разрешить китайский инцидент»[286]286
Кошкин А.А. Указ. соч. Приложение. С. 224.
[Закрыть]. Позднее его поддержал начальник Генерального штаба флота О. Нагано[287]287
Там же. С. 237.
[Закрыть].
При отсутствии необходимых возможностей намерение успешно вести войну с СССР при выборе Токио южного варианта агрессии являлось просто блефом, и говорить о «реальности угрозы» войны Японии против Советского Союза в этом случае было бы совершенно нелогично.
Версии о «реальности угрозы» Советскому Союзу со стороны Японии противоречит и утверждение, что к этому времени «угроза безопасности СССР на Дальнем Востоке со времени Халхин-Гола едва ли возросла», так как «численность Квантунской армии с 1933 г. по середину 1941 г. изменилась незначительно – с 270 тыс. до 300—350 тыс. человек». В этот период ей противостояла «внушительная, 70-тысячная группировка Красной армии»[288]288
Советская внешняя политика. 1917—1945. С. 282.
[Закрыть]. Правда, последняя к концу июля того же года сравнялась по численности с Квантунской армией за счет призыва Японией резервистов[289]289
Lensen G. The Strange Neutrality. P.28.
[Закрыть]. Однако это не означало, что опасности возникновения войны между Японией и СССР в рассматриваемый период не существовало. К тому же «опасность» и «реальность угрозы» – отнюдь не одно и то же.
