Текст книги "Хозяин теней 2 (СИ)"

Автор книги: Карина Демина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Я толкнул закрытую было дверь, понимая, что опоздал.

В купе…

Алексей Михайлович аккуратно, за шею, придерживал Лизоньку, причём на пальцах правой руки поблескивали серебряные кольца кастета.

– Пётр Васильевич, вы там как? – поинтересовался Алексей Михайлович, укладывая Лизоньку на пол, причём со всею обычною своей вежливостью.

Страшный человек.

И кастет, главное, в карман убрал. Еремей вот безо всякого почтения приложил безвольного Красавчика о стенку, а потом, перехвативши за голову, ещё раз стукнул.

– Этак вы ему все мозги отобьёте… – произнёс с упрёком Алексей Михайлович.

– Будто у него они имелись, – проворчал Еремей, но Красавчика выпустил. – Не переживайте, до суда очухается. А повесить и без мозгов можно.

– Живы? – дверь в купе распахнулась, и на пороге появился Пётр Васильевич. – Кто вопил-то? Девица? Экий ныне террорист нервический пошёл…

– Это от неожиданности. Что там?

– Аполлон… в общем, о мёртвых плохо не говорят.

– Анна? – кажется, судьба Аполлона любезного Алексея Михайловича не слишком волновала.

– Жива. Ранена, но там скорее страшно, нежели опасно. Целительский амулет кинул, Матрёну позвал, а больше… извини, к вам торопился. Этих вот…

– Вяжи, – распорядился Алексей Михайлович. – Я… сейчас.

И вышел, не договоривши.

Вот так.

– Еремей, – я поднял слетевшие очки, в которых, как понимаю, смысла немного. – И чего теперь будет?

– Понятия не имею. Поживём – увидим, – честно ответил Еремей. – Погоди. Пётр Васильевич… ты его на живот поверни, а руки и ноги за спиною. И в пасть верёвку надобно, чтоб гадость какую часом не проглотил.

– Вот ты меня ещё поучи, Еремей… рот ему открой. Надо же, какие люди…

– Знакомый?

– А то… это ж сам Устин Борисович Броновский…

– Чего?

– Отстал ты от жизни, Еремей, – с лёгкой укоризной произнёс Пётр Васильевич, просовывая меж зубами лежащего Красавчика скрученное жгутом полотно. – Так… надо бы простынек нарезать, а то верёвками не запаслись.

– Это вы зря.

Лизонька захрипела и попыталась шевельнуться, но Еремей сдавил шею, и она затихла.

– Метелька, пригляди за той, которая в коридоре. И ты, Савка, тоже.

– Охотник, стало быть…

Меня проводили взглядом, который явно говорил, что сей момент не останется без внимания.

– Молодой… бестолковый…

– Но бомбы обезвредил.

– Так… случайность. Повезло.

– Алексею Михайловичу расскажешь… и про случайность, и про везение. Эту надо бы скрутить покрепче. Тварь больная. Хотя… рядом с нашим Устином других и не бывает. У него как чутьё на таких вот… сам же ж видел какой? Красавец. Пудрит мозги высокими идеями, любовями, а потом… на Тополева покушался. Уфимский губернатор. Тоже дочку его окрутил, наобещал златые горы… она папеньке и взялась конверт передать. С очень важным проектом реформы от страждущих, которые через бюрократию пробиться не могут. Только любопытная оказалась очень. Решила сама почитать, что за реформа-то. Конвертик в руках и полыхнул. Губернатор-то жив, а вот её три месяца лучшие целители пытались спасти, только не вышло. Не из-за ран, сколь знаю, а из-за расстройства душевного…

Ниночка лежала носом вниз с руками, стянутыми за спиной и куском, кажется, носового платка во рту. Курощеев ещё дышал. Пуля Лаврушина вошла ему в живот, и теперь под телом расплывалась красное пятно крови. Курощеев зажимал дыру руками и всхлипывал.

А ещё умирал.

Я видел серое марево, что расползалось быстрее крови. И Тень тоже чуяла.

Изменилась она.

Стала… больше? Конкретно так больше. Сколько ж они в те бомбы энергии вбухали? Теперь она стояла по ту сторону от Курощеева и глядела на меня.

С телёнка?

Да с меня она ростом. Глаза на одном уровне. Грудь стала шире. И теперь тёмные пёрышки топорщатся, не размытые, но чёткие вполне. Ноги передние кошачьи. Спина ломаная, треугольником. Из неё крылья торчат, но уже не куцыми обрубками, а такие вот, реальные крылья. Шея длинная, змеевидная. И круглая голова на ней покачивается этаким шариком. Клюв заостренный.

– Ко мне, – говорю, глядя в выпуклый, проблёскивающий жёлтыми искрами глаз.

А длинный хвост тени, уже обрётший чёткую форму, загибается кругом. И жало тут, точно скорпионье. Яд… пахнет лилиями.

– Ко мне… – я чувствую её внимание.

И желание напасть.

И что там Еремей говорил? Непростая зверушка… и не то, чтобы она от меня освободиться желает. Скорее вот чуется недоумение такое, будто непонимание, как вышло, что она, большая и сильная, вынуждена подчиниться.

– Ко мне, – упрямо повторяю и протягиваю руку. Внутри вспыхивает страх. Савка? Ну да, она вполне способна этим клювом руку отхватить. Материально или ещё как, но способна.

И тень тянется навстречу.

Она остаётся на месте. Просто шея наклоняется, словно не может и дальше удерживать тяжёлую голову. Приоткрывается клюв. Из него выглядывает тонкий язык, который и скользит по пальцам… надеюсь, не моет перед тем, как сожрать. Кончик клюва осторожно прикусывает мизинец и я слышу урчание.

Да она ласки просит.

И пальцы зарываются в перья.

– Хорошая… хорошая… – я чешу за ухом или там, где должны быть уши. – Умница…

И чувствую, что ей радостно.

– Савка… слушай… а я вот тут… – Метелька указывает на тень. – Будто облако какое висит…

– Тень, – отвечаю. – Она нам крепко помогла. Руку протяни… не бойся. А ты нюхай. Это свой.

Мысленно пытаюсь донести до Тени, что Метельку надобно оберегать. Она обнюхивает его пальцы долго, то и дело пофыркивая. И Метелька вздрагивает, но остаётся на месте.

– Будто… не знаю, в прорубь зимою пальцы сунул, – говорит он, когда тень отступает и старательно дышит на кулак. – Слушай, этот вот подыхает вроде… может, позвать кого?

Курощеев окончательно окутался серой пеленой, и тень заволновалась. Эта сила манила её. Если там, в бомбах, была просто еда, то эта вот, сила агонии, улетающей души, она была подобна деликатесу.

А я…

Может, оно и не хорошо, но пускай ест. И когда клювастая башка наклонилась к луже крови, а язык замелькал быстро-быстро, я не стал одёргивать тень.

Меня привлекло скорее иное.

Поезд. Грохот колёс сменил тональность. И покачивало иначе. И… замедляемся? Додумать я не успел, потому что в следующее мгновенье раздался протяжный визг тормозов. Вагон слегка качнуло, потом дёрнуло и так, что я с трудом удержался на ногах, а вот Метелька полетел прямо в лужу Курощеевской крови.

– Чтоб тебя… – он с воплем вскочил.

И снова рухнул, как и я, потому что следующий рывок был жёстче. Вагон вовсе, как почудилось, покачнулся. И долго, протяжно, застонал металл. Потом стены содрогнулись. Тряхнуло. Качнуло. И снова дёрнула, намекая, что лучше пока лежать.

А если… вагон развалится?

Но нет, выдержал.

Чтоб вас… лучше б мы на машине. Да хоть пешком, чем это вот всё…

А вот тень, всосав остатки серой пелены, снова растопырила перья и заклекотала. Соглашалась, наверное. Или наоборот?

Глава 15

Глава 15

«Заготовительная контора артели братьев Семящицких примет на работу молодых здоровых мужчин для организации совместных разработок по лицензии. Оплата сдельная. Проход по установленному распорядку. Обучение. Оружие и защитные артефакты. Гарантируем порядочность и еженедельный расчёт. Предоставляем проживание и питание»

Известия

Еремей, высунувшись в коридор и убедившись, что мы живы и целы, буркнул:

– Полезут – сидите смирно. Сейчас и без вас управимся… вон, лучше, к Матрёне шуруйте.

Метелька, растирая чужую кровь по одёже и чуть не плача от огорчения – жаль ему было не себя и уж тем паче не покойника, но эту вот новую такую замечательную шинельку, возражать не стал. Да и я тоже. Подвигов мне, чую, сегодня с избытком. Да и… как бы то ни было, бомбы мы обезвредили. Заразу тоже. А в вагонах второго класса солдаты есть, офицеры.

Их работа.

А Еремей, будто смягчившись, добавил:

– Мало ли, как оно пойдёт. Там бабы, дети… генеральша эта пораненая опять же ж. Пригляньте.

И лично препроводил, верно, не до конца в наше благоразумие веря. А зря. Я… вот вроде случалось убивать прежде и не раз, и никогда-то почти не мучился совестью. Да что там… в какой-то момент чужая смерть вовсе перестала трогать. Нет, не стала забавой – а такое тоже бывало и частенько, но просто вот… нужно убрать человека? Стало быть, нужно. Не я злой. Точнее, не я злой.

Жизнь такая.

Тут же меня мелко потрясывало, хотя я-то Курощеева не убивал. Да и человечишкой он был дрянным. И нас бы не пожалел… ладно нас, они бы тут всех или почти всех положить собирались. Так чего ж тут? Но нет. Руки вон трясутся.

Мутит.

И потому в купе я просто тихо прислоняюсь к стеночке, стараясь дышать глубоко да размеренно.

Здесь тесновато. На диванчике, где прежде лежал мальчишка, теперь вытянулась его матушка, такая вот вся бело-чёрная. Белая сама она, и платье, а чёрное – раны и кровь. Мальчишка, свернувшись клубочком, лежал на другом диване. Глаза его были закрыты, но дышал. И теневой поганью от него не тянула. Девчушка сидела, обнимая одной рукой брата, а другой – куклу…

Над парнем виднелось зеленоватое марево. Такое же – над его матерью, только то почти впиталось уже. Я глазами тени сунулся было, мало ли, вдруг да и женщину отравили, но нет.

То ли не успели, то ли зелень выжгла отраву.

Женщина дышала и лежала тихонько.

А вот Матрёна то и дело поворачивалась к окну.

– Господи, господи… – всё повторяла она. И начинала молиться вслух, а потом бросала на меня встревоженный взгляд и молитву бросала.

Но потом снова начинала.

При этом Матрёна раскачивалась взад и вперёд, кажется, с трудом сдерживаясь, чтобы не разрыдаться. Может, и хотела, но давила в себе слёзы. При этом руки её продолжали раскручивать полотнище бинта, который она ловко укладывала поверх длинной рваной раны, что протянулась поперек руки.

Истыкали генеральскую дочь изрядно.

На груди платье и вовсе стало чёрным от крови, но… я не сильный спец, однако, если женщина до сих пор дышала, то и раны были поверхностными. А такие всегда кровят сильно.

Снаружи бахнул одинокий выстрел. Следом громко басовито застрекотал пулемёт.

Так… я не пойду, но не я – вполне могу.

И тень, дотянувшись до приоткрытого окошка, скользнула в щель.

Твою же ж мать… справа лес. Слева лес.

Посеред леса – высокая насыпь, бока которой поросли травой, а значит, далеко не свежая. Вот только с насыпи этой сползла, глубоко зарывшись носом в землю черная туша паровоза. Опасно накренился первый багажный вагон, почти лёг на бок, чудом, не иначе, всё ещё удерживаясь на весу. А следом и перекосило и второй, но уже слабее. Передняя часть его, увлекаемая предыдущим вагоном, сползла на насыпь, а вот задние колёса ещё оставались на рельсах. Вагон же первого класса, сколь я могу судить, стоял вполне надёжно, как и остальные за ним.

– Поезд сошёл с рельсов, – сказал я Метельке, который нервически ёрзал, чем волновал не только Матрёну, но и меня. – Первый вагон тоже… который багажный. Второй держится. Мы пока крепко стоим. В общем, повезло.

Нам. И думать не хочу, что стало в тех вагонах, которые третьего и четвёртого классов, набитых людьми, вещами. Пусть и не опрокинуло, но торможение было весьма резким.

– Господи милосердный… спаси души рабов своих…

Тень, повинуясь приказу, поворачивается.

А вот сзади нехорошо. Вагон второго класса, помнится, был пуст, но во втором-то следовали военные. И где они? Там, у дальних вагонов, суета была. Напуганные люди спешили убраться подальше. Чтоб их… ладно двери, но окна в этих вагонах такие, что и кошка не пролезет! А люди вот лезли, толпою, напирая, сминая друг друга. Вот только если часть их бежала к лесу, то некоторые устремлялись к голове поезда.

И судя по оружию, вовсе не с мирными целями помочь пострадавшим.

Девица на бегу натягивающая чёрную тужурку, упала на колено и выстрелила куда-то. Надеюсь, не попала. Что-то подсказывало, что девица не из числа наших.

Из леса тоже выбегали люди. Что интересно, тоже в одинаковых с виду чёрных куртках и оружие несли посерьёзнее.

Так… что за…

Если поезд просто и незамысловато собирались пустить под откос, то к чему это представление с бомбами и заразой?

Или…

Как там Алексей Михайлович говаривал? Революционеров развелось… может, и вправду развелось? Может, они независимо друг от друга действовали? Скажем, одни желали устроить суд, а другие планировали лишь пограбить? Провести эту, как её, экспроприацию.

Чтоб их всех… нам-то что делать?

И где солдаты?

Или… вот один из нападавших, что жался к рельсам, вдруг начал завалваться на бок, плеснув яркой кровью. И Тень с урчанием утащила остатки души. Второй упал рядом. Зато третий, перекинув через плечо массивную какую-то уродливую конструкцию, наотмашь лупанул по поезду короткой очередью.

Э нет… этак он мне наставника зашибёт. А я ещё учиться не начал. И Тень заворчала, соглашаясь. Надо его как-то… как?

Или… вот он присел у тела, чтобы проверить пульс. И тень, уловив моё согласие, рванула. Чтоб… это ещё более мерзко, чем просто убивать. Судя по тому, как шарахнулся парень в сторону, замахиваясь своим пулемётом, что-то он увидел. А потом заорал.

Крик я тоже слышал.

И хруст рёбер, проламываемых клювом. Влажноватый треск мышц. Я даже ощутил вкус крови, такое вот, будто именно ею наполнился рот. И меня едва не вырвало.

Сладкая волна силы вызвала судорогу.

– Савка… – Метелька перехватил, не позволив упасть. – Савка… ты чего… ты приляг.

Матрёна открыла было рот, явно не согласная, чтобы всякие там на чистый диван лежать лезли, но закрыла и сказала:

– Вот тут компотик есть. Сладенький. Дай попить. Сладенькое дарникам силы возвертает… и прянички. Пряничка он будет?

Компот я глотал, всё силясь избавиться от привкуса крови. А с пряником в руке и замер.

Надо…

Тень там, тень в лесу. Ей нравится играть с людьми. Она их видит. А они её – нет. Такие вот односторонние прятки… и это нехорошо. Вот чую, что не хорошо… но…

Наши не справятся.

Глазами Тени я видел Алексея Михайловича, что укрылся под вагоном и стрелял, да только много ли он один настреляет? Даже вдвоём с Лавром, который держал тыл, пытаясь как-то не подпустить тех, что бежали с хвоста поезда.

Дружок Лавра, раненый, тоже здесь.

И даже Лаврентий Сигизмундович вон, жмётся к вагону. В одной руке массивный револьвер, а второю крестится. Стреляет и крестится…

Кстати, неплохо так стреляет. И сразу, выходит, с отпеванием.

Но всё одно слишком мало их.

А нападавших так наоборот. Лезут и лезут. Вот паренек, выкатившийся из вагона, нелепо подпрыгивает и бросает что-то, то ли портфель, то ли просто ком грязных тряпок. И этот ком летит, причём как-то слишком уж далеко, а когда падает, то вспыхивает белым пламенем.

Оно настолько яркое, что моя связь с тенью на миг гаснет.

Я слышу эхо взрыва, которое катится по железу вагонов. И тут же – второй. Чтоб вас… надо как-то… тень отзывается воем. И волна силы, долетающая до меня, говорит, что она нашла ещё одну жертву.

Так, надо что-то… глобально что-то.

Грохот оглушает. И я даже не сразу понимаю, что и где грохочет. Стена вагона гудит, принимая удар взрывной волны. Брызжет мелкой искрой стекло и прямо по лицу. Осколки злым роем впиваются в кожу и боль отрезвляет.

– На пол! – Метелька вот соображает быстрее. Он и девчонку подхватывает, и к двери толкает. – Бомбы кидать начали. И стреляют…

Точно.

Это пули-дуры колотятся, постукивают. Не пробили обшивку? Так это пока. А если бомба рванёт прямо вот у стены, всем плохо придётся…

– Аннушка… – Матрёна вскидывает руки и поворачивается. – Детишек спасайте, спасайте детишек… а мы уж тут… я Аннушку не оставлю!

Так, это ещё самоотверженность или уже дурь?

Не важно.

Я стягиваю мальчишку, который ещё в отключке. Тяжёлый, зараза этакая… и бьётся мыслишка, что он-то мне никто. Что я сделал для него всё, что должен был и даже больше. А спасение утопающих – дело рук самих… и мне бы своим помочь.

Дверь получается распахнуть не сразу.

Клинит.

Под ботинками хрустит стекло. И где-то очень близко гавкают выстрелы. Они резкие, бьют по ушам плетью. И меня корёжит от ужаса.

Савка.

Ожил.

Не вовремя. До чего же не вовремя.

Стискиваю зубы. И пригибаюсь. Не хватало схватить случайную пулю. Свистят вон соловьями свинцовыми. А идти, пригнувшись, тяжко. Ещё и пацан этот вот. Он босой. И голый. Живот перемотан бинтом, но тот наливается кровью.

А зелень, генеральского внука окутывавшая, почти погасла.

Точно!

Генерал! Чтоб тебя, Громов! Ещё бы завтра вспомнил.

– Метелька! – кричу вслед, потому как Метелька, прикрывая девчонку, далеко уже ушёл. – К генералу давай! Туда…

И рукой машу, надеясь, что Метелька правильно поймёт, куда именно. И сплёвываю слюну, у которой снова необычный привкус.

Тень снова выиграла.

Прятки с тенью – они такие… дерьмовые.

А генеральской супруги нет вон… где? Там, с детьми, её тоже не было… может, в сторонку оттащили? Скорее всего. Чтоб не мешалась под ногами. Но на неё плевать. А вот генерал нужен.

Генерал этот точно дарник. Я же видел силу, его окутывавшую. А значит, чего-то там он может. Лиловый – это не целитель. Не огонь. Может, вода там или ветер. И какая, хрен, разница, главное, что амбу большую и страшную он сделать сумеет.

И это шанс.

Не понятно только, почему Анатолий Михайлович генерала в сознание не привёл. Не подумал? Или… или не мог? Чем его вырубили?

Так, дойдём до места и разберемся.

Надеюсь, генерал никуда не подевался.

И Тень к себе тяну. Что-то меняется рядом совсем, что-то вот… знакомое… будто дверцу на ту сторону приоткрыли. Не совсем распахнули, а так, малость, вот и потянуло сквозняком.

Тень его тоже чует.

И беспокоится.

А снаружи стало тихо. И как-то не по вкусу мне эта вот тишина… съездил, мать вашу, на родину предков. Пусть не своих, но…

Генерал лежал на полу. Это он, наверное, когда тряхнуло свалился. А поднимать и возвращать на место не стали. И правильно. Когда палят в окна, то на полу всяко безопаснее.

Стеклом его посыпало густенько.

Но так-то…

Точно, сила есть, никуда не делась. Лиловое облако клубится, клокочет.

– Эй, – я с облегчением запихиваю пацана на боковую полку и склоняюсь над генеральскою тушей. – Эй… как вас там… сиятельство… превосходительство…

Как правильно к генералам обращаться?

– Метелька, вода есть?

– Не поможет, – Метелька поднимает с пола графин, в котором воды ещё имеется. – Его, верно, «Мёртвым сном» приложили. Это такая дрянь… в общем, любого дарника вырубит.

– И как его?

Лью воду на макушку. Та стекает, но генерал даже не шевелится.

– Не знаю… говорят, что её в психушкам дарникам дают, которые того… – Метелька по лбу стучит.

– Деда, – девчонка, до того сидевшая тихо-тихо, как мышка, сползает на пол. – Деда…

И поле силы шевелится, раскачивается, будто слышит этот голос.

Так.

Тень.

Я чую её присутствие.

– Что этот самый «Мёртвый сон» из себя представляет? – я хлопаю генерала по щекам, но без толку. А вот сила его нарастает. Она словно бы гуще стало, и цвет… цвет тоже меняется. Лиловый туман раздирают серые нити.

– Откуда мне знать?

– Эт-то… – тихий-тихий голос заставляет повернуться. Мальчишка? Когда очухался? Ладно. Живой? И хорошо. Не орёт? Вдвойне хорошо. Перекосило вон, а он не орёт. Молодец. Выживем – пряник подарю. Вон, я его в карман сунул. – Это… артефакт… ментального воздействия. Узкой направленности.

Руки он прижимает к животу.

Ага, понимаю. Когда там дырка, то ощущение такое, что, стоит лишний раз дёрнуться, и кишки наружу выпадут. И то, что бинты положены, это на ощущение никак не влияет.

– Его… создают… на той стороне. Использование незаконно… доказано, что подобные… артефакты оказывают необратимое воздействие на психику.

Охренеть.

То есть, может, не надо генерала трогать? Дарник-псих – это не то, что нам поможет.

– Они… снижают… контроль над даром… увеличивают вероятность срыва… перехода в сумеречное состояние.

– То есть, будить его не след?

Тень заворчала и повернулась к двери. А потом выскользнула за неё, и я моргнул. Смотреть одновременно в два мира сложновато. Может, со временем и привыкну, а теперь такое чувство, что в глазах двоится.

– Тихо, – говорю шёпотом и оглядываюсь. – Ты… мелкая, давай наверх.

– Я не…

– Наверх, Сиси, – повторяет мальчишка. – На багажную полку. Вы… поможете? Она ещё маленькая.

А у нас гости.

Не знаю, пробрались они из предыдущего вагона или обошли с тылу, но трое. С револьверами… и не только. Вон, тот, тощий, идущий последним, держит в руке что-то круглое и светящееся. Артефакт?

Какой?

– Трое, – говорю шёпотом. И Метелька подхватывает малявку, ставит на плечи.

– Цепляйся, я держу… сиди там тихо, что бы ни случилось. Ясно?

И она пыхтит, но лезет. Благо, багажные полки здесь тоже имелись, высокие, узкие, но, глядишь, малышку и выдержат.

– Ты… – Метелька протягивает руку и Сереге. Но тот качает головой.

– Бежать и прятаться недостойно мужчины.

Охренеть.

Тень затаилась. Она ждёт приказа, но внезапно напасть получится лишь раз. И думай, Громов, думай… ладно, пули её не возьмут. А вот та светящаяся штука?

– Деда… – шепотом позвала малышка. – Мне страшно, деда…

– Сиси…

Я присел у генерала.

– Уши заткни. И глаза закрой. Спрячься, – Метелька поднялся на диванчик и заглянул на полку. – Представь, что это сон дурной. И надо от него спрятаться. Хорошо-хорошо…

А они не спешат.

Осматриваются.

Первый ступает. И стекло хрустит под сапогом. Второй дёргает дверь и заглядывает в купе… так, надеюсь, у Матрёны хватит мозгов закрыться изнутри. Или…

– Ой мамочки… – женский визг говорит, что не хватит. И мальчишка дёргается.

– Сидеть, – рявкаю на него шёпотом. – Её не трогают…

Заглядывают. Видят тело. Благо, генеральская дочь ещё в отключке… крови много. Матрёна догадалась натянуть изгвазданное платье поверх бинтов. И выглядит Анна мёртвой.

– И мать вашу тоже за мёртвую приняли.

– Ты… видишь?

– Вижу, – отрицать очевидное смысла нет. – Идут дальше… так… заглядывают в следующее…

Ага, я был прав. Туда перенесли Марию Егоровну. И на пол уложили. А стеклом её позже посыпало, но тоже густенько. Идущий первым поднимает револьвер. Чтоб тебя…

– Стой, – мелкий бьёт товарища по руке. – Не трать зря… мало ли…

Выдыхаю.

А ещё понимаю, что мимо нас они не пройдут. И спрятаться… да негде здесь прятаться. Не всем. А даже если бы сами сумели, то не бросать же генерала.

Нет, с каких пор это я таким совестливым заделался?