Текст книги "Все-все-все и Мураками"

Автор книги: Катя Рубина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 10 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]

Глава 12 Зачем? …И дружбы простодушной дался мне этот мир – губительный и душный?

Гюнтер не звонил. Я ждала. Делать ничего не могла, даже за хлебом не пошла. Телефон вообще не звонил. Я периодически снимала трубку, проверяла. Работает, просто никто не звонит. Но все-таки у меня была еще надежда. Хотя чувство подсказывало, что звонка не будет. В голове прокручивались все события: наша встреча, Шуберт, Рейн, как мы работы снимали с подрамников, поцелуи и… о-о-о-о-о-о!

Неужели, неужели это все? Нет, наверное, что-то случилось… Может, с самолетом? Включила телевизор: если что-то случилось с самолетом, то в новостях обязательно скажут. Обыч– ные новости: убийства, нападения, Чечня, Ирак и все такое, о самолетах ничего. И все-таки не может быть.

Сидя на кухне, я курила одну сигарету за другой. Господи, какая тоска… на улице дождь, какие уродливые капли на окне… как оно мерзко запотело. Плакать хочется, попробовала заплакать, не получается. Как-то все внутри застыло.

Зашла в комнату, пустые подрамники, за что мне это? Кусти спал на стуле. Я взяла его на руки. Он сначала недовольно смотрел на меня, потом начал намурлыкивать. И тут я заревела в голос – по всем правилам, кривя рот. Слезы прямо брызгами вылетали из глаз. Мне так себя жалко стало, просто до жути. И что теперь? – крутилось в голове, – как жить-то? Да, правильно в И-ДЗИН все было: подмочишь свой хвост. И сон этот проклятый… Все, все мне говорило ведь о засаде, а я расслабилась, расчувствовалась, идиотка. И вот оно – привет тебе, привет. Выскочить на улицу и бежать. Куда бежать-то?

Захотелось позвонить маме и все ей вывалить, сказать: мамочка, я такая невезучая, у меня все через жопу, пожалей меня, свою дурочку, расскажи папе, как у меня все гадко, пусть он тоже расстроится.

Этого я делать не стала, зачем так маму? Она будет нервничать, давление, зачем папу травмировать? Ни в коем случае.

Я улеглась на диване, накрылась с головой пледом, прижала Кусти поближе и закрыла глаза. Пустота. Темно. Потихоньку я пригрелась и задремала.

Меня разбудил звонок в дверь.

Это Гюнтер! Слава богу, не звонил, сразу просто приехал, решил сделать сюрприз. Какое счастье, обниму его, поедем на открытие, все отлично, зря разнюнилась, как я могла так о нем, нельзя делать выводы поспешные – все это моментально прокрутилось в голове, пока я мчалась открывать дверь. Кусти обиженно выгибал спину, потягиваясь. В спешке я столкнула его с дивана.

Распахнула дверь, на пороге – Полюшко. По-моему, это уже было. Может, я сплю и мне опять снится дурацкий сон? Сейчас он скажет: «Свою усталость понял я, когда пришел к ночлегу».

Видимо, у меня был такой вид, что он спросил:

– Что с тобой, тебе плохо?

– Мне очень плохо, я чувствую себя нет слов как плохо, у меня с головой плохо.

– Можно зайти?

– Заходи.

Тут неожиданно для меня Полюшко проявил участие:

– У тебя есть чай? Давай я заварю, тебе надо горячего выпить от головы.

Мы пошли на кухню, я закурила, он сполоснул чайник и заварил чай.

Я молчала.

– Что-то случилось?

Не знаю, почему… я начала ему все рассказывать… сбивчиво, с завываниями, каким-то хрипатым голосом.

– Я ведь совсем одна, конечно, сын, родители, друзья, типа выхожу один я на дорогу, со мной жена и семеро детей. На самом деле я одна, сижу дома, картинки рисую, с большим трудом и очень редко продаю, практически никто меня не понимает, со всеми моими лирическими закидонами и несовременной жизненной позицией, я как бы на острове, на который приплывают туристы, смотрят как на паноптикум, потом – до свидания, надеемся, все будет ОК, счастливо оставаться. Я не жалуюсь никогда. Получается, что у меня все прекрасно. Мне больно, мне душно, мне нечем дышать. Я полная идиотка, я ничего в людях не понимаю, меня обмануть, что два пальца обоссать, патологически доверчива…

После этих слов я опять зарыдала. Очень себя жалко стало.

Полюшко достал из кармана чудовищно грязный платок и протянул мне. Я вытерла глаза и высморкалась.

– Может, это генетически заложено в каждой женщине – ждать? Умом все понимаю, а сделать с собой ничего не могу: всегда думаешь – а вдруг? Это у меня с юности – так сказать, инфантильный романтизм. Это не актуально и весьма пошло. Но что делать, нутро не переделаешь, можно прикинуться, а толку-то? В последнее время я как-то успокоилась, думаю, все не так плохо. Где сказано, что все должно быть хорошо? Главное, что не плохо, не совсем плохо. Нацепить масочку легкого скепсиса, немного прикрыться и – хватит на пока. Не ждала ведь ничего уже, пусть что будет. И вот нате вам, здрас-сте, – приехали.

– Что случилось? – спросил Полюшко глухим голосом. – Это ты из-за вчерашнего так расстроилась? Я тебе в пылу же наговорил.

– Нет, какое там, я про это совсем даже и забыла, это у меня…

Я опять зарыдала, меня просто всю трясло.

– Выпей чайку. Может, легче станет, сделай хоть глоток, я сахару тебе побольше положил.

– Спасибо. Я познакомилась с одним парнем, он мне так понравился, прикинулся таким хорошим, в романтику поиграл со мной, потом трахнул, украл работы и слинял. Просто «Ночи Кабирии» какие-то. Теперь остается только по улице гулять со слезами на глазах и всем «добрый вечер» говорить.

– Ты думала, он о тебе будет заботиться? Ты вчера что-то такое говорила.

– Я устала от одиночества.

– Все внутри нас.

– Иногда хочется немного, чтобы и снаружи.

– Снаружи нет ничего, это только кажется. Я оттуда тоже ушел. Им сейчас не до меня. Анжелка ускакала, наверное, с японцем свиданка, а Витька… тут я сам виноват, знаю же, что у него проблемы, не надо было водку привозить. Витька сорвался. Сволочь я. Домой в Питер поеду. Ты плюнь на все. Новые работы нарисуешь, что тут делать, блин? Нас периодически кто-нибудь трахает и кидает. Знаешь, переживания на творчество позитивно влияют. И лишь прекрасней стала наперекор врагу.

– Это ты мне говоришь? Вчера по-другому совсем все было.

– А нынче, посмотри в окно…

– Там дождь и гадко.

 
– Дождь уже совсем прошел,
Посмотри, мой друг, в окошко:
Все свежо и хорошо.
Видишь, солнышка немножко,
Веет вешний ветерок,
На лужайке на зеленой —
Ярким блеском ослепленный,
Легкомысленный, лимонный,
Очень юный мотылек?
 

– Это ты сейчас придумал?

– Чтоб тебя повеселить.

– Какой ты… Полюшко!..

– Такой… говорил же я тебе, что я крутой.

– Не зазнавайся.

– Буду.

– Ты что, уезжаешь?

– Пора.

– А как же Витька?

– Виноват, что теперь сделаешь, я сам это чувствую, страдаю.

– Слушай, Даниил, а ты ко мне-то… зачем пришел?

– Да, кстати…

Он открыл свой чемодан. В чемодане кипой лежали рукописи.

– Ты, Даниил, прямо как Велимир Хлебников – рукописи с собой возишь…

– Ну да, мало ли…

Он начал рыться в чемодане, довольно долго перебирал свои бумажки, наконец нашел стопку в полиэтиленовом файле, вынул.

– Передай это, пожалуйста, Витьке, когда он придет в себя. Не грусти, художник, ты вечности заложник.

Я закрыла за ним дверь. Вынула бережно рукопись. На первой странице было написано синей шариковой ручкой: Даниил Полюшко. «Жизнь Турбаса Там».

Глава 13 На хороший вопрос дай хороший ответ

Я машинально начала читать текст, поначалу даже не вдумываясь. Просто чтобы отвлечься от своих минорных мыслей. Мысли все равно лезли в голову, и я долго не могла сосредоточиться. Внезапно меня что-то стукнуло: сидел на пороге своего дома, серый день. Так, одну минуточку, что же это получается? Этого не может быть. Это как? Когда он это написал?

Зазвонил телефон, я с вялой совсем уже надеждой взяла трубку. Это была Анжелка.

– Ты дома?

– Что ты спрашиваешь, ты куда звонишь?

– Что делаешь?

– Ничего не делаю.

– А что такое?

– У меня депрессия.

– Что случилось?

– Собственно говоря, случилось все.

– Мы сейчас подойдем к тебе.

– Кто это мы?

– Я и Харуки.

– Я не в форме, еды у меня нет и вообще…

– Чисто работы посмотреть, я ему понарассказывала…

– Нет работ.

– Скоро будем.

Так-так. Мне больше хотелось дочитать текст Полюшка. Анжелке я ничего рассказывать пока не собиралась. Как-то это все странно, что-то точно в этом есть – его текст, мой сон… Что бы это могло все означать?

Началось с тети Дези. Пер Гюнт, потом сон, потом Гюнтер Пер… ну не сумасшедший ли дом? Потом Витька, потом…

Уже в дверь звонят, как они быстро. Это был Митька. Слава богу.

– Ну что, мам?

– Ничего.

– Я вчера еще заподозрил.

– Митенька, ты у меня умный.

– Ты плакала?

– Угу.

– Я сейчас в Интернете посмотрю. Как его фамилия?

– Гюнтер, Пер. Он говорил, у него галерея в Кельне, сначала поешь.

– Я в школе пообедал.

– Вымой руки два раза.

Я села листать рукопись Полюшка.

…

Все так же медленно плыли облака. Турбас сидел на крыльце своего дома и думал. Слова прозрачной девушки крутились у него в голове: тебе туда, ты не тут. Ему вдруг, внезапно стало страшно. Он посмотрел на дальний лес. «Я не тут, мне туда, туда». Мысли, как иголки, остро кололи. «Я устал, я очень устал».

Внезапно острая боль пронзила его, и он содрогнулся. «Пойду. Мне туда». Он передвигался довольно быстро. Как-то скачками с легкими частыми зависаниями. «По полю, как заяц», – подумал он, и эта мысль оттуда, из жизни, удивила его. «Заяц серый, куда бегал, в лес дубовый, лыко драл, под колоду, Родион, выйди вон. В лес, мне надо выйти вон». Он очень быстро миновал поле и оказался на опушке леса. Турбас остановился и опять что-то необычное, совсем-совсем забытое нахлынуло на него. Запах. Весна в лесу.

 
В лесу, внизу,
Где сучья и гнилые палки,
Росу-слезу
Ронял цветочек жалкий.
Спасу, свезу
Его моей фиалке.
Нет, маргаритки мне милее цвет,
Прекраснее ее на белом свете нет…
 

Турбас побежал в лес. Уже пробивалась молодая зеленая трава, хотя кое-где оставался еще ноздрястый черный снег. Стволы сосен стояли мокро-коричневыми. Он поскакал между сосновых веток, в зыбкую вглубь. Что-то тянуло его. Лес потихоньку начал редеть, и Турбас оказался на небольшой поляне. Вся она была освещена каким-то особенным светом, льющимся с самого низу.

Турбас сразу увидел источник этого света. Под большой елью что-то излучало ярко-голубое свечение…

Раздался звонок в дверь. Я быстро сунула рукопись в ящик кухонного стола. Сама не знаю, почему. Это ведь не моя вещь. Я могла отдать ее Анжелке, чтобы она, в свою очередь, передала ее Витьке… Почему-то мне не хотелось расставаться пока с этой рукописью.

Анжелка и Мураками были какие-то взбудораженные.

Анжелка поставила на стол тортик.

– Это к чаю. Как ты?

– Откуда вы?

Мураками увидел лежащего на стуле Кусти. Начал его гладить, тем самым давая нам понять, что можно не переводить. Очень деликатно.

– Его зовут Кустикоff, можешь взять на руки, если хочешь, – проговорила я. И, обращаясь к Анжелке: – Этот Гюнтер оказался аферистом, он украл мои работы.

– Как?

– Вот так, вчера. Запудрил мне мозги, сама с ним даже ходила в министерство и оформила все на вывоз. Наобещал мне с три короба: выставка-фигистовка, поедем в Кельн, Митьку возьмем, все такое. Я уши развесила – так сладко пел. Я сегодня никакая, но это и коню понятно, что так дела не делаются. Вон, ребенок, и то все сразу понял, а я, курица безмозглая, расчувствовалась.

– Ты можешь хоть какие-нибудь концы найти?

– Телефона его нет, ничего не знаю.

– А у девчонок?

– Попробую, но не факт, они сами его плохо знают, сейчас надо в себя прийти, собраться, у меня шок просто.

– Хочешь, я позвоню?

– Не надо… Что там нового у вас? Вы откуда? Что в сумке такое тяжелое?

– Топор, фомка и фонарь.

– Вы что, старуху-процентщицу собираетесь убивать? Надо было вместе с Полюшком в Питер тогда ехать, по местам Федора Михайловича и все такое. Он как раз сейчас отъехал туда.

– Откуда ты знаешь?

– Заходил ко мне.

– ???

– Потом. Расскажите, что у вас? (По-английски.)

Мураками положил Кусти обратно на стул.

– Мы с Анжелой были в ночном клубе.

– Анжелка мне в двух словах рассказывала. И как?

– Это странное место, там много странностей.

– Могу себе представить.

– Нет, я не в том смысле.

– Не понимаю?

– Туда пришли две очень странных странности.

– Вы не пострадали, там что-то случилось?

– Случилось, но мы не пострадали. Напротив, мы очень заинтригованы.

– Чем?

Мураками сделал глоток чаю и начал:

– Мы сидели в клубе «Исход», разговаривали, пили водку. Неожиданно в дверь постучали и скоро появились две личности, очень странные. Они своими фигурами напомнили мне два иероглифа, особенно когда склонились над столом. Иероглифы Ями и Юки обозначают нечто… не самое приятное, так скажем. Они хотели общаться, были изгнаны. Когда мы с Анжелой вышли из клуба, то услышали их голоса. Это тоже было странно, так как мы не сразу за ними вышли, а пробыли в клубе еще какое-то время. Голоса раздавались снизу. Я подумал, что они стоят там, и заглянул. Под лестницей в углу находится маленькая дверь. Мне показалось, что они стоят прямо за этой дверью. По самой элементарной логике надо было просто выйти на улицу и бежать. Но страшное любопытство обуяло меня. Я побоялся оставить Анжелу наверху и предложил спуститься и посмотреть. Она, конечно, стала меня отговаривать, но это еще больше подогревало мое любопытство. Я сказал, что мы спустимся и я загляну, а она просто рядом постоит. Мы спустились и оказались около этой дверки, на которой висела табличка с молнией и предупреждением. «Там, наверное, электрические щиты находятся», – сказала Анжела. На двери был большой замок. Голоса раздавались за дверью, довольно далеко. «Только одним глазком посмотрю», – сказал я Анжеле и тихонько толкнул дверь. Как ни странно, она открылась, несмотря на замок. Я заглянул. Вниз вела лестница, и где-то вдалеке слабо мерцал свет. Голосов мы больше не слышали. «Это, наверное, бойлерная», – предположила Анжела. Но мне так не показалось. Эти двое совсем не были похожи на истопников или электриков. Я в одном своем романе писал про подземелье и его обитателей. «Давай спустимся тихонько и одним глазком посмотрим», – предложил я Анжеле. Она казалась испуганной, но виду не подавала. Мы начали спускаться. «Если что, сразу беги наверх», – сказал я ей. Дух захватывало от любопытства и страха. Ступеньки были неровные. Стен практически не было видно. Мы спускались и спускались. Я даже представить себе не мог, что подвал может быть таким глубоким. Чем глубже мы спускались, тем сильнее меня одолевали мысли, не вернуться ли обратно, но с другой стороны, хотелось посмотреть, что там. Мы преодолели еще сотню ступенек, свет не приближался. И вдруг стало совсем темно. Меня охватил ужас. Вот что делает праздное любопытство, ведь оно кошку убило, и нас наверняка теперь погубит. Зачем я потащил Ан– желу? Чудовищная легкомысленность. Я представил, как мы во тьме будем карабкаться наверх, это еще если вылезем. Я взял Анжелу за руку. Она вся дрожала. «Ничего не бойся», – зашептал я. Руки у нее были холодные и влажные.

Я слушала Мураками и прямо ушам своим не верила.

– Это ты сейчас правду рассказываешь или новый роман на мне проверяешь?

Анжелка укоряюще выразительно посмотрела на меня.

– Трудно поверить, но это все чистейшая правда, я чуть не описалась от страха, это мягко еще сказано, у меня по спине просто холодный пот тек, думала, вот и все. Когда свет пропал, я просто вообще очумела от ужаса. Мы стояли в полной темноте и тишине. Вдруг послышался грохот. Мне показалось, что стены рушатся, я инстинктивно нагнулась и голову прикрыла. Рев просто наваливался на нас. Поезд – по звуку поняла я. Откуда он здесь? Грохот и лязг постепенно нарастал, а затем стал удаляться. «Это метро, – прошептал Харуки. – Мы очень глубоко спустились». От его слов мне как-то малость полегче стало. «Надо подниматься, давай потихоньку, по одной ступеньке», – зашептал он.

Внезапно внизу появился свет. Я чуть слышно прошелестела: «Вниз – ни за что». – «Одним глазком и сразу наверх», – попросил Мураками. Лестница кончилась. Мы оказались в крошечной каморке, освещенной ярким синим блеском. Он лился из маленького отверстия в углу. В каморке никого не было. Мы на цыпочках подкрались к этому отверстию. Это была маленькая типа электрическая розетка с четырьмя дырочками. Из одной дырочки и исходило это необычно яркое, голубое, я бы даже сказала, люминесцентное сияние. На него больно было смотреть. Харуки наклонился над розеткой и сразу отпрянул.

– Да, – сказал Мураками, – меня чуть не втянуло туда. Прямо как мощнейшим пылесосом. Я схватил Анжелу за руку и рванул наверх. Обратная дорога заняла у нас, как мне показалось, гораздо меньше времени. Периодически свет пропадал. После этого рядом, за стеной, проскакивал с ревом поезд. Потом свет опять появлялся. Наконец мы оказались у выхода, тихо приоткрыли дверь и выскочили наружу. На улице был день.

– Сколько же вы там провели? – спросила я.

– В том-то и дело, – пробормотал Мураками. – Из клуба мы вышли в половине четвер– того утра, а из подземелья вылезли почти в двенадцать часов дня.

Я слушала это все – ну, страх; Анжелка и Мураками явно были готовы к каким-то решительным действиям.

– Что вы собираетесь делать?

– Мы там уже были сегодня, – сказала Анжелка.

– И?

– Дверь заперта.

– Хотите взломать?

– Ну да, сходили сейчас ко мне, инструмент взяли, сейчас опять туда пойдем.

Мураками говорит:

– Я не успокоюсь, пока не посмотрю на это все еще раз, меня это зацепило.

Анжелка:

– Пойдем с нами, заодно и развеешься.

– Нет, я сейчас не готова, мне надо еще чуть в себя прийти, хочу попробовать найти след Гюнтера.

Мураками говорит:

– У нас такой план созрел: мы туда сейчас пойдем, Анжела к Коле заглянет, а я попробую взломать дверь.

– Что ж, удачи вам в великих ваших начинаниях, держите меня в курсе, мне тоже страх как любопытно, просто я сейчас не готова к новым потрясениям, сорри, мне слишком это будет.

Они ушли, и я опять осталась одна + мысли + произведение Полюшка + еще дикий сумбур.

Глава 14 Опять глаза мои направлены к востоку, а мысли шелестят: ужель все так жестоко?

Вот чем человек отличается от животного? Он может анализировать события, правда, не всегда делает при этом правильные выводы. Еще человек может Богу молиться, а животные не могут так поступать.

У животных зато все проще. У них определеннее все как-то. Мне, правда, отчего-то не надо такой их простоты и такой их определенности. Но когда очень сложно и непонятно, тоже трудно. Если еще присутствует мистика, совсем уже как-то не по себе. Когда мы читаем сказки, то так болезненно все не воспринимаем. Наверное, мы думаем, что это все понарош– ку. Никаких понарошку там нет. Это мы себя просто так успокаиваем, а на самом деле все так и есть, только не так.

Вот мне одна моя подруга-писательница говорила: надо обязательно определиться, когда пишешь. Писать или так, или по-другому, но обязательно чтобы была определенность. В этом, наверное, самое-самое и заключается – в определенной определенности. Ее очень трудно найти в творчестве, а про жизнь я даже не буду говорить. Мне кажется, что определенная определенность существует только на небольшом, очень, я бы сказала, небольшом отрезке времени.

Применительно к моей ситуации существует некоторая определенность на некотором тоже совсем небольшом отрезке времени.

Тетя Дези рассказывала про пьесу Ибсена «Пер Гюнт». Я сама эту пьесу читала, так? О чем это говорит? Это говорит о том, что устами тети Дези мне раскрывали определенную ситуацию, которая потом со мной и произошла. Даже имя героя было мне дано, чтобы я смогла провести прямые аналогии и сделать для себя соответствующие выводы. Какие это выводы? Определенные.

Пер Гюнт в первый же день проживания с Сольвейг послал ее, умотал и потом шлялся всю жизнь, решая свои проблемы типа становления личности, познания добра и зла, и пр. и пр. Весьма определенно. Теперь рассмотрим ситуацию с другой стороны, то есть со стороны Сольвейг.

Нам абсолютно неизвестно, чем она занималась всю жизнь. Нам вообще ничего про нее не известно, кроме того, что она ждала его до самой старости, любила и ждала, и в этом было его спасение. А ее спасение тоже в этом было? Или как? Неопределенно.

Тетя Дези избрала путь Сольвейг. Она всю жизнь живет любовью к своему погибшему Боре. Боря ее не бросал. Борю выдернула от нее судьба. Или злой рок. Спрашивается – зачем? Тут нет ответа. Неопределенно. Но Дези я знаю и ее чувства гораздо больше уважаю, чем чувства Сольвейг, потому что Сольвейг я меньше знаю.

Я встретила Гюнтера Пера, который традиционно для всех Перов меня бросил в первый самый день, причем еще как-то некрасиво бросил – ушел с моими работами. Может быть, если бы Пер Гюнт вынес из избушки Сольвейг ее лыжи и меховую курточку с капюшоном, она бы по-другому на это все посмотрела, но тут, конечно, не в материальном плане надо все рассматривать. Неопределенно…

Борина ситуация тоже мне не подходит, времена другие. Так что у меня остается только классическая схема. Что же это получается? Я должна всю жизнь сидеть и ждать Гюнтера, где-то решающего свои проблемы, и буду под конец жизни его спасением от Пуговичника? Очень даже неопределенно и весьма нежелательно.

Да, еще вопрос – Пуговичник. Серия номер два. Тут так все запутано. Мне даны такие подсказки: Пуговичник – Витька – Мой Сон – Текст Полюшка. Митька, сынок мой, умничка, говорил, что сон этот мой – о смерти. Почему смерть и все – о смерти? Тут полная неопределенность. Надо к девчонкам съездить и посоветоваться. Восточная мудрость, вот что мне необходимо.

Мой обычный маршрут. Троллейбус. После дождя действительно выглянуло солнце. На бульваре буйно – сирень. И, как это ни банально, до чего же она красивая: эти изогнутые плавные ветки, этот, так сказать, лично ее сиреневый цвет.

Все-таки как это прекрасно! Ах, какой был ясный день, и везде цвела сирень, или Лучи так ярко грели…

Валя и Инесса занимались с покупателями. Я села на стульчик и скромно ждала. Наконец девчонки освободились. Покупатели с пакетами удалились, и настало время для моих излияний и вопросов. Традиционно чай, изюм и все приятности.

– Как дела? – спросила Валя.

– Ой, девчонки, – начала я, – все как-то совсем неважно…

– А что? – поинтересовалась Инесса. – Как Гюнтер? Он приходил к тебе?

– Да. Пришел, увидел, победил, и дальше – обогрел, обобрал и умотал.

– Как? – спросили они меня хором.

– В буквальном смысле. Вы, кстати, не знаете телефон его друга?

Они не знали. Я так и думала. Рассказала всю историю в третий раз, уже довольно спокойно. Девчонки заахали, а что они еще могли сделать? Сама дура.

– Может, еще все будет в порядке? – неуверенно спросила Инесса.

– Может. Только не с Гюнтером. Хотя в последнее время меня волнуют другие какие-то странности.

– Какие странности? – спросила Валя.

– Странный сон и мысли о смерти.

– Это ты брось, это ни к чему, это глупости, не грузись! – выпалила Инесса. – А что за сон?

– Мне снился сон про тот свет, собственно, я за этим к вам и приехала. Интересно, как восточная мудрость это все позиционирует.

– Тебе что, на И-ДЗИН кинуть или что? – спросила Валя.

– Нет, мне бы узнать поконкретнее про тот свет, как там и что.

– Слушай, не все так ужасно, все бывает в жизни, не стоит так убиваться, – сказала Валя.

– Это чисто для информации мне надо, а не так.

– Инесска у нас специалист, – сказала Валя Инесса доброжелательно на меня посмотрела и спросила:

– Тебе из какого раздела?

– Чтобы было понятно и максимально конкретно.

– Самое конкретное – это Тибетская Книга Мертвых, Бардо Табол.

– Можно подробно, с деталями, чтобы аналогии проводить, чтоб у меня сложилось полное впечатление?

Инесса откинулась на спинку кресла и начала:

– В чем суть испытания? В распознании Себя после смерти. Пока человек находится в Бардо Смерти, осуществляется проверка верности приобретенного им при жизни самосознания.

Суть Яви – родить самосознание, которое пройдет экзамен в загробном мире, конечный итог – освобождение, спасение от колеса новых беспамятных рождений и жизненного страдания. Находясь в Бардо, ты должен проникнуться и стать тем, что ты есть на самом деле. Первый шаг на пути – Вера, далее – Озарение, затем – Несомненность, финал – Свобода.

Я слушала, ясности не возникало никакой.

– Инесс, а ты можешь мне это все человеческим языком объяснить? И желательно с примерами?

Инесса посмотрела на меня с укором.

– Ну что тут неясно? – спросила она.

– Вот один человек, допустим, умер и уже находится в Бардо, то есть в особенном состоянии. Другой человек, который не умер, должен ему читать некоторые вещи на ухо, чтобы тот мог поскорее пройти все трудности и оказаться в положенном месте в положенное время и без лишних потерь для себя. А если нет такого другого человека, который будет что-то читать умершему человеку, что тогда?

– Тогда плохо, тогда тот, который умер, может заблудиться и очень долго идти в нужное место… очень длительный процесс.

– Инесс, ты так говоришь, как будто ты там была.

Инесса даже, мне кажется, обиделась.

– Я тебе теорию рассказываю и принципы, как ты просила.

– Да, да, пожалуйста, продолжай. Значит, если не будет человека, который на ухо, тогда можно застрять, так?

– Ну вот, все ты прекрасно понимаешь, не прикидывайся.

– А надолго можно застрять?

– Там это не написано.

– А если человек там находится и вдруг другой человек к нему прилетает?

– Там к нему может все что хочешь прилететь, он просто должен внимательно смотреть. Если сразу не увидел – появится вторичная ясность, надо ее углядеть.

– То есть этот другой, прилетевший человек, тоже может стать вторичной ясностью для него?

– Может и стать, смотря по обстоятельствам… Там, как и здесь, молиться надо, тогда и появится рожденный вместе с тобой Добрый Дух-покровитель.

– Он может прилететь, и все нормально будет?

– Ну что ты как ребенок прямо, что значит – нормально будет?

– А может этот дух быть не умершим?

– Дух бессмертен.

– Я не то имею в виду… человек может быть духом?

– Человек и есть Дух.

– Ну вот, это я и спрашиваю… и что дальше?

– В промежуточном Бардо разум человека находится тоже в промежуточном состоянии. Не имеет твердой опоры, легковесен, и любая мысль потому обладает огромной силой.

– Даже если это чужая мысль?

– Я же тебе говорю – любая, вообще.

– А атмосфера там какова, так, к примеру?.. Что-то сказано про это?

– Да, в книге есть целая глава про это. Называется «Особенности существования в промежуточном состоянии».

– И какие это особенности?

– Это состояние Сидпа. Повсюду серый сумеречный свет днем и ночью.

– Что ты говоришь?

– Это не я говорю, это в книге написано.

– Это долго продолжается?

– Нахождение в Сидпа Бардо нельзя точно указать, тут влияние кармы надо учитывать.

– Может другой Дух вывести этого человека, несмотря на карму?

– Все может быть, нет такого понятия невозможно. Когда мы говорим «невозможно», то обычно опускаем одну фразу: «Если только не». Невозможно, если только не изменится «природа пространства». Или «природа зрения».

– А как она может меняться?

– Это уже совершенно другой вопрос.

– Какой? Так просто, для общего развития?..

– Любые формы и качества явлений преходящи и иллюзорны… когда разум поймет, что явления жизни нереальны, – тогда возможно постижение.

– Послушай, Инесс, почему ты не этим занимаешься, а в галерее сидишь?

– Потому что это никому не нужно, а жить нужно…

– Тебе бы преподавать восточные мудрости.

– Да брось, не грузись.

Валя говорит:

– Не хочет она, я ей сто раз говорила.

Мне не все было ясно из Инессиных объяснений, но кое-что начало проклевываться. Только не ясно, почему Я? Почему МНЕ?..

Мы начали общаться на бытовом уровне, потому что трудно долго пребывать в мире умности.

Я говорю:

– Митька мой сразу понял все и про сон, и про Гюнтера, вот какой он у меня.

Девчонки поддерживали меня: да он у тебя просто чудо, и красавец, и умник, ты сама должна сейчас взять себя в руки, начать работать, и выбросить все мысли о смерти, и всякие грустности, вон погода какая хорошая, солнце, тепло, можно уже в плаще ходить…

Попили еще чаю. Этот зеленый, со сливками, у них просто чудесный, просто с какой стороны на него ни посмотри – все пахнет. Девчонки насыпали мне его в пакетик (типа дома попить), подарили маленькую нефритовую собачку от доброты душевной: ее, мол, можно на мобильник привязать… Я поехала домой.