Текст книги "Жизнь после жизни"
Автор книги: Кейт Аткинсон
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 29 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]
Он орал на нее за малейшее упущение и не мог остановиться. Постоянно злился. Это она его постоянно злила. Каждый вечер он требовал подробнейшего отчета обо всех ее делах. Сколько книг она обменяла в библиотеке, что сказал ей мясник, заходил ли кто-нибудь к ним домой. Теннис она забросила. Так было проще.
Дерек больше не поднимал на нее руку, но в нем клокотала злоба, как лава некогда спящего вулкана, невольно разбуженного Урсулой. Муж ни на минуту не оставлял ее в покое, и она даже не могла разобраться в своих мыслях. Само ее существование вызывало у него досаду. Неужели вся жизнь грозила превратиться в сплошное наказание? (А почему нет? Разве она этого не заслуживала?)
У нее развилось странное недомогание: будто голову заволокло туманом. Наверное, она расхлебывала кашу, которую сама заварила. Ей вспомнился доктор Келлет и его рассказ об amor fati. Как расценил бы он ее нынешнюю жизнь? А главное – как бы он расценил особенности натуры Дерека?
Она готовилась пойти на День здоровья. В школе «Блэквуд» это было заметное событие: женам учителей полагалось в нем участвовать. Дерек выделил ей деньги на новую шляпку и предупредил:
– Учти: ты должна прилично выглядеть.
Она пошла в местный магазин детской и женской одежды, который назывался «Модный дом» (что было далеко от истины). Здесь она покупала чулки и нижнее белье. Новых платьев у нее не было со дня свадьбы. Урсула не настолько заботилась о собственной внешности, чтобы клянчить у Дерека деньги.
Это был безликий магазин в ряду таких же безликих заведений: парикмахерская, рыбный магазин, зеленная лавка, почтовое отделение. У нее не было ни сил, ни смелости (да и денег тоже), чтобы поехать в приличный лондонский универмаг (что сказал бы Дерек о таком безрассудстве?). Когда она работала в Лондоне, еще до водораздела, обозначенного замужеством, ноги сами частенько несли ее в «Селфриджес» или в «Питер Робинсон» – нынче далекие, как заморские страны.
Витрину загораживал от солнца желто-оранжевый Щит из толстого целлофана, который сразу напомнил ей бутылку приторного лимонада «Люкозад» и внушил неприязнь ко всему, что находилось за стеклом.
Шляпка была не бог весть что, но Урсула подумала, что и такая сгодится. Она придирчиво рассмотрела свое отражение в огромном, от пола до потолка, зеркале-трюмо. В сравнении с зеркалом, висевшим у нее в ванной (в которое ей волей-неволей приходилось смотреться), этот триптих умножил все ее недостатки на три. Уже сама себя не узнаю, подумалось ей. Она пошла не той дорогой, открыла не ту дверь – и не видела выхода.
Вдруг, к своему ужасу, она издала вопль, жалобный вой безграничного отчаяния. Владелица магазина, выскочив из-за прилавка, бросилась к ней:
– Ну-ну, миленькая, не горюйте. Наверное, критические дни?
Она заставила Урсулу сесть и принесла ей чаю с печеньем; Урсула не знала, как ее благодарить за это простое участие.
До школы нужно было ехать одну остановку поездом, а дальше немного пройти пешком. Урсула влилась в поток родителей, устремившийся в ворота Блэквуда. Ей было интересно и немного страшно. Выйдя замуж менее чем полгода назад, она успела забыть, что такое толпа.
В этой школе она оказалась впервые и удивилась при виде казарменных кирпичных стен и пешеходных дорожек с узкими цветочными бордюрами: здесь ничто не напоминало ту старинную школу, где учились представители семейства Тодд. Ее младшие братья Тедди и Джимми поступили, вслед за Морисом, в ту же школу, которую окончил Хью: она занимала великолепное здание из серого известняка, ничуть не уступавшее оксфордским колледжам. («Зато внутри – гадюшник», – говорил тем не менее Тедди.) Территория той школы была необыкновенно привлекательна, и даже Сильви восхищалась обилием цветников. «Какие романтические уголки», – говорила она. В школе, где учительствовал Дерек, романтикой не пахло, а территория почти целиком была занята спортивными площадками. Учащиеся Блэквуда, если верить Дереку, не проявляли склонности к наукам; их загружали бесконечными матчами по крикету и регби. Опять же, в здоровом теле здоровый дух. А у Дерека – здоровый дух?
Расспрашивать его об отце и сестренке было слишком поздно: это грозило извержением вулкана Кракатау. Зачем выдумывать такие истории, недоумевала Урсула. Доктор Келлет, наверное, смог бы это объяснить.
В одном конце легкоатлетического поля стояли грубые деревянные столы с закусками для родителей и учителей. Чай, бутерброды, полоски черствого кекса с изюмом. Урсула, помедлив у титана с кипятком, попыталась найти глазами Дерека. Он предупреждал, что не сможет уделить ей особого внимания, потому что будет занят «организационными делами»; когда же она в конце концов его заметила, он нес под мышкой большие обручи, назначение которых осталось для Урсулы загадкой.
Все, кто собрался вокруг столов, были, по всей видимости, хорошо знакомы между собой, в особенности учительские жены, и Урсуле стало ясно, что в «Блэквуде» довольно часто устраиваются различные мероприятия, о которых Дерек никогда не упоминал.
Двое пожилых учителей в мантиях зависли, как летучие мыши, над чайным столом, и до ее слуха донеслась фамилия Олифант. Урсула незаметно сделала пару шажков в их сторону, словно была всецело поглощена бутербродом с крабовой пастой у себя на тарелке.
– Я слышал, у юного Олифанта снова неприятности.
– В самом деле?
– Мальчишку поколотил.
– Невелика беда. Я и сам их поколачиваю что ни день.
– Тут дело серьезное. Родители грозят в полицию на него заявить.
– Ну, не умеет он дисциплину поддерживать. Учитель из него никакой, если честно.
Нагрузив свои тарелки кексом, эти двое отошли в сторону, и Урсула засеменила следом.
– Да еще по уши в долгах.
– Учебник напишет – и озолотится.
Оба от души рассмеялись, будто услышали хороший анекдот.
– Говорят, сегодня его благоверная к нам пожаловала.
– Вот как? Надо поостеречься. Мне рассказывали, это весьма неуравновешенная особа.
Последняя реплика, очевидно, тоже была сродни анекдоту. От неожиданного выстрела стартового пистолета, возвестившего о начале соревнований по барьерному бегу, Урсула вздрогнула. Те двое ушли вперед. У нее пропало желание подслушивать.
Она вновь заметила Дерека, широким шагом направлявшегося к ней; теперь обручи сменились непослушной охапкой метательных копий. Он призвал себе в помощь двух учеников, и мальчики послушно двинулись к нему. Проходя мимо Урсулы, один из них издевательским тоном пропел: «Да, мистер Слон, бегу, мистер Слон».
С остервенением бросив копья на траву, Дерек распорядился:
– Отнесите их в сектор для метания, да поживей, шевелитесь. – Затем подошел к Урсуле и легонько чмокнул ее в щеку со словами: – Здравствуй, дорогая.
Урсула не удержалась от смеха. За долгие недели это была самая ласковая фраза, какую она от него услышала, причем рассчитанная даже не на нее, а на двух учительских жен, стоявших поодаль.
– Я сказал что-то смешное? – спросил он, с преувеличенным вниманием изучив ее лицо.
Урсула видела, что он закипает. В ответ она только помотала головой. У нее в любую минуту мог вырваться оглушительный вопль. Она подумала: это признак истеричности. Неуравновешенности.
– Мне поручено организовать соревнования по прыжкам в высоту, – хмуро известил ее Дерек. – Потом я присоединюсь к тебе.
Все так же мрачно хмурясь, он отошел, а Урсулу опять разобрал смех.
– Миссис Олифант? Вы ведь миссис Олифант, верно? – парочкой бросились к ней учительские жены, как львицы на раненую добычу.
Домой она тоже ехала в одиночестве: Дереку, по его словам, поручили контролировать самостоятельную работу учеников, и перекусить он собирался в школе. Приготовив себе скудный ужин из жареной сельди с холодным картофелем, Урсула вдруг представила бутылку доброго красного вина. Вообще говоря, одной бутылки было бы мало: ей хотелось напиться до умертвия. Урсула смахнула селедочные косточки в мусорное ведро. «Как царственно бы умереть сейчас, без боли стать в полночный час ничем». Все лучше, чем эта бредовая жизнь.
Дерек был посмешищем – и для учеников, и для учителей. Мистер Слон.Она легко могла представить, как третий класс доводит его до белого каления. А учебник – что с его учебником?
Урсулу никогда не влекло в «кабинет» Дерека. Да и Плантагенеты с Тюдорами, как и те, кто был между, никогда не вызывали у нее особого интереса. При уборке в «столовой» (про себя она предпочитала именно так называть эту комнату) ей строго-настрого запрещалось трогать бумаги и книги на столе у мужа, но она к этому и не стремилась – просто мимоходом отмечала, что внушительная стопка постоянно растет.
В последнее время он работал в лихорадочном темпе; всю поверхность стола покрыли беспорядочные черновики и заметки на клочках бумаги. Это были разрозненные фразы и мысли. «…Довольно остроумное, хотя и наивное убеждение… из planta genista, „ракитник обыкновенный“, выводится династическое имя Ангевины… происходят от нечистого и к нечистому уйдут». Текста как такового не было и в помине – только фрагменты с многократными исправлениями, одни и те же абзацы, переписанные с незначительной правкой, бесконечные черновики в линованных тетрадях с гербом и девизом школы Блэквуд: A posse ad esse– «От возможности к реальности». Стоило ли удивляться, что он отказывался от ее помощи в перепечатке? Она поняла, что вышла замуж за Кейсобона.
Вся жизнь Дерека оказалась сфабрикованной. Начиная от первых слов его знакомства с ней («Ох ты, не повезло вам. Давайте помогу») он ни разу не был сам собой. Зачем она ему понадобилась? Чтобы рядом был кто-нибудь более слабый? Или чтобы заполучить себе жену, мать своих детей, прислугу, все атрибуты нормальной жизни, но без хаоса повседневности. Она вышла за него, чтобы защититься от хаоса. И он, как ей сейчас стало ясно, женился на ней по той же причине. Оба они меньше всего были способны защитить хоть кого-нибудь от чего бы то ни было.
Порывшись в ящиках комода, Урсула нашла стопку писем; самое верхнее, отпечатанное на фирменном бланке издательства «Уильям Коллинз и сыновья», «с сожалением» отклоняло его заявку, так как тема предполагаемой публикации «уже получила более чем достаточное освещение в стандартных учебниках истории». Были там и аналогичные письма от других издателей учебной литературы, но что еще хуже – неоплаченные счета и угрожающие последние предупреждения. Самое резкое письмо требовало немедленной выплаты кредита, взятого, вероятно, на покупку дома. В колледже Урсула напечатала великое множество подобных писем под диктовку: Уважаемый господин, как мне стало известно…
Она услышала, как стукнула входная дверь, и у нее упало сердце. Дерек возник на пороге столовой, как призрак в готической пьесе.
– Ты что тут делаешь?
Она подняла письмо от «Уильяма Коллинза» и сказала:
– Лгун, отъявленный лгун. Зачем ты на мне женился? Зачем сделал нас обоих несчастными?
Выражение его лица. То самое выражение. Она напрашивалась на казнь, ведь это проще, чем самой наложить на себя руки, правда? Ей уже было безразлично, она больше не могла противиться.
Урсула была готова к первому удару, который все же застал ее врасплох: кулак с силой врезался ей в лицо, в самую середину, как будто Дерек хотел стереть ее черты.
Она спала, точнее, лежала без сознания на кухонном полу и очнулась незадолго до шести. Ее мучила тошнота, голова кружилась, тело будто налилось свинцом, каждая клетка болела. Ей отчаянно хотелось пить, но она не решилась открыть кран из страха разбудить Дерека. Опираясь сначала на стул, потом на стол, она кое-как поднялась на ноги. Подобрала домашние туфли, на цыпочках прокралась в прихожую, взяла с вешалки свое пальто и головной платок. В кармане куртки Дерека лежал бумажник; Урсула вытащила банкноту в десять шиллингов – более чем достаточно, чтобы купить билет на поезд, а дальше взять такси. Ей делалось дурно от одной мысли о длительной поездке – она даже сомневалась, что у нее хватит сил доплестись до вокзала.
Урсула накинула пальто и, как могла, закуталась в платок, избегая смотреться в зеркало. Ей страшно было подумать, как она выглядит. Входную дверь она затворила неплотно, чтобы стуком не разбудить мужа. Ей вспомнилась ибсеновская Нора, хлопнувшая дверью. Доведись этой Норе спасаться бегством от Дерека Олифанта, она не позволила бы себе эффектных жестов.
Это был самый долгий путь в ее жизни. Сердце колотилось так, что грозило разорваться. Она ждала, что сзади вот-вот раздастся окрик и топот шагов. У билетной кассы она пробормотала сквозь кровавую жижу и крошево зубов: «Юстон». Кассир, посмотрев на нее, тут же отвел взгляд. Урсула подумала, что он никогда прежде не имел дела с пассажирками, которые выглядели как после кулачного боя.
До первого поезда оставалось десять минут ужаса. Она укрылась в женском туалете, где смогла хотя бы напиться воды из-под крана и частично отскрести от лица засохшую кровь.
В вагоне она сидела повесив голову и загораживая лицо ладонью. Мужчины в костюмах и шляпах-котелках старательно отводили от нее глаза. В ожидании отправления поезда она рискнула бросить взгляд на перрон и почувствовала небывалое облегчение, не увидев там Дерека. Оставалось надеяться, что он пока ее не хватился и отжимается в спальне, полагая, что она готовит ему завтрак. Пятница, день копченой селедки. Селедка все еще лежала в кладовой, завернутая в газету. То-то он разозлится.
При выходе из поезда на Юстоне у нее подкосились ноги. Люди от нее шарахались, и Урсула боялась, что ее не посадят в такси, но, когда она показала водителю деньги, тот не стал спорить. В молчании они проехали через омытый ночным дождем Лондон; каменная кладка зданий сверкала в первых лучах солнца; мягкий облачный рассвет переливался оттенками голубого и розового. Она успела забыть, как любила Лондон. У нее потеплело на душе. Решив жить, она сейчас была одержима жаждой жизни.
Таксист помог ей выйти из машины.
– Вы уверены, что вам сюда? – засомневался он при виде внушительного кирпичного особняка на Мелбери-роуд.
Она без слов кивнула.
Это был единственно возможный пункт назначения.
На звонок парадная дверь широко распахнулась. Иззи от одного вида племянницы в ужасе зажала рот ладонью:
– Боже, что с тобой стряслось?
– Муж хотел меня убить.
– А ну, входи, – сказала Иззи.
Ушибы заживали, но очень медленно. «Боевые шрамы», как говорила Иззи.
Ее дантист привел в порядок зубы Урсулы, но лубок с правой руки сняли не скоро. У нее опять нашли перелом носа, а вдобавок травмы скул и подбородка. В ней была ущербность, порча.И вместе с тем она очистилась. Прошлое все меньше довлело над настоящим. Урсула написала в Лисью Поляну, что на все лето уезжает «вместе с Дереком в поход по горам Северной Шотландии». Она была почти уверена, что в Лисью Поляну муж не сунется. Будет зализывать раны где-нибудь в другом месте. Очевидно, в Барнете. Адреса Иззи он, к счастью, не знал.
Иззи проявила удивительную заботливость.
– Живи, пока не надоест, – сказала она. – Что мне обретаться тут в одиночку? А денег, слава богу, я заработала более чем достаточно, смогу тебя прокормить. Выздоравливай, – добавила она. – Спешить некуда. В самом деле, тебе ведь всего двадцать три года.
Урсула даже не знала, что поразило ее больше: искреннее радушие Иззи или ее памятливость. Наверное, для Иззи Белгравия тоже не прошла бесследно.
Однажды вечером, когда Урсула сидела дома одна, на пороге появился Тедди:
– Еле тебя разыскал. – Он от души обнял сестру.
Урсулу переполняла радость. Это трудно объяснить, но Тедди всегда был настоящим в отличие от других. За время долгих летних каникул он загорел и возмужал, работая на ферме в «Холле». Недавно он заявил, что хочет стать фермером.
– Тогда верни мои деньги, затраченные на твое образование, – потребовала Сильви, не пряча улыбку. – Тедди был ее любимчиком.
– Сдается мне, деньги были мои, – сказал Хью.
(А кто был любимчиком Хью? «По-моему, ты», – сказала ей Памела.)
– Что у тебя с лицом? – спросил Тедди.
– Небольшая авария; хорошо, что ты меня раньше не видел, – засмеялась она.
– Значит, ни в какую Шотландию ты не уехала, – сказал Тедди.
– Выходит, так.
– Стало быть, ушла от него?
– Да.
– И правильно сделала. – Тедди, как и Хью, не любил долгих объяснений. – А где же наша разгульная тетушка?
– Где-то разгуливает. Скорее всего, в Эмбасси-клуб поехала.
Они откупорили бутылку шампанского из запасов Иззи, чтобы отметить освобождение Урсулы.
– В глазах мамы ты, наверное, будешь опозорена, – заметил Тедди.
– Не волнуйся, это уже давно произошло.
Соорудив омлет и салат из помидоров, они включили радио, поставили тарелки себе на колени и стали слушать оркестр Берта Амброуза.
После ужина Тедди закурил.
– Надо же, какие мы взрослые, – засмеялась Урсула.
– Гляди, какая мускулатура, – сказал он, демонстрируя бицепсы, как цирковой силач.
Он изучал английскую филологию в Оксфорде и сказал, что для разнообразия отвлекся от умственной работы, дабы «потрудиться на земле». Кроме того, он сочинял стихи. О земле, а не о «чувствах». Гибель Нэнси разбила ему сердце, а что разбито, говорил он, того без изъяна не склеишь.
– Прямо по Джеймсу, верно? – печально спросил он (Урсула подумала о себе).
Тедди, переживший такую потерю, прятал внутри свою рану – шрам на сердце, откуда вырвали маленькую Нэнси Шоукросс.
– Чувство такое, – сказал он Урсуле, – будто ты вошел в какую-то комнату и твоя жизнь оборвалась, но ты все равно живешь дальше.
– Пожалуй, я могу это понять. Да, могу, – сказала Урсула.
Урсула задремала, положив голову Тедди на плечо. Ее не отпускала невыносимая усталость. («Сон – лучший лекарь», – говорила по утрам Иззи, входя к ней с подносом.)
В конце концов Тедди вздохнул, потянулся и сказал:
– Пора мне возвращаться в Лисью Поляну. Какая будет легенда? Я тебя видел? Или ты по-прежнему сидишь в своих райских кущах? – Он собрал посуду, чтобы отнести на кухню. – Я здесь приберу, а ты пока думай.
Когда зазвонил звонок, Урсула решила, что это Иззи. С тех пор как на Мелбери-роуд поселилась ее племянница, Иззи все чаще забывала ключи. «Дорогуша, я же знаю, что ты всегда дома», – говорила она, заставляя Урсулу в три часа ночи выбираться из постели, чтобы открыть ей дверь.
Это была не Иззи, это был Дерек. От изумления Урсула проглотила язык. Она так решительно оставила его в прошлом, что он перестал для нее существовать. Место ему было не в Холланд-Парке, а в самом тесном закоулке памяти.
Заломив ей руку за спину, он пинками погнал ее в гостиную. Взгляд его упал на резной кофейный столик в восточном стиле. На нем еще оставались два бокала от шампанского и массивная пепельница из оникса, полная окурков Тедди. Дерек прошипел:
– Кто с тобой был? – Он распалился от ярости. – С кем ты прелюбодействовала?
– Я прелюбодействовала? – Урсулу поразило это слово. Такое библейское.
Тут в гостиной появился Тедди с кухонным полотенцем через плечо.
– Это еще что? – возмутился он. – Руки убери от нее.
– С ним? – продолжил свой допрос Дерек. – С этим молокососом ты блудила в Лондоне?
Не дожидаясь ответа, он ударил ее головой о кофейный столик, и она осела на пол. Ужасающая боль стремительно нарастала, будто голову сжимали тисками. Дерек занес перед собой, как чашу, пепельницу из оникса, не обращая внимания на разлетевшиеся по ковру окурки. Урсула понимала, что у нее отказывают мозги: вместо того чтобы сжаться от страха, она думала лишь о том, до какой же степени эта сцена напоминает историю с яйцом пашот и какая глупая штука – жизнь. Тедди прокричал что-то Дереку, и тот запустил в него пепельницей, вместо того чтобы раскроить ею череп жене. Урсула не видела, попала ли пепельница в цель, потому что Дерек схватил ее за волосы и еще раз стукнул головой о столешницу. У нее перед глазами сверкнула молния, но боль стала затухать.
Соскользнув на ковер, Урсула застыла без движения. Кровь заливала ей глаза и лишала зрения. Когда ее голова вторично ударилась о твердую поверхность, Урсула почувствовала, как у нее внутри что-то надломилось – наверное, тяга к жизни. Неловкое шарканье, сопенье и мелькание ног на ковре свидетельствовало о драке. Во всяком случае, Тедди давал отпор, а не лежал без чувств на полу. Она не хотела, чтобы он дрался. Она хотела, чтобы он бежал куда глаза глядят, от греха подальше. Смерти она уже не боялась, лишь бы Тедди был жив. Она пыталась что-то сказать, но из горла вырывался лишь нечленораздельный клекот. Ее трясло от озноба и бессилия. Она вспомнила, что такое же ощущение испытала в больнице, после Белгравии. Но тогда с ней был Хью, он сжимал ей руку и удерживал в этой жизни.
Из репродуктора по-прежнему звучал оркестр Амброуза. Солист Сэм Браун пел «Надело солнце шляпу». Под эту развеселую мелодию хорошо было уходить из жизни. Не так, как обычно представляется.
За ней примчалась черная летучая мышь. Урсула не хотела отправляться следом. Вокруг сжималось кольцо темноты. Слышалась «тихой смерти поступь». Как холодно. А к вечеру повалит снег, думала она, хотя до зимы еще далеко. Да вот же он, снег – уже падает ей на лицо мыльной пеной. Урсула потянулась к Тедди, но в этот раз ничто не смогло удержать ее от падения в темную ночь.
11 февраля 1926 года.
– Ой! Ты что? – завопил Хауи, потирая скулу, в которую Урсула совсем не по-женски заехала ему кулаком. – Для девчонки у тебя нехилый кросс справа, – почти с восхищением выговорил Хауи.
Он снова попытался сгрести ее в охапку, но Урсула вывернулась, как кошка. При этом она успела заметить мяч Тедди, закатившийся в кусты кизильника. Точно рассчитанный пинок угодил Хауи в голень и позволил улучить минуту, чтобы вытащить мяч из цепких, упрямых кустов.
– Я же только поцеловаться хотел, – до смешного обиженно протянул Хауи. – Можно подумать, тебя насилуют.
Жестокое слово повисло в холодном воздухе. Урсула могла бы – обязательно должна была – вспыхнуть от одного его звука, но почувствовала, что имеет над этим словом какую-то власть. Она почувствовала, что именно это и делают такие парни, как Хауи, с девушками вроде нее самой. Всем девушкам, в особенности тем, которые отмечают свое шестнадцатилетие, необходимо быть начеку, если они оказались в темном, диком лесу. Или – как в этом случае – в дальнем конце окружавшего Лисью Поляну сада, где некогда были затеяны посадки. Наградой ей был почти смущенный вид Хауи.
– Хауи! – услышали они крик Мориса. – Уезжаем без тебя, дружище!
– Поторопись, – сказала Урсула, чья недавно обретенная женственность одержала маленькую победу.
– Я нашла твой мяч, – сообщила она Тедди.
– Вот здорово, – сказал Тедди. – Спасибо. А можно еще кусочек именинного торта?
Август 1926 года.
Il se tenait devant un miroir long, appliqué au mur entre les deux fenêtres, et contemplait son image de très beau et très jeune homme, ni grand ni petit, le cheveu bleuté comme un plumage de merle. [37]37
Ангел стоял перед удлиненным зеркалом, висящим на стене между двумя окнами, и разглядывал свое отражение – очень красивый и очень молодой мужчина среднего роста, черные волосы с отливом в синь, точно оперенье у дрозда (фр.).
[Закрыть]
Читала она с трудом – у нее слипались глаза. Жара навевала приятную истому, время текло медленно, заняться было особенно нечем, разве что читать книги и совершать дальние прогулки – главным образом, в тщетной надежде встретить Бенджамина Коула или хотя бы кого-нибудь из его братьев, красивых, смуглых парней. «Могут выдавать себя за итальянцев», – говорила Сильви. Только зачем бы им понадобилось выдавать себя за кого-то другого?
– Пойми, – внушала Сильви, найдя дочку в саду под яблоней, рядом с томиком «Шери», забытым в теплой траве, – в твоей жизни больше не будет таких долгих, ленивых дней. Можешь не верить, но они больше не повторятся.
– А вдруг я стану сказочно богатой, – ответила Урсула. – И буду круглые сутки бездельничать.
– Возможно, – ответила Сильви, не желая скрывать недовольство, которое в последнее время вошло у нее в привычку. – Но лето в один прекрасный день закончится.
Она опустилась на траву рядом с Урсулой. От садовых работ под открытым небом у нее на коже проступили веснушки. Сильви всегда поднималась с рассветом. А Урсула могла спать хоть целый день. Машинально полистав Колетт, Сильви сказала:
– Ты могла бы найти лучшее применение своему французскому.
– Например, съездить в Париж.
– Это вряд ли, – сказала Сильви.
– Как ты считаешь, имеет смысл мне после школы подать заявление в университет?
– Ой, милая, какой в этом толк? Разве там тебя научат быть женой и матерью?
– А если я не захочу быть женой и матерью?
Сильви рассмеялась.
– Говоришь всякую ерунду просто из духа противоречия. – Она потрепала Урсулу по щеке. – У тебя всегда были детские причуды. На лужайке будет чай, – добавила она, неохотно поднимаясь. – И кекс. И, к сожалению, Иззи.
– Дорогая моя, – воскликнула Иззи, заметив идущую к ней племянницу, – как же ты выросла! Настоящая женщина, просто красотка!
– До этого еще далеко, – сказала Сильви. – Мы с ней только что обсуждали ее будущее.
– Разве? – переспросила Урсула. – Мне показалось, мы обсуждали мой французский. Мне нужно углубить свое образование, – сообщила она тетке.
– Какие мы серьезные, – сказала Иззи. – Первым делом в шестнадцать лет нужно по уши влюбиться в какого-нибудь неподходящего мальчика.
Я уже, сказала про себя Урсула, я уже влюбилась в Бенджамина Коула. Его можно считать неподходящим. («Еврей?» – так и слышался ей голос Сильви. Или католик, или шахтер, или любой иностранец, продавец, клерк, конюх, железнодорожник, учитель. Имя неподходящим юношам было легион.)
– А ты? – спросила Урсула.
– Что я? – не поняла Иззи.
– Влюблялась в шестнадцать лет?
– Еще как.
– А ты? – обратилась Урсула к Сильви.
– Боже упаси, – ответила та.
– Но в семнадцать-то определенно влюбилась, – заметила Иззи.
– Разве это обязательно?
– Ну разумеется: тебе же тогда встретился Хью.
– Разумеется.
Наклонившись к Урсуле, Иззи прошептала ей, как заговорщица:
– В твоем возрасте я сбежала с возлюбленным.
– Чепуха, – сказала Сильви Урсуле. – Ничего такого не было. Ах, вот и Бриджет с подносом. – Сильви повернулась к Иззи: – Ты приехала с какой-то целью или просто мне назло?
– Проезжала мимо – дай, думаю, загляну. Хотела кое-что у тебя узнать.
– О господи, – утомленно протянула Сильви.
– Я вот что подумала, – начала Иззи.
– О господи.
– Сделай одолжение, смени пластинку, Сильви.
Урсула разлила по чашкам горячий чай и нарезала кекс. В воздухе запахло скандалом. Иззи ненадолго умолкла, набив полный рот. Бисквиты получались у миссис Гловер более воздушными.
– Так вот. – Иззи с трудом проглотила кекс. – У меня возникла такая мысль… помолчи, Сильви. «Приключения Августа» по-прежнему имеют бешеный успех, каждые полгода от меня требуется новый выпуск. Просто безумие какое-то. У меня уже есть дом в Холланд-Парке, есть деньги, но, конечно, нет мужа. И ребенка тоже нет.
– Вот как? – не удержалась Сильви. – Ты уверена?
Иззи пропустила это мимо ушей.
– Разделить это благополучие не с кем. И я подумала: что, если мне усыновить Джимми?
– Прошу прощения?
– Какая наглость, – шипела Сильви, оставшись наедине с Хью.
Иззи по-прежнему сидела на лужайке и развлекала Джимми чтением своей неоконченной рукописи, которую она выудила из бездонной сумки. «Август едет на море».
– А почему она меня не предлагает усыновить? – недоумевал Тедди. – Считается ведь, что Август – это я.
– Ты хочешь, чтобы тебя усыновила Иззи? – поразился Хью.
– Нет, ни за что.
– Никаких усыновлений! – в сердцах отрезала Сильви. – Ступай, Хью, поговори с ней.
Урсула вбежала в кухню, чтобы взять яблоко, и застала там миссис Гловер, которая с жаром отбивала куски телятины.
– Вот бы фрицев так отходить.
– Кого?
– Тех, что газ пустили, который бедному Джорджу легкие загубил.
– Что у нас на ужин? Страшно есть хочется.
Урсула давно перестала проявлять сострадание к легким Джорджа: о них говорилось так много, что они, похоже, стали жить собственной жизнью, примерно как легкие бабушки – матери Сильви: подчас внутренние органы приобретали более зримый характер, чем их владельцы.
– Телячьи котлетки а-ля Рюсс, – ответила миссис Гловер, переворачивая куски мяса и отбивая их с новой силой. – Да русские, если хочешь знать, тоже не лучше.
Урсула полюбопытствовала, встречалась ли миссис Гловер с иностранцами.
– Ну, в Манчестере евреев полно, – сказала миссис Гловер.
– Вы с кем-нибудь из них знакомы?
– С какой радости мне с ними знакомиться?
– Евреи – не обязательно иностранцы, правда ведь? Вот, например, Коулы, наши соседи, – евреи.
– Не болтай глупостей, – отмахнулась миссис Гловер, – они такие же англичане, как мы.
Миссис Гловер питала некоторую слабость к сыновьям Коулов: уж очень хорошо воспитаны. Урсула подумала, что спорить дальше не имеет смысла. Она прихватила еще одно яблоко, а миссис Гловер снова взялась отбивать мясо.
Урсула жевала яблоко, сидя на скамье в укромном уголке сада, – это было одно из любимых мест уединения Сильви. В голове лениво крутилось: «телячьи котлетки а-ля Рюсс». И вдруг она вскочила с бешеным стуком в груди – вернулся знакомый, но давно забытый ужас. Отчего он проснулся? Ничто не предвещало беды: ни мирный сад, ни вечернее тепло на лице, ни кошка Хетти, которая неспешно вылизывалась на солнечной тропинке.
Никаких признаков конца света, ничего подозрительного в этом мире, но Урсула запустила недоеденное яблоко в кусты и бросилась прочь из сада, за калитку, по дороге, а старые демоны уже наступали ей на пятки. Хетти прервала свой туалет и высокомерно поглядела на болтающуюся створку калитки.
Возможно, произошло крушение поезда; возможно, ей придется по примеру девочек из книги «Дети железной дороги» разорвать на полосы свои нижние юбки, чтобы подать сигнал машинисту, но нет: когда она примчалась на станцию, к платформе ровно в семнадцать тридцать медленно подплыл лондонский поезд под надежным управлением локомотивной бригады, включающей Фреда Смита.
– Мисс Тодд? – В знак приветствия он приподнял фуражку. – Что-то случилось? У вас встревоженный вид.
– Спасибо, Фред, все хорошо.
Обмираю от смертельного ужаса, а в остальном – никаких причин для беспокойства. Фред Смит, судя по его виду, ни разу в жизни не обмирал от смертельного ужаса.
Той же дорогой она побрела назад, вконец измученная безотчетным страхом. На полпути ей встретилась Нэнси Шоукросс.
– Привет, ты что тут делаешь?
И Нэнси ответила:
– Да так, ищу кое-что для гербария. Вот, нашла дубовые листья и зеленые желуди.
Страх начал отступать, и Урсула сказала:
– Пошли вместе, я тебя провожу.
Возле луга, где паслось молочное стадо, через запертые ворота перелез какой-то человек, который тяжело приземлился среди бурьяна. Приподняв кепку, он пробормотал, обращаясь к Урсуле: «Здрасте, мисс» – и заспешил к станции. Незнакомец прихрамывал и оттого как-то комично переваливался, словно Чарли Чаплин. Наверное, еще один фронтовик, подумала Урсула.
