Текст книги "Брачная ночь с горцем"
Автор книги: Керриган Берн
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]
Здесь! Вот она – под древним вязом, в самом деле укутанная теплым плащом. Его, Гэвина, плащом.
Граф бросился к ней, скользя по схваченной изморозью палой листве. Похолодало настолько, что даже в теплых перчатках он почти не чувствовал пальцев.
– Элисон! – воскликнул он, сжав ее в объятиях. Она не отвечала, и Гэвин встряхнул ее. – Элисон! Ну же, очнись!
Повинуясь какому-то первобытному инстинкту, он распахнул на себе плащ, сорвал перчатки и дрожащими руками начал ощупывать лицо, шею, плечи и грудь девушки. Все было цело.
«Может быть, она ударилась головой? – в смятении поду-мал он. – Или же…»
Вдруг пальцы его окунулись во что-то холодное и влажное. И в тот же миг появился Каллум с фонарем. Но Гэвин уже и без него все понял.
Кровь! Целая лужа крови! Верный знак, что времени у них совсем немного.
Или, быть может, что уже поздно.
Глава двенадцатая
Сперва сквозь тьму начала просачиваться боль.
Саманта отчаянно желала бежать прочь, обратно в теплую пустоту, где было так хорошо и спокойно. Во внешнем мире… слишком холодно! Там царил холод, от которого каменели мускулы и леденели кости. Слишком холодно, чтобы выжить. Слишком горько. Слишком одиноко.
Теперь-то она понимала, о чем говорили Локрин и Каллум. Понимала, почему лучше жить в пещере, темной и безо-пасной. В укрытии, которое создаешь себе сам. Где не нужно бояться, что мир ворвется к тебе и разнесет на части твой дом – или твою жизнь.
Но, быть может, ей удастся остаться здесь, в теплой бархатной мгле? Может, удастся остаться там, где пол мягок, словно лебяжий пух, а стены вокруг прочны, нерушимы и лучатся теплом, напоминающим о лесе и море? А также о горах Шотландии, о ее новом доме… И еще – о ком-то тревожившем, но необоримо пленительном.
Всеми силами Саманта сопротивлялась боли, пытавшейся увлечь ее прочь. Она смутно помнила, что уже испытывала боль и прежде. Что-то надавило на бедро, а затем лодыжку словно пронзила молния, послав вверх и вниз по ноге волны неописуемой боли. Она билась и рыдала в каких-то крепких путах. Что-то сковало ей тело, обездвижило руки. Наручники? Да, эти невидимые путы были прочны как железо – но, в отличие от железа, теплы.
Затем она на некоторое время погрузилась во тьму. Из пустоты вывела ее дрожь – страшная дрожь, сотрясающая все кости. Все тело словно превратилось в лед, и мороз колол его тысячью игл. Однако руки оставались плотно прижаты к бокам, а все тело – к неведомому источнику палящего жара.
В первый миг она испугалась, осознав, что не может ни двигаться, ни даже говорить – лишь стучать зубами. Однако сил для борьбы у нее не оставалось, к тому же, стоило чуть пошевелиться – лодыжка тотчас откликалась пронзительной болью, мгновенно распространявшейся до бедра. И наконец, Саманта сдалась. Страх и борьба окончательно лишили ее сил. Прижавшись к твердым и теплым стенам своей гостеприимной тюрьмы, она позволила им сомкнуться вокруг нее, убаюкать мужским шепотом на незнакомом языке, напоминающем древние молитвы.
В ушах у нее отдавался мягкий ритм, словно звук конских копыт на болотистых равнинах Эррадейла. И ветер, дующий с моря, играл прядями ее волос в такт этой ритмичной колыбельной.
Надо было сразу понять, что ей не позволят долго оставаться во тьме! Покой – не для нее, демоны и воспоминания найдут ее и вытащат обратно, к холодному свету дня. Ибо, увы, она не заслужила покоя, места, где безопасно, где можно не лгать, можно не быть убийцей…
Или матерью.
Именно слово «мать» выдернуло ее из бестелесного парения в уютной темноте и бесцеремонно швырнуло назад, в собственное тело.
Реальность встретила ее множеством безжалостных деталей. Ныла левая нога. Во рту было сухо, словно в пропеченной солнцем пустыне. А кости, казалось, растаяли и больше не давали опоры телу.
Однако же… Наконец-то стало тепло.
Тепло окружало ее со всех сторон – странное, необъяснимое… уютное, успокаивающее.
Не в силах да и не желая пока полностью возвращаться в сознание, она расслабилась, наслаждаясь теплом, обволакивавшим ее, словно мягкий кокон.
И если бы не тупая боль в ноге, то можно было бы решить, что она медленно пробуждалась от кошмара, от причудливого сна, который можно рассказать Беннету и вместе посмеяться. «Представь, милый, мне приснилось, что ограбление поезда пошло не так и мне пришлось тебя пристрелить, а потом бежать через Атлантику! Там, на другом конце света, ждал меня уголок, который можно было бы назвать райским, не будь там так дьявольски холодно…» Да, никогда прежде Саманта не знала такого холода. Холода, пробирающегося через многослойную одежду, выстуживающего и мышцы, и сухожилия, и кости… Холода, замораживающего даже костный мозг. И даже душу.
Она расскажет все Беннету – и вокруг кофейных глаз его соберутся веселые морщинки, а губы изогнутся в той полуусмешке, что, кажется, совсем перестала гостить у него на лице после их свадьбы. «Не стоило такой малышке пить столько бурбона перед сном!» – скажет он, и оба рассмеются – совсем как в старые добрые времена…
Саманта покрепче зажмурила глаза и всхлипнула. Слезы, обжигающие слезы заструились из-под сомкнутых век и покатились по вискам, исчезая в волосах.
Кто-то нежно провел пальцем по мокрой соленой дорожке, и это ласковое прикосновение сразу и успокоило Саманту, и напугало. Она повернула голову. Мысли же пустились вскачь.
– Почему ты плачешь, бонни? Тебе больно? – Этот ласковый голос донесся словно издалека, и казалось, что она услышала его из-под воды. – Может быть, нужно еще лауданума?
Бонни. «Бонни» – значит «красавица».
Но откуда она, Саманта, это знает?
– Я… я заслужила… боль, – выдохнула она сквозь песок в горле. – Я в него стреляла. Я его убила!
Быть может, лучше бы ей не открывать глаз. Лучше отправиться следом за мужем в ад.
Вот только…
Ох, теперь ей предстоит думать не только о себе и собственных грехах.
– Нет, милая, об этом не тревожься. Ты ничего дурного не сделала. Просто защищала себя и свою землю. И защитила! Ни один мужчина лучше бы не справился! – Ласковая рука легла ей на лоб, а затем принялась гладить по волосам с такой нежностью, что у Саманты перехватило дыхание. – И пусть радуются, что ты их просто пристрелила. От меня они бы легкой смерти не дождались!
Чей это голос, такой пламенный и прекрасный? Быть может, это голос ангела мщения?
– Ты не понимаешь… – прошептала она.
Откуда ему знать, что она говорит вовсе не о тех двоих, что сожгли Эррадейл и ранили Кэлибрида? Их она убила без сожаления – и спокойно убила бы еще раз. Она говорила о муже, павшем от ее руки чуть больше месяца назад. Но как рассказать о странных и опасных окольных тропах, что привели ее к убийству? Как рассказать об этом ангелу с ласковым голосом и певучим выговором – странным, но очень знакомым?
Наверное, начать придется с самого начала, со смерти родителей. Обоих унесла оспа. Она, Саманта, тоже заболела, но выжила. И ее взяли к себе соседи Смиты, фермеры-мормоны, придерживавшиеся запрещенного обычая многоженства. Сказали, приютить сиротку – их христианский долг, благое дело перед Господом.
С семи лет девочка работала на ранчо наравне со взрослыми. Впрочем, надо признать, Смиты не были несправедливы к приемышу – точно так же изнуряли они непосильной работой и тринадцать своих родных детей, рожденных от трех жен.
«Пустым рукам дьявол всегда найдет занятие, – говаривал глава семьи. – А кровавые мозоли на руках напоминают нам о жертвоприношении Господнем».
Когда Саманте исполнилось шестнадцать, она умела скакать верхом, стрелять, загонять и клеймить скот не хуже любого из мальчишек Смитов.
Задумываясь о будущем, она полагала, что, скорее всего, выйдет за кого-то из них замуж, хоть они и выросли в одной семье. А север штата Невада – безлюдный край, и в округе нашлось бы не так уж много девушек, не носящих фамилию Смит.
Но в год, когда ей исполнилось семнадцать, на пороге ранчо Смитов появились в поисках работы Беннет Мастерс и его братья Бойд и Брэдли. Крепкие, мускулистые парни с отменными манерами и хорошими зубами – и то, и другое редко встречалось в тех краях.
«Этот Беннет Мастерс и змею уговорит сбросить шкуру! – предупредила девочек Ада Смит, вторая жена хозяина. – Будьте осторожны, дочери мои. Бегите от искушения».
Саманта прислушалась к словам Ады – и в самом деле старалась бежать от искушения. Но на следующий год, когда братья Мастерс вернулись на ранчо вместе с несколькими мексиканскими гаучо и с пожилым лысеющим мормоном по имени Иезекииль, Сэм не смогла остаться равнодушной к лукавым искоркам в глазах Беннета и к его порочной полуусмешке.
Когда же мистер Смит сообщил Саманте, что ему было откровение Божье и она должна переселиться в хижину сурового и благочестивого Иезекииля, чтобы стать ему второй женой, – ох, тогда Саманта, рыдая, побежала именно к Беннету Мастерсу.
Он предложил ей бежать и начать новую жизнь. Соблазнил и увлек ее чувствами, которых не испытывала Саманта давным-давно – быть может, со дня смерти родителей. Привязанность. Уверенность. Надежда на лучшее. Надежда, что не придется гнуть спину под палящим солнцем, пока истощение, болезнь или несчастный случай не уложат ее в безвременную могилу. Быть может, ее ждала какая-то иная, лучшая судьба.
Саманта всегда знала, что покорительницы Дикого Запада из нее не выйдет. Но не знала Саманта того, что ее молодой муж и его братья – не только сироты и бродяги, как и она сама, но также и преступники. И что следующие четыре года станут для нее постепенным скольжением во тьму.
Поначалу она боролась – так слабый ребенок мог бы бороться с течением бурной и полноводной реки. Прилагала все силы, чтобы исправить мужа – чтобы всех их превратить в честных людей. Но постепенно пустой желудок, страх перед жестокостью Бойда и отчаянная надежда на лучшую жизнь заглушили в ее душе укоры совести.
Так она и жила, пока не встретила Элисон Росс.
Совесть ее еще могла примириться с мужем-грабителем, но не с мужем – хладнокровным убийцей.
Боже, как могла она быть такой идиоткой? Она-то считала, что с убийством Беннета все будет кончено, что ничего более страшного ей пережить не придется. Считала, что кошмар остался позади и теперь она начнет новую жизнь, а убийство останется лишь темным пятном на ее совести… Ну, возможно, иногда будет тревожить ее во снах.
И конечно же, она думала, что здесь, на другом конце света, в глухом и диком углу чужой страны, они ее не найдут.
Какой же она оказалась дурой!
Теперь Саманта понимала: все свое состояние, сколоченное грабежами, братья Мастерсы положили на то, чтобы ее найти. Отправили за ней своих головорезов. И едва они узнают, что у них ничего не вышло, попытаются еще раз. А потом еще и еще…
Бойд и Брэдли не остановятся, пока она не заплатит за свое преступление. В этом Саманта не сомневалась.
– Ш-ш-ш! – От этого ласкового воркования прямо в ухо по телу пробежали приятные мурашки. – Не надо плакать, бонни, все хорошо. Ты в безопасности. Ты со мной.
Но возможна ли теперь для нее безопасность? Кто защитит ее от Бойда и его наемников? И от Брэдли, тупого и жестокого, с пудовыми кулаками? Кто осмелится встать против людей, устроивших бойню в поезде, погубивших, быть может, сотню невинных?
Кто… Погодите-ка! А в какой постели она сейчас лежит? И кто с ней рядом?
Саманта распахнула глаза, но тут же заморгала и снова зажмурилась – ее ослепил слабый свет ночника.
Болезненно застонав, она выгнула шею – и тут же обнаружила рядом с собой вовсе не ангела мщения. Вообще не ангела, коль уж на то пошло. Ну… Разве что падшего.
В чертах его чеканного лица не было ни намека на благочестие или смирение. А если он когда-то и был небесным созданием, то, несомненно, уже много веков назад утратил благоволение Творца. И с тех пор погрязал во грехах и пороках, не зная раскаяния.
Господи, но как же он хорош! Она словно видела его в облике падшего ангела с огромными черными крыльями за спиной.
И, разумеется, без нимба. Нимб ему совсем не к лицу.
«Торн», – прошептала ей ускользающая память. Торн – значит, шип. Как тот, что упирается сейчас ей пониже спины… или нет… разве это шип? Он слишком толстый… и слишком горячий…
– Добро пожаловать обратно на грешную землю, бонни!
Улыбка его ослепила ее и почти лишила рассудка, и Саманта заморгала, стараясь собраться с мыслями. Все вдруг ужасно перепуталось! Как будто Земля ускорила бег по орбите, и теперь Сэм за ней не поспевала. Язык же лежал во рту бесполезным тяжелым комом. Саманта сжала кулаки – лишь убедиться, что по-прежнему способна двигать пальцами.
– Г-где я? – пробормотала она.
И снова – та же улыбка. Улыбка, которая и зачаровывает, и бесит.
– В замке Инверторн, милая. Там, где побывало уже бесчисленное множество женщин, – в моей постели.
«Замок Инверторн!» Эти слова прояснили ее сознание и, ступень за ступенью, со все возрастающим ужасом, Саманта начала осознавать, где находится и что ее окружает.
Мягкий, как лебяжий пух, пол ее пещеры – не что иное, как матрас на кровати графа Торна. А теплые и твердые стены, обнимающие ее со всех сторон – его несравненное тело, сильное и мускулистое. И лежала она на левом боку, а Торн прижимался к ней сзади.
Господи Иисусе! И это он называет «безопасностью»? Да если не считать железной хватки Бойда Мастерса, – нет и не может быть для нее места более опасного, чем постель этого горца!
Инстинктивно Саманта потянулась за револьвером, но нащупала лишь собственную голую ногу.
Она лежала с ним в постели голая! И, словно этого было мало, в следующий миг она осознала, что и он полностью обнажен. А то, что так горячо и настойчиво прижимается к ее заду… Нет, это совсем не шип! Хоть и способен так же легко в нее вонзиться. И ранить куда серьезнее любого шипа.
Сверху – тяжелые одеяла. Но под одеялами они лежали друг с другом… как муж и жена. Или как любовники.
Приподнявшись на локте, он снисходительно ей улыбнулся. По лицу Саманты снова покатились слезы – слезы растерянности и ужаса. А Торн, протянув руку, вновь принялся утирать слезы с ее щек.
– Ничего не бойся, бонни, – уговаривал он, хоть в изумрудных глазах его, полных заботы, теперь мерцал и какой-то опасный огонек. – Меня бояться нечего. Хоть и предупреждаю: ты не покинешь эту постель, пока не раскроешь мне свои опасные тайны. И начни… Скажи, кто за тобой явился и зачем они сожгли Эррадейл!
Глава тринадцатая
Порой Гэвин брал женщину – любую женщину – к себе в постель и ублажал до бесчувствия с одной-единственной целью: не спать одному. Разумеется, он никогда не говорил женщинам об этой причине. Да и самому себе в ней не признавался. Как правило, это были женщины, с которыми ему не хотелось встречаться дважды. На рассвете он выпроваживал свою очередную подругу – и с облегчением о ней забывал.
Гэвин не хотел, чтобы они догадывались о его мотивах. Не хотел, чтобы дамы видели его таким, каким он был. Мальчиком, который слишком много ночей провел, прячась в шкафу или в полом стволе древнего дуба неподалеку от трясины Брунелох – дуба, который они с Каллумом называли «своим замком».
В такие ночи он учился управлять своей ненавистью. Синяки, шрамы, следы ударов покрывались бальзамом холодного расчета – и так до тех пор, пока он почти вовсе не забыл, что значит чувствовать. Что значит жить.
На изломе юности, встретив Колин, Гэвин вдруг понял, что поможет ему остаться человеком. Инстинктивная потребность в физическом контакте. И не важно, несет ли контакт удовольствие или нет. Постель и женщина в ней – это стало для него и целебным средством, и навязчивой потребностью. Когда мысли пускались вскачь, когда внутри росло что-то темное и свирепое, когда разум готов был отделиться от тела и шагнуть в пустоту, всегда поджидающую за плечом, – в такие минуты лишь чье-то прикосновение удерживало его в реальности. Ему нужно было тянуться к кому-то в ночи, требовалось дарить наслаждение и получать наслаждение с одной-единственной целью – скрыть, спрятать от самого себя эту бесконечную хищную пустоту внутри и хоть на время закрыть дверь, ведущую вниз.
Это превратило его в легенду. Окружающие – и женщины, и мужчины – считали его донжуаном, ненасытным в любви, вечно жаждущим новых побед.
И он не спорил.
Жизнь научила его: разгадав твои истинные мотивы, люди – за немногими исключениями – пытаются тебя уничтожить. Унизить. Втоптать в грязь. И некого было винить – такова человеческая природа. Власть кружит голову. Очень трудно удержаться и не сжать пальцы, когда держишь в руках чье-то хрупкое, трепещущее горло. Чье-то тело и чью-то душу.
Но нет, такой власти над собой он не даст никому! Больше никогда.
Однако теперь, прижимаясь к своему миниатюрному проклятию, Гэвин с изумлением замечал, что мотивы и чувства его на сей раз далеки от обычных. Очевидное различие – в том, что эта девушка ему не любовница, не подруга. Да и в постели его она оказалась не по собственной воле.
Это хрупкое, тонкое тельце, лежавшее рядом, ничего ему не предлагало. И все же… предлагало нечто такое, чего он не получал от других женщин.
Он рад был бы сказать, что это странное чувство отвлекало его от стремления к цели. Но это было бы ложью. Скорее всего, это странное чувство… Казалось, оно и стало целью. Рядом с Элисон он чувствовал полный покой.
Но… но ведь такого быть не может! Только не с Элисон Росс! Какой рядом с ней мир и покой? Ведь эта девушка – воплощенный хаос. С тех пор, как она тут появилась, все перевернулось в его жизни. Она – точно заноза в заднице! Препятствие, снова и снова встающее на пути к его мечте.
Так почему же он так радуется каждой новой встрече с ней?
Поначалу он ее недолюбливал по одной-единственной причине: она не отдавала ему Эррадейл. Но скоро интерес к ней стал сложнее – и намного сильнее. Не то, чтобы Гэвин больше не желал заполучить Эррадейл – желал, и еще как! Больше всего на свете! Но вместе с ним желал и чего-то еще. Вернее – кого-то еще.
И это чертовски все усложнило. Запутало его мотивы. Заставило задуматься о том, что нужно ему на самом деле. Более того, это заставило его подвергнуть сомнению все, что он знал о себе.
Например: почему возможная потеря препятствия на пути к цели – то есть Элисон Росс – волнует и пугает его больше, чем потеря самой цели?
Она ведь верно заметила: стоит ей исчезнуть – и путь к Эррадейлу для него будет свободен. В общем-то так оно и есть, однако…
Почему же в тот миг, когда ему показалось, что Элисон для него потеряна, все мысли об Эррадейле растаяли, как тают клочья тумана под утренним солнцем? И в тот момент для него важно было лишь одно – чтобы она выжила! Без нее Эррадейл опустел бы. Как и… как и его постель.
Или сердце.
И вот сейчас, глядя в голубые глаза Элисон – тревожные глаза, еще затуманенные щедрой дозой опиумной настойки, которую приготовил ей Имон, – Гэвин чувствовал, как бездонная тьма внутри него неохотно отступает.
Все-таки очнулась! Никогда и ничему в жизни он так не радовался!
Пуля, задевшая ее ногу, серьезных повреждений не нанесла, лишь вызвала сильное кровотечение. Прямо там, на дороге, они с Каллумом наложили тугую повязку. По-настоящему опасен был холод. Элисон слишком долго пролежала без сознания на морозе. И Гэвин, чтобы согреть ее, использовал самый старый и действенный из известных ему способов – тепло человеческого тела.
Колебался он не больше трех минут – пока придерживал бесчувственную Элисон, а Имон быстро и умело обеззараживал и зашивал ее рану.
Готовить горячую ванну – слишком долго. К тому же вода плохо совместима со свежим ранением. Еще не хватало занести инфекцию!
Так что, невзирая на протесты Каллума и удивление Имона, он подхватил Элисон на руки и понес по винтовой лестнице в башню Инверторна – к себе в спальню. Быстро сорвал с нее плащ и снял ночную сорочку, а затем скинул одежду сам и нырнул в постель.
Облегчение – слишком слабое слово для того чувства, что охватило его, когда она задрожала и начала ворочаться. Казалась, целая вечность прошла, прежде чем изнеможение взяло над ней верх – Элисон перестала рваться из его объятий и расслабилась, инстинктивно прижимаясь нагим телом к его телу в поисках тепла.
И это породило новый неотступный вопрос.
Гэвин был искусным лжецом, однако обмануть самого себя ему никогда толком не удавалось. Уже некоторое время он знал, что желает Элисон Росс. Но лишь теперь, лежа с ней – мягкой, податливой, восхитительно нагой – в одной постели, он начал понимать, каким безудержным, каким отчаянным было его желание.
Он хотел ее. Хотел рядом с собой, под собой, над собой, верхом на себе.
И хотел дольше, чем на одну ночь.
Оставалось придумать, как убедить ее остаться.
Разумеется, он не радовался, что на нее напали и что она оказалась в опасности. Но раз уж представился случай, то упускать его не следовало.
А она вдруг заплакала, не открывая глаз. Большим пальцем он осторожно смахивал ее слезы. И трудно было удержаться от искушения и не стереть их поцелуями.
Когда же Элисон открыла глаза, его поразило выражение, не виданное на ее лице ранее. Беспомощность. Растерянность. Страх. Так смотрит лиса, попавшая в кроличий силок.
Он видел, как разум ее, затуманенный изнеможением и опиумной настойкой, тщетно старался изобрести какое-то приемлемое объяснение произошедшему.
Когда стало ясно, что на вопрос о нападении она не ответит, Гэвин сменил тактику.
– Милая, как ты себя чувствуешь? – ласково спросил он, сам удивляясь тому, насколько ему важно это знать. – Нога не слишком болит?
Она молча покачала головой.
– Тогда мне нужно знать, кто на тебя напал, и тебе придется сказать мне правду, – мягко, но настойчиво продолжал он. – Иначе, едва рассветет, я отправлюсь в Эррадейл и выясню все сам.
Глаза ее расширились, в них вновь отразилось напряженное раздумье. «Придумывает версию», – понял Гэвин. А ведь те двое, что напали на Эррадейл, были убиты. Почему же она считала, что правда может ей повредить? Он наблюдал за ней, пытаясь понять ход ее мыслей – и не обращать внимания на странное жжение в груди, близ самого сердца.
– На тебя кто-то охотится? – продолжал расспрашивать он. – Там, в Америке, у тебя есть враги? Быть может, потому ты и приехала в Эррадейл? Может, на родине ты больше не чувствовала себя в безопасности?
Взгляд ее быстро скользнул в сторону, и Гэвин понял: его догадка верна.
– Какого… – Кажется, она хотела выругаться, но удержалась. – Почему мы оба голые? Ты меня… мы…
– Вовсе нет, – успокоил ее Гэвин, остро ощущая болезненную пульсацию своего мужского орудия. – Но если хочешь – то я готов!
При таком откровенном ответе она закатила глаза, и с губ его сорвался смешок, удививший их обоих.
– Не беспокойся, бонни. Если бы я воспользовался твоей беспомощностью, ты бы это запомнила!
– Тогда почему…
– Ты едва не замерзла насмерть. Лежала на морозе в одной ночной сорочке под плащом куда дольше, чем стоило бы. Я спас тебе жизнь. Нет-нет, милая… – Он поднял руку, как бы прерывая поток благодарностей, которого, впрочем, и не последовало. – Благодарить не нужно. Лучше просто ответь на вопрос.
Она попыталась нахмуриться, но не вышло.
– Трудно думать, когда ты… когда ко мне прижимается это, – пробормотала она, пытаясь отодвинуть ногу от его возбужденного естества.
– Думаешь, мне легко? – поддразнил он. – Да я медаль заслужил за джентльменское поведение и нерушимое самообладание перед лицом соблазна! Много ли ты знаешь мужчин, которые сжимали бы в объятиях прекрасную нагую девицу и не покусились на ее девственность?
– Я не девственница! – Она фыркнула, снова пытаясь отодвинуться от него подальше. – А ты не джентльмен!
Казалось бы, такое признание не должно было его шокировать. Тем более не должно было возбудить ревность!
Однако же…
– В самом деле, – ответил он, очень стараясь, чтобы внезапное напряжение, охватившее его мускулы, не проникло и в голос. – Ты меня раскусила. Я не джентльмен. И в любой момент, как только пожелаешь, готов это доказать!
С этими словами Гэвин слегка ослабил объятия, чтобы Элисон могла отодвинуться. Но он не отпустил ее совсем. Просто не смог отпустить.
«В главном она права, – думал он. – Невозможно вести разговоры о чем-то постороннем, когда прижимаешься к ее бедру возбужденным органом».
Эта часть его тела сейчас жаждала узнать лишь одно – каково будет погрузиться в Элисон Росс? Но душа… душа не успокоится, пока он не узнает, кто и что угрожало ее жизни.
Кто за ней охотился? Пусть скажет – и он, Гэвин, превратит охотника в добычу.
Несмотря на зарождавшийся гнев, он протянул руку и откинул с ее лица прядь густых, блестящих волос. Он понимал, что Элисон очень молода – ни вокруг глаз, ни возле губ ее не было и следов морщинок. Но сейчас, свернувшись под одеялом с ним рядом, она выглядела совсем девочкой. Одинокой, потерянной, напуганной. Вся ее былая отвага куда-то исчезла.
– Милая моя, что же стряслось с тобой в Америке? – снова пробормотал Гэвин. Протянув руку, он разгладил складку меж ее темных бровей. Потом скользнул пальцами к виску, еще мокрому от недавних слез, и начал поглаживать висок мягкими круговыми движениями. – Расскажи. Может быть, я смогу помочь.
– С чего ты станешь мне помогать? – спросила она, прикрыв глаза и явно наслаждаясь его лаской.
– Это ты решила, что мы с тобой должны быть врагами, а не я, – напомнил Гэвин. – Может, я и не джентльмен, но шотландец. А горцы защищают то, что им принадлежит.
– Я-то не шотландка. – Этот едва слышный, исполненный отчаяния шепот словно вонзил иглу ему в сердце. – Я никто.
– Вовсе нет, бонни. Тебя долго здесь не было, но Шотландия остается твоим домом.
Несколько мгновений она молчала. А пальцы Гэвина скользили по ее лицу, познавая на ощупь прелестные черты. Плотно сжатые челюсти – как их разжать? Очертания пухлых губ. Двадцать четыре – он сосчитал! – золотистые веснушки на высоких скулах.
Дыхание Элисон стало ровным, словно она погрузилась в сон. И вдруг – слова:
– Я убила Беннета.
От этого признания, сделанного все тем же тихим шепотом, время словно остановило свой бег, и рука Гэвина замерла у нее под подбородком. Элисон же не открывала глаз, и длинные ресницы отбрасывали тень ей на щеки. Казалось, целую вечность оба даже не дышали.
Тысяча вопросов теснились у него в голове, но Гэвин плотно сжал губы. Он знал: не стоит мешать исповеди.
– Я ехала на поезде в Шейенн, – судорожно вздохнув, начала свой рассказ Элисон. – Поезд захватила банда братьев Мастерсов, они охотились за федеральной казной. В другом вагоне что-то произошло. Я слышала, как они стреляли в федеральных маршалов. А потом… Ворвался Беннет, убил пассажира в моем вагоне, потом наставил револьвер… И я… я его убила. Всадила пулю между глаз.
Из глаз ее снова заструились слезы. Гэвин молча утирал их пальцами, и что-то болезненно сжимало ему горло.
– Милая моя, ты поступила правильно. Возможно, спасла других.
– Только одного человека. – Она вздохнула.
– И ты думаешь, за тобой охотятся его братья?
– Да, его братья, – отозвалась она.
– Как их зовут?
– Бойд и Брэдли. Брэдли видел, как я это сделала. Я думала, здесь они меня не найдут. Но каким-то образом они узнали, что на этом поезде ехала Элисон Росс. И узнали, куда она… я… отправилась дальше. На награбленные деньги они наняли людей и отправили их сюда, в Эррадейл. Наверное, чтобы отомстить.
Она всхлипнула, и Гэвин привлек ее к себе. К его удивлению, Элисон вцепилась ему в плечи так, словно он стал для нее бруствером, защищающим от батальона скорбей.
– Ш-ш-ш, бонни, ш-ш-ш… – прошептал он, а потом попытался утешить ее шуткой. – Каждый раз, когда ты наставляла на меня револьвер, я не сомневался, что стану у тебя не первой жертвой. Похоже, Америка превратила тебя в классическую кровожадную янки, из тех, что сначала стреляют, а потом думают!
К его удовлетворению, это сработало. Элисон рассмеялась сквозь слезы, а затем толкнула его в плечо с негодующим фырканьем, которое показалось Гэвину несказанно очаровательным.
– Ты сам был виноват! – еще дрожащим от слез голосом заявила она. Затем, вздохнув, продолжала: – Если бы я не села на этот поезд, ничего бы не случилось. Я бы поехала в Орегон, как и собиралась. Была бы сейчас замужем…
– Замужем? – Это слово поразило Гэвина, словно удар копытом в грудь. – За кем?
Взгляд ее снова метнулся в сторону.
– Не важно.
Он взял ее за подбородок, мягко, но настойчиво заставляя посмотреть на него.
– За кем ты была бы замужем?
– Ты никогда о нем не слышал.
– Давай проверим.
Она снова нахмурилась, словно роясь в памяти.
– Его зовут… м-м… Грант. Он банкир.
– Буду откровенен, бонни, трудно представить тебя замужем за банкиром!
Небо ее глаз потемнело.
– С чего бы это? Он ведь джентльмен. Человек, который сам себя сделал, сам сколотил состояние. Честный, добрый, благородный. У него есть все, чего нет у тебя! Он держит свое слово и…
– Вот как? – перебил ее Гэвин, не желая слышать больше ни слова об этом ублюдке Гранте. – Тогда скажи, будь любезна, где же этот образец добродетели? Где мне его искать, чтобы преклониться и поцеловать ему сапоги?
Мимолетно он отметил, что среди достоинств Гранта, перечисленных Элисон, не было эпитета «красивый».
– В Сан-Франциско, – неохотно отозвалась она.
– И он тебе не пишет? Не собирается сюда следом за тобой?
Ресницы ее снова затрепетали и опустились.
– Не позволяют обстоятельства…
– К черту обстоятельства! – взревел Гэвин, неожиданно для самого себя. – Если бы он тебя любил, то ни за что не позволил бы тебе бороться с врагами в одиночку! Он бы выследил каждого из этих братьев Мастерсов и загнал их на край света! Сам сопроводил бы их до врат ада и передал бы лично в руки дьяволу! А потом вернулся бы к тебе – и никогда, никогда больше не выпустил из виду!
Несколько мгновений девушка изумленно моргала.
– Ты… ты бы так и поступил? – пролепетала она.
– О нет, милая, я бы этим не ограничился! Если бы какой-то ублюдок посмел угрожать моей возлюбленной, я бы оторвал ему руки и ноги и этими руками и ногами забил бы его до смерти! И получил бы за это отпущение грехов, ибо ничего иного он не заслужил! – Сжав кулаки, Гэвин упивался кровавыми картинами, встающими у него перед глазами. – И раз уж зашла об этом речь, то будем надеяться, что я никогда не встречусь с почтенным и добродетельным Грантом! Нет, лучше ему держаться от меня подальше! Я измолочу его до полусмерти, превращу в воющий, молящий о пощаде кусок окровавленного мяса, а потом возьму тебя у него на глазах, чтобы он узнал, как это делают мужчины!
В следующий миг ярость Гэвина схлынула, оставив в душе неловкость и стыд. «Откуда во мне эта варварская жестокость, эта жажда крушить, уничтожать, причинять боль?» – спрашивал он себя.
