Текст книги "Структура и динамика психического (сборник)"

Автор книги: Карл Юнг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 38 страниц) [доступный отрывок для чтения: 16 страниц]

363 Здесь мы сталкиваемся с возражением Вундта, что невозможно, дескать, говорить о бессознательном «восприятии», «представлении», «чувстве» и еще в меньшей степени – о «волевом акте», принимая во внимание, что ни одно из этих явлений немыслимо без переживающего субъекта. Более того, идея порога предполагает способ наблюдения, определяемый в терминах энергии, – исходя из этого, осознание психических содержаний существенно зависит от их интенсивности, то есть от энергии. Поскольку лишь при определенной интенсивности тот или иной стимул в силах преодолеть порог, постольку мы можем не без оснований утверждать, что и другие психические содержания, чтобы преодолеть его, точно так же должны иметь более высокий энергетический потенциал. Обладая слишком малой энергией, они остаются подсознательными, подобно соответствующим чувственным восприятиям.

364 Первое возражение, на что указывал уже Липпс, снимается в силу того факта, что психический процесс остается одним и тем же по своей сути, «представляется он» или «нет». Всякий, кто придерживается мнения, согласно которому все психическое исчерпывается феноменами сознания, должен сделать следующий шаг и сказать, что «представления, которые нам не даны»²⁵, вряд ли можно рассматривать как «представления». Тогда он должен вообще отрицать существование психических процессов как таковых. Строго говоря, с такой точки зрения психическое обладает лишь призрачным существованием, как и подобает эфемерным феноменам сознания. Эти взгляды не согласуются с повседневным опытом, который свидетельствует о том, что психическая активность возможна и в отсутствие сознания. Идея Липпса о существовании психических процессов an sich[44]44
  В себе (нем.).


[Закрыть] в большей мере отдает должное фактам. Я бы не хотел терять время, доказывая это, – мне кажется, достаточно сказать, что любой здравомыслящий человек ни на минуту не усомнится в наличии психических процессов у собаки, хотя ни одна собака, насколько мы знаем, никогда сознательно не выражала свои психические содержания²⁶.

3. Диссоциативность психического

365 Нет априорных оснований предполагать, что у бессознательных процессов непременно должен быть некий субъект, во всяком случае, не больше, чем подвергать сомнению реальность психических процессов. По общему признанию, проблема усложняется, когда мы предполагаем существование бессознательных волевых актов. Если речь идет не совсем об «инстинктах» и «склонностях», а скорее об обдуманном «выборе» и «решении», то нельзя просто так отмахнуться от необходимости контролирующего субъекта, которому нечто «представляется». Но это, по определению, означало бы привнесение сознания в бессознательное – впрочем, это умозрительная операция, не представляющая особой сложности для патопсихолога. Ему знакомо психическое явление, которое, похоже, вовсе неизвестно «академической» психологии, а именно диссоциация, или диссоциативность, психического. Эта его особенность определяется тем фактом, что связь между самими психическими процессами весьма условна. Подчас не только бессознательные процессы оказываются удивительным образом независимыми от осознанного опыта, но и сознательные процессы также демонстрируют явную несвязность, или дискретность. Примером могут служить казусы и нелепости, порождаемые комплексами, которые мы можем наблюдать в ассоциативном эксперименте. Раз уж действительно встречаются случаи двойственного сознания, подвергаемые сомнению Вундтом, то случаи, когда не личность в целом расщепляется на две, а лишь отщепляются малые ее фрагменты, следует и подавно признать вполне вероятными и фактически более обыденными. Это – многовековой опыт человечества, нашедший отражение в универсальном представлении о присутствии множества душ в одном и том же индивиде. Как показывает множественность психических компонентов на первоначальном уровне развития психики, психические процессы на этом этапе еще очень слабо связаны между собой и отнюдь не образуют самодостаточного единства. Более того, психиатрический опыт свидетельствует, что нередко требуется совсем немного, чтобы разрушить единство сознания, с таким трудом достигаемое в ходе развития, и разложить его снова до первоначальных элементов.

366 Эта диссоциативность позволяет нам также обойти те трудности, которые проистекают из логически необходимого допущения о пороге сознания. Коль скоро верно, что с потерей энергии сознательные содержания становятся подпороговыми, а значит – бессознательными, и наоборот, с приращением энергии бессознательные процессы становятся сознательными, тогда для того, чтобы бессознательные волевые акты были возможны, они должны обладать энергией, позволяющей им достичь сознания или, по крайней мере, состояния вторичного сознания, состоящего в том, что бессознательный процесс «представляется» сублиминальному субъекту, который осуществляет выбор и принимает решения. Этот процесс должен непременно обладать количеством энергии, достаточным для того, чтобы достичь такого сознания; другими словами, в конечном счете он должен достичь «точки прорыва»²⁷. Если это так, то возникает вопрос: почему бессознательный процесс не проходит прямо через порог с тем, чтобы стать доступным восприятию эго? Поскольку он явно не делает этого, а, по всей видимости, остается в подвешенном состоянии в области сублиминального вторичного субъекта, нам следует теперь объяснить, почему этот субъект, который ex hypothesi[45]45
  Предположительно (лат.).


[Закрыть] наделен достаточной энергией, чтобы стать сознательным, не прорывается через порог и не находит путь к первичному эго-сознанию. Патопсихология располагает материалом, позволяющим дать ответ на этот вопрос. Вторичное сознание представляет собой личностный компонент, который обособился от эго-сознания отнюдь не случайно, а в силу определенных причин. Такое разделение, диссоциация, имеет два явственно различимых аспекта: в одном случае речь идет об изначально осознанном содержании, ставшем подсознательным, будучи вытесненным как неприемлемое; в другом случае вторичный субъект, по существу, представляет собой некий процесс, вообще никогда не проникавший в сознание, поскольку восприятие его сознанием невозможно. Скажем так, эго-сознанию недостает понимания, чтобы принять его, и, как следствие, он остается по большей части сублиминальным, хотя его энергии вполне достаточно для того, чтобы он мог стать осознанным. Существование такого субъекта обусловлено не подавлением, а сублиминальными процессами, которые сами по себе никогда не были осознанными. Однако, поскольку в обоих случаях имеется достаточно энергии, чтобы сделать его потенциально сознательным, вторичный субъект действительно оказывает влияние на эго-сознание – непрямо, или как мы говорим, «символически», хотя выражается это не особо приятным образом. Суть в том, что содержания, возникающие в сознании, прежде всего, симптоматичны. Поскольку нам известно (или кажется, что известно), к чему они относятся или на чем основаны, постольку это семиотические содержания, – даже если во фрейдистской литературе постоянно употребляется термин «символические», невзирая на то, что на самом деле символы всегда выражают нечто, чего мы не знаем. Отчасти симптоматические содержания поистине символичны, будучи непрямой репрезентацией бессознательных состояний или процессов, о природе которых можно лишь приблизительно судить по тем содержаниям, которые всплывают в сознании. Поэтому вполне возможно, что в бессознательном откладываются содержания с таким уровнем энергии, что при других условиях они могли бы осуществить скачок и стать достоянием эго. В большинстве случаев это содержания вовсе не подавляемые, а просто еще не осознанные, то есть субъективно не осмысленные, подобно демонам или богам первобытных народов, или всяческим «-измам», в которые столь фанатично верит современный человек. Такое состояние ни в коей мере не является ни патологическим, ни даже в чем-то особенным; напротив, это – изначальная норма, так как психическая целостность, постигаемая в единстве сознания, представляет собой идеальную цель, еще никем и никогда не достигнутую.

367 Вполне обоснованно мы соотносим сознание и сенсорные функции, физиология которых дает нам общую идею «порога». Диапазон частоты звука, воспринимаемого человеческим ухом, – от 20 до 20000 колебаний в секунду; диапазон длины волны света, видимого глазом, – от 7700 до 3900 ангстрем. Эта аналогия позволяет уяснить, что для психических событий существует как нижний, так и верхний порог и что сознание как воспринимающую систему par exellence[46]46
  Преимущественно, прежде всего (лат.).


[Закрыть] можно сопоставить со шкалой восприятия звука и света, в том смысле, что оно, подобно ей, имеет верхний и нижний предел. Возможно, это сравнение распространяется и на психическое в целом, что отнюдь не исключено, так как существуют «психоидные»[47]47
  Психоидный – «душеподобный» или «квазипсихический». Это понятие применимо к любому архетипу и выражает, по сути, неизвестную, но доступную переживанию связь между психическим и материальным.


[Закрыть] процессы, относящиеся к обоим полюсам шкалы. В соответствии с принципом natura non facit saltus[48]48
  Природа не делает скачков (лат.).


[Закрыть], такая гипотеза в целом будет вполне уместна.

368 Употребляя термин «психоидный», я отдаю себе отчет в том, что он вступает в противоречие с однокоренным понятием, введенным Дришем. Под «психоидом» (psychoide) он понимает направляющее начало, «определяющий фактор реакции» (reaction determinant), «потенцию будущего действия» в зачаточном состоянии. Это «основополагающий фактор, раскрывающийся в действии»²⁸, «энтелехия реального действия»²⁹. Как справедливо заметил Ойген Блейлер, понятие Дриша является скорее философским, чем научным. Блейлер, в свою очередь, использовал выражение «die Psychoide» как обобщающий термин, главным образом, применительно к подкорковым процессам постольку, поскольку они связаны с биологическими «адаптивными функциями»³⁰. В числе этих процессов Блейлер рассматривает «рефлексы и эволюцию видов». Он дает следующее определение: «Psychoide – это совокупность всех функций тела и центральной нервной системы, направленных на целеполагание, запоминание и сохранение жизни, кроме тех функций коры головного мозга, которые мы привыкли рассматривать в качестве психических»³¹. В другом месте он говорит: «Психическое индивида, связанное с его телом, и филогенетическое психическое образуют единство, которое, исходя из целей данного исследования, можно наиболее приемлемым образом обозначить термином Psychoide. Общим для Psychoide и психического является <…> способность к волевому действию и использование предшествующего опыта <…> для достижения цели. Сюда следует отнести врожденную и благоприобретенную память (engraphy и ecphoria) и ассоциации, то есть нечто, аналогичное мышлению»³². Казалось бы, понятно, что подразумевается под «Psychoide», но на самом деле его часто путают с «психическим», как можно судить по приведенному выше фрагменту. Однако вовсе не ясно, почему подкорковые функции, которые это понятие, согласно предположению, обозначает, должны рассматриваться как «квазипсихические». Путаница, очевидно, проистекает из органологического подхода, еще дающего о себе знать у Блейлера, который оперирует понятиями наподобие «кортикальной души» или «медуллярной души» и явно склонен считать соответствующие психические функции производными от этих областей мозга, хотя именно функция создает соответствующий ей орган, использует и модифицирует его. Недостаток органологического подхода состоит в том, что вся целенаправленная активность, свойственная живой материи, рассматривается с его позиций в конечном счете как «психическая» – в результате «жизнь» и «психическое» у Блейлера отождествляются, если судить по употребляемым им терминам «филогенетическое психическое» и «рефлексы». Чрезвычайно трудно, если вообще возможно, представить себе психическую функцию, не зависящую от соответствующего органа, хотя в действительности мы переживаем психические процессы безотносительно к их органическому субстрату. Для психолога, однако, как раз единство этих переживаний и составляет объект исследования, и посему мы должны отказаться от терминологии, заимствованной у анатомов. Если я использую термин «психоидное»³³, то только с тремя оговорками: во-первых, я употребляю его в качестве прилагательного, а не существительного; во-вторых, при этом не подразумевается какое бы то ни было психическое качество в собственном смысле слова, а только нечто квазипсихическое, в таком же смысле, как и в словосочетании «рефлексные процессы»; в-третьих, этот термин необходим, чтобы провести различие между событиями материального мира, виталистическими явлениями и специфически психическими процессами. Последнее разграничение обязывает нас более точно определить природу и пределы психического и, в частности, бессознательного психического.

369 Если в бессознательном протекают процессы, подобные процессам сознания, тогда следует признать возможность того, что оно также, подобно сознанию, обладает субъектом, своего рода эго. Это заключение находит выражение в общепризнанном и непрестанно употребляемом термине «подсознание». Последний определенно дает повод для неправильного истолкования, так как он либо означает нечто, залегающее «под сознанием», либо постулирует существование «низшего» и вторичного сознания. В то же время, это гипотетическое понятие «подсознания», которое тут же ассоциируется со «сверхсознанием»³⁴, выявляет настоящий предмет нашего обсуждения: сам факт того, что с сознанием сосуществует вторая психическая система – не важно, какими качествами мы ее наделяем в своих предположениях, – имеет в высшей степени революционное значение, поскольку это способно радикальным образом изменить нашу картину мира. Даже если бы речь шла о перенесении в эго-сознание одних лишь восприятий, осуществляющихся в этой второй психической системе, мы получили бы возможность невероятного расширения границ нашего ментального горизонта.

370 Коль скоро мы всерьез рассматриваем гипотезу о бессознательном, нам следует сделать вывод, что наша картина мира не может иметь законченный характер; ибо, если мы привносим столь радикальные изменения в субъект восприятия и познания, мы должны прийти к видению мира, весьма отличному от всего, что мы знали ранее. Это верно только в том случае, если верна гипотеза о бессознательном, которую, в свою очередь, можно проверить, только если бессознательные содержания удастся превратить в осознанные – если, так сказать, раздражители, идущие от бессознательного, то есть спонтанные проявления, сновидения, фантазии и комплексы, могут быть успешно интегрированы в сознание посредством метода толкования.

4. Инстинкт и воля

371 Если на протяжении всего XIX столетия главная задача состояла в подведении философского фундамента под понятие бессознательного³⁵, то на исходе века в разных концах Европы, более или менее одновременно и независимо одна от другой, стали предприниматься всевозможные попытки постичь бессознательное экспериментально, или эмпирически. Пионерами в этой области были Пьер Жане³⁶ во Франции и Зигмунд Фрейд³⁷ в старой Австрии. Жане заслужил известность своими исследованиями формального аспекта бессознательного, Фрейд – проникновением в содержание психогенных симптомов.

372 Поскольку здесь не место детально описывать преобразование бессознательных содержаний в сознательные, я буду вынужден удовлетвориться краткими замечаниями. Прежде всего, структура психогенных симптомов была успешно объяснена на основе гипотезы о бессознательных процессах. Начав с симптомологии неврозов, Фрейд разработал также убедительные доводы относительно сновидений как передатчиков бессознательных содержаний. То, что он выделил в качестве содержания бессознательного, казалось, на первый взгляд, состоящим из элементов, личностных по природе, вполне подвластных сознанию и посему бывших осознанными при других условиях. Он полагал, что они претерпели «подавление» по причине их несовместимости с моралью. Следовательно, подобно забытым содержаниям, они были некогда сознательными, но затем стали сублиминальными, однако они в той или иной степени поддаются восстановлению – в зависимости от силы противодействия сознательных установок. Если всецело отдаться потоку ассоциаций – то есть воспользоваться подсказками, сохранившимися в сознании, – при условии надлежащей концентрации внимания происходит ассоциативное восстановление утраченных содержаний, как в случае применения мнемотехники. Но если забытые содержания не всплывают в памяти, поскольку они ниже порогового уровня, то подавляемые содержания относительно невосстановимы из-за контроля со стороны сознания.

373 Это открытие логически вело к толкованию бессознательного как результата подавления, понимаемого в личностном смысле. Содержаниями бессознательного в таком понимании являются утраченные фрагменты, которые некогда были осознанными. Позднее Фрейд признал существование в бессознательном сохраняющихся архаических следов в форме примитивных моделей функционирования, хотя и они объяснялись им в личностных терминах. С такой точки зрения бессознательное психическое оказывается сублиминальным аппендиксом сознания.

374 Содержания, которые Фрейд пробуждал в сознании, было восстановить легче всего, так как они поддавались осознанию и изначально были сознательными. Единственное, что они доказывают применительно к бессознательному психическому – это существование психического «чистилища» где-то за пределами сознания. Это почти ничего не говорило бы нам о природе бессознательного психического, если бы не существовало бесспорной связи между этими содержаниями и инстинктивной сферой. Мы представляем себе последнюю как область физиологических явлений, как эндокринную функцию. Современная теория внутренней секреции и гормонов дает весомые основания для такой точки зрения. Однако теория человеческих инстинктов сталкивается с серьезными затруднениями, поскольку необычайно трудно не только определить инстинкты концептуально, но даже определить их количество и область их функционирования³⁸. Мнения на этот счет расходятся. Все, что можно утверждать с какой-то долей определенности, сводится к тому, что инстинкты имеют физиологический и психологический аспекты³⁹. Весьма полезна для описательных целей точка зрения П. Жане относительно «partie superieure et inferieure d’une function»* ⁴⁰.

375 Тот факт, что все психические процессы, доступные нашему наблюдению и опыту, каким-то образом связаны с органическим субстратом, указывает на то, что они вплетены в жизнь организма как целого и участвуют в его активности – другими словами, они должны играть определенную роль в инстинктах или же быть в некотором смысле результатом их действия. Отсюда отнюдь не следует, что психическое можно вывести исключительно из инстинктивной сферы, а значит, из ее органического субстрата. Психическое как таковое нельзя объяснить в терминах физиологической химии, хотя бы потому, что, наряду с самой «жизнью», оно является единственным «природным фактором», способным превращать статистическую форму организации материи, подчиняющуюся законам природы, в «высшие» или «неприродные» формы вопреки законам

энтропии, действующим в царстве неорганической материи. Как жизнь создает сложные органические системы из неорганических, мы не знаем, хотя нам доступно непосредственное переживание того, как это делает психическое. Жизни, таким образом, присущи особые законы, которые не могут быть выведены из физических законов природы. При этом психическое в какой-то мере зависит от процессов, протекающих в органическом субстрате, во всяком случае, это в высшей степени вероятно. Инстинктивное начало управляет подчиненными функциями, тогда как ведущая функция соотносится преимущественно с «психическим» компонентом. Подчиненная функция оказывается относительно неизменной, непроизвольной составляющей, а ведущая – ее поддающаяся изменению составляющая, подчиняющаяся воле⁴¹.

376 Возникает вопрос: когда мы вправе говорить о «психическом», как вообще мы определяем «психическое» и как мы отличаем его от «физиологического»? И то, и другое – жизненные феномены, но они различаются в том, что функциональный компонент, рассматриваемый как подчиненный, имеет безошибочно различимый физиологический аспект. Его появление или отсутствие, похоже, тесно связано с гормонами, а функционирование имеет компульсивный характер: отсюда термины «побуждение», «стимул». Риверс утверждает, что в этом случае вполне естественна реакция по принципу «либо/либо»⁴², то есть функция либо срабатывает, либо вовсе отсутствует, в чем выражается специфика навязчивости. В отличие от подчиненного, ведущий компонент, который лучше всего описывается как психическая составляющая и, кроме того, воспринимается как таковая, утратил навязчивый характер, подвластен воле⁴³ и даже может функционировать в какой-то мере вопреки изначальному инстинкту.

377 Из этих рассуждений явствует, что психическое представляет собой освобождение функции от ее инстинктивной составляющей и, таким образом, от компульсивности, которая, будучи единственным определяющим фактором функции, превращает ее в жестко детерминированный механизм. Психическое состояние или свойство начинается там, где функция теряет свою внешнюю и внутреннюю детерминированность и получает более широкую и свободную направленность, то есть там, где она проявляет свою подвластность воле, основанной на иной мотивации. Рискуя предвосхитить дальнейшее изложение, не могу не отметить, что если в нижнем пределе мы отделяем психическое, так сказать, от физиологической сферы инстинктов, то подобное разграничение мы должны провести также и в верхнем пределе. Ибо с возрастанием свободы от чистого инстинкта ведущая функция, в конце концов, должна достичь точки, в которой внутренняя энергия функции перестает обусловливаться инстинктом в его изначальном смысле и приобретает так называемую «духовную» форму. Это предполагает не сущностное изменение мотивации – движущей силы инстинкта, а просто другой способ ее приложения. Значение или цель инстинкта отнюдь не однозначны, так как за инстинктом вполне может скрываться иной, чем биологический, смысл, который обнаруживает себя лишь в ходе развития.

378 В психической сфере функция действием воли может быть направлена в другое русло и модифицирована самым неожиданным образом. Это объясняется тем, что система инстинктов устроена так, что в ней нет подлинной гармонии, и она подвержена всевозможным внутренним коллизиям. Один инстинкт нарушает действие другого и вытесняет его, и хотя в целом именно инстинкты делают жизнь индивида возможной, их слепая принудительная сила нередко приводит их в столкновение друг с другом. Выход функции за рамки принудительной инстинктивности и волевое управление ею чрезвычайно важны для сохранения жизни. Но это увеличивает вероятность конфликтной ситуации и ведет к расщеплению – к той самой диссоциации, которая несет в себе постоянную угрозу единству сознания.

379 В психической сфере, как мы убедились, воля воздействует на функцию. Это происходит благодаря тому факту, что сама воля является формой энергии и обладает силой, способной противостоять другим ее формам. В этой сфере, которую я определяю как психическую, воля лишь в последнюю очередь направляется инстинктами и, конечно же, не абсолютно, ибо иначе это будет уже не воля, которой, по определению, должна быть присуща свобода выбора. Употребляя здесь слово «воля», мы подразумеваем некий запас энергии, которой свободно располагает психическое. Такой свободный потенциал либидо (или энергии) непременно должен существовать, в противном случае какие-либо модификации функций были бы невозможны, ибо тогда последние были бы так неразрывно связаны с инстинктами (которые сами по себе в высшей степени консервативны и потому неизменны), что это исключало бы какие-либо преобразования, если речь не идет об органических изменениях. Как мы уже отмечали, мотивацию воли следует рассматривать, прежде всего, как имеющую сущностно биологическую природу. Однако (если можно так выразиться) у верхней границы, где функция отходит от своей изначальной цели, инстинкты теряют свое влияние в качестве движущей силы воли. Меняя форму, функция подчиняется другим детерминантам, или мотивациям, которые уже явно не имеют ничего общего с инстинктами. Я, собственно, хочу прояснить тот примечательный факт, что воля не может переступить границ психической сферы: она не в силах подчинить себе инстинкт и точно так же не обладает властью над духом, если мы понимаем под этим нечто большее, чем разум. Дух и инстинкт по природе своей автономны и в равной мере ограничивают сферу приложимости воли. Позднее я намерен показать, что, по моему мнению, определяет отношения между духом и инстинктом.

380 Точно так же, как в своих нижних пределах психическое теряется в органическом субстрате, так в верхних пределах оно принимает «духовную» форму, о которой мы знаем столь же мало, сколь и о функциональной основе инстинкта. То, что я буду называть присущим психическому, распространяется на все функции, подчиняющиеся воздействию воли. Чистая инстинктивность не дает оснований предполагать какое бы то ни было сознание и не требует такового. Но воле, в силу присущей ей эмпирической свободы выбора, необходим верховный авторитет, нечто вроде собственного самосознания, позволяющего преобразовывать функцию. Воля должна «знать» некую цель, отличную от назначения функции. Иначе она совпадала бы с движущей силой функции. Дриш справедливо подчеркивает: «Без знания нет воления»⁴⁴. Воля предполагает осуществляющего выбор субъекта, способного предвидеть различные возможности. Если смотреть под таким углом зрения, психическое представляет собой сущностный конфликт между слепым инстинктом и волей (свободой выбора). Там, где господствуют инстинкты, начинаются психоидные процессы, принадлежащие к сфере бессознательного и не поддающися осознанию. Психоидные процессы – это не собственно бессознательное, поскольку его рамки гораздо шире. Помимо психоидных процессов, бессознательное вмещает в себя бессознательные идеи и волевые акты, которые отчасти сродни сознательным процессам⁴⁵, но в инстинктивной сфере эти явления отступают на задний план настолько глубоко, что термин «психоидный», пожалуй, вполне оправдан. Если же, однако, мы сужаем сферу психического до волевых актов, это приводит нас к заключению, что психическое более или менее тождественно сознанию, потому что трудно представить себе волю и свободу выбора без сознания. Это явно возвращает нас к исходному пункту наших рассуждений – к аксиоме о том, что психическое = сознание. Как же быть тогда с постулатом о психической природе бессознательного?