Текст книги "Проповедник"

Автор книги: Камилла Лэкберг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

– Да, должна сказать, что для него это довольно типично: он и плотничает, и столярничает, и красит, – у него все должно быть идеально.

Йохан ничего не ответил. Ему казалось, что он попал в какой-то другой мир. Линда уже начала немного жалеть, что пригласила его домой. Она всего лишь надеялась покувыркаться с ним в кровати и совсем не намеревалась сопровождать его в экскурсии по горестным детским воспоминаниям. Она хотела от Йохана подтверждения своей неотразимости, а этот печальный, глубоко задумавшийся, как-то сразу повзрослевший мужчина, казалось, ее вовсе не замечал.

Она дотронулась до его руки, и Йохан вздрогнул, словно выходя из транса.

– Хочешь, поднимемся наверх? Моя комната в мансарде.

Йохан послушно, как марионетка, начал подниматься по крутой лестнице. Они прошли через второй этаж, но, когда Линда поставила ногу на лестницу, ведущую в мансарду, Йохан остановился и не пошел следом. Здесь, на втором этаже, жили они с Робертом, рядом со спальней родителей.

– Подожди, я сейчас приду. Я только взгляну.

Йохан не обратил внимания на протесты Линды. Дрожащей рукой он открыл первую дверь в коридоре, дверь в его детскую комнату. По-прежнему здесь жил маленький мальчик, только теперь вокруг были разбросаны игрушки и одежда Вильяма. Йохан сел на детскую кушетку и внутренним взором увидел комнату такой же, как в его детстве. Он немного посидел, потом поднялся и вошел в комнату рядом.

Комната Роберта изменилась много больше, чем комната Йохана. С первого взгляда становилось понятно, что это покои принцессы – с розочками, тюлем и кучей всяких оборочек. Он не стал здесь задерживаться и почти сразу же вышел. Его притягивала, буквально как магнитом, комната в конце коридора. Часто по ночам он тихонько шел по ковру, который мама положила перед белой дверью, тихо открывал ее и забирался в кровать родителей. Как только Йохан крепко прижимался к папе, он почти сразу же глубоко и спокойно засыпал. Только там его не мучили кошмары, и только там он не боялся чудовищ, которые жили под его собственной кроватью. Он увидел, что Якоб и Марита сохранили старую, вычурно украшенную кровать, поэтому эта комната казалась ему почти не изменившейся.

Йохан почувствовал, как его глаза защипало от слез, и он начал моргать, чтобы не заплакать, и согнал слезы, прежде чем повернуться к Линде: ему не хотелось казаться ей слабым.

– Ну что, налюбовался или еще нет? И, как ты теперь сам убедился, красть здесь нечего.

В ее голосе сквозила злая издевка, которой он от нее никогда раньше не слышал. Йохан моментально разозлился. Он подумал о том, как все могло бы сложиться, и от этого разозлился еще больше и жестко схватил Линду за руку.

– Что ты несешь? Ты что, и вправду думаешь, что я пришел посмотреть, что тут можно украсть? Я здесь жил, а потом твой братец сюда заселился. Если б не твой гребаный папаша, то Вестергорден по-прежнему был бы наш. Так что заткни хлебало.

На секунду от удивления из-за непривычной резкости Йохана Линда потеряла дар речи, потом раздраженно вырвала руку и отрезала:

– Ну, ты, мой отец не виноват, что твой папаша проиграл и пустил по ветру все свои деньги. И что бы мой папа ни сделал, он не виноват, что твой оказался таким слабаком и покончил с собой. Он сам решил оставить вас, так что нечего моего винить.

Глаза Йохана побелели от ярости, он сжал кулаки. Она стояла перед ним такая маленькая и хрупкая, и Йохан подумал про себя, что запросто ее сломает. Но заставил себя несколько раз глубоко вздохнуть и успокоиться. Странным срывающимся голосом он сказал:

– Много есть всего, за что я и хочу, и могу винить Габриэля. Твой отец своей завистью разрушил нашу жизнь. Все любили папу, но никак не Габриэля, которого все считали сухарем и кислым, как прошлогодняя простокваша. А ему, конечно, это что нож острый. Мама приходила к Габриэлю вчера и сказала, что она о нем думает. Единственное, о чем я жалею, что она ему в рожу не заехала. Но мама решила не пачкать об него руки.

Линда вызывающе засмеялась:

– Было время, когда она так не думала. Меня блевать тянет, когда я представляю его вместе с твоей вонючей мамашей, но, по-моему, они якшались до тех пор, пока она не увидела, что доить денежки из твоего папахена проще, чем из моего. Вот тогда она к нему и перебежала. А ты знаешь, как таких называют? Шлюха.

Линда практически орала; она стояла вплотную к Йохану, и капельки ее слюны летели ему в лицо.

Йохан не мог ручаться, что сможет удержать себя в руках, и, боясь за Линду, медленно попятился к лестнице. Вообще-то сейчас ему больше всего хотелось взять в руки ее тоненькую шейку и сжать покрепче, пока она не перестанет орать, но вместо этого он решил уйти. Злая оттого, что ситуация внезапно вышла из-под контроля и все получилось совсем не так, как ей хотелось, разъяренная и одновременно разочарованная тем, что, как оказалось, не может крутить Йоханом как хочет, Линда нагнулась над перилами и истерично крикнула ему вслед:

– Вали отсюда, неудачник! Ты, козел, только и годишься, чтобы потрахаться, да ты и трахаться не умеешь.

Свои нежные слова прощания Линда сопроводила тем, что показала Йохану оттопыренный средний палец, но его спина уже скрылась за дверью, так что старалась она напрасно.

Она медленно загнула палец обратно, а потом с типичной подростковой особенностью сначала делать, а потом думать стала вспоминать то, что она сказала Йохану. Она была очень зла.

Факс из Германии пришел, едва Мартин закончил разговаривать по телефону с Патриком и положил трубку. Новость о том, что Ени, по всей вероятности, похитил тот, кто ее подвозил, ситуацию особенно не изменила, по крайней мере к лучшему. Практически кто угодно мог ее захватить, так что рассчитывать им оставалось только на всевидящее людское око. Журналисты как с ума посходили и названивали Мелльбергу: они чуяли, что это новость, и жаждали подробностей. И Мартин надеялся, что если кто-нибудь видел, как Ени садилась в машину возле кемпинга, то, прочитав новость, свидетель даст о себе знать. Хотя, по всей вероятности, им придется принять кучу звонков от телефонных хулиганов, психов и сдвинутых и прочей публики, которая время от времени здорово отравляла им жизнь.

Анника вошла в его кабинет, держа в руках факс. Он пробежал глазами краткое сообщение, в котором говорилось, что на настоящий момент из близких Тани найден только ее бывший муж. Мартина немного удивило, что Таня, несмотря на юный возраст, уже успела побывать замужем и развестись, но так написано в официальном письме. Мартин подумал несколько минут, потом быстренько проконсультировался с Патриком, позвонив ему на мобильный, и набрал номер туристического бюро Фьельбаки. Мартин невольно улыбнулся, услышав в трубке голос Пиа.

– Привет, это Мартин Молин, – сказал он и добавил, когда на другом конце линии возникла пауза: – Полицейский из Танумсхеде.

Его жутко огорчило, что она не сразу вспомнила, кто он такой. Что касается самого Мартина, то Пиа произвела на него столь неизгладимое впечатление, что он мог безошибочно сказать, какой размер туфель она носит.

– Да, привет, ты меня извини, у меня прямо склероз какой-то на имена, но зато я очень хорошо запоминаю лица. Совсем неплохо при моей работе. – Пиа засмеялась. – Чем я могу тебе сегодня помочь?

«Как бы мне к ней подкатить?» – подумал Мартин, но тут же одернул себя, потому что звонил по делу и не должен был отвлекаться ни на что другое.

– Мне надо сделать важный телефонный звонок в Германию, но я не очень полагаюсь на свой немецкий. Может быть, ты поучаствуешь и поработаешь переводчиком?

– Без проблем, – тут же ответила Пиа. – Я только попрошу коллегу, чтобы она присмотрела здесь, в бюро, за нашим магазинчиком с сувенирами.

Мартин услышал, как Пиа с кем-то разговаривает, отложив трубку, потом она опять взяла ее:

– Все в порядке, договорилась. А как мы поступим – ты будешь звонить или я?

– Я – я сейчас позвоню и включу конференц-связь, так что мы сможем говорить втроем одновременно. Ты только, пожалуйста, в ближайшие несколько минут не отходи от телефона.

Точно через четыре минуты Мартин разговаривал с бывшим мужем Тани Петером Шмидтом с помощью Пиа. Разумеется, он начал с того, что тактично выразил свои соболезнования и извинился, что вынужден беспокоить Петера при столь печальных обстоятельствах. Немецкая полиция уже сообщила Петеру о смерти его бывшей жены, так что Мартина миновала горькая чаша информировать Шмидта о гибели Тани. Но все равно Мартин чувствовал неловкость, напоминая ему о трагедии. Подобные вещи – очень неприятная часть работы полицейского, но, слава богу, Мартину редко приходилось это делать.

– А что вы нам можете сообщить о поездке Тани в Швецию?

Пиа моментально переводила его вопросы на немецкий и потом ответы Петера на шведский.

– Ничего. К сожалению, мы разводились с некоторыми проблемами и расстались далеко не друзьями. Так что после развода мы почти не общались. Но за все время нашего брака Таня никогда не говорила, что хочет поехать в Швецию. Ей нравилось проводить отпуск в каких-нибудь солнечных местах вроде Испании или Греции. Думаю, она всегда считала, что Швеция – слишком холодное место для отдыха.

«Ну да, холодное, – с иронией подумал Мартин и взглянул за окно, где над раскаленным асфальтом дрожал воздух. – Слыхали мы про это – и про белых медведей, что у нас по улицам шастают». Он продолжал спрашивать:

– Следовательно, она никогда не говорила о том, что у нее есть какие-то дела в Швеции, какие-нибудь причины ехать сюда? Упоминала ли она хоть раз при вас Фьельбаку?

И вновь получил отрицательный ответ. В общем-то, Мартину больше нечего было спрашивать. Он так ничего и не узнал о цели и причине поездки Тани, которые она утаила от своей подруги.

Мартин уже собирался поблагодарить за помощь и закончить разговор, как внезапно его осенило:

– А есть ли еще кто-нибудь, кого мы можем поспрашивать? От немецкой полиции мы получили только вашу фамилию и телефон как единственного из близких Тани. Может быть, есть кто-нибудь еще, ну, например, подруга?

– Вам, наверное, стоит позвонить ее отцу. Он живет в Австрии. Видимо, поэтому его нет в справочнике нашей полиции. Подождите, пожалуйста, я найду его телефон.

Мартин услышал шаги Петера, звук передвигаемых вещей, потом что-то упало, и через короткое время Петер взял трубку. Переводя, Пиа очень тщательно продиктовала каждую цифру номера, который назвал бывший муж Тани.

– Но я не очень уверен в том, что он сможет ответить на ваши вопросы. Два года назад, как раз после того как мы развелись, между ним и Таней пробежала кошка, да, в общем-то, они вдрызг разругались. Она не захотела мне рассказывать из-за чего, но, по-моему, они с тех пор больше не разговаривали. Но кто его знает, я ничего не могу сказать наверняка. Во всяком случае, передайте ему от меня привет.

Разговор, в общем-то, ничего не дал, но Мартин поблагодарил Петера за помощь и попросил разрешения позвонить опять, если возникнут какие-то новые вопросы. Пиа оставалась на телефоне и опередила Мартина, предложив позвонить в Австрию прямо сейчас, с тем чтобы она могла ему помочь с переводом. В трубке были слышны гудки, они подождали довольно долго, но никто так и не подошел к телефону. Рассказ экс-мужа Тани о ее ссоре с отцом определенно пробудил в Мартине любопытство. Что это мог быть за повод? В чем же причина этой ссоры, настолько серьезной, что отец с дочерью перестали друг с другом разговаривать? Может быть, здесь есть какая-нибудь связь между поездкой Тани во Фьельбаку и ее интересом к двум исчезнувшим девушкам?

Мартин задумался и едва не забыл о том, что Пиа продолжает ждать у телефона. Он сердечно поблагодарил ее за помощь. Они договорились, что Пиа поможет ему завтра поговорить с отцом Тани. Мартин долго задумчиво смотрел на фотографию мертвой Тани, сделанную в морге. Что все-таки она искала во Фьельбаке? Что или кого она на свое несчастье здесь нашла?

Эрика осторожно пробиралась между здоровенными, ярко раскрашенными буями. Так непривычно видеть пустые места на причале в это время года. Как правило, яхты стояли в два, а то и в три ряда, но убийство Тани отпугнуло туристов, и многие яхтсмены перебрались в другие гавани. Эрика от всей души надеялась, что Патрик и его коллеги быстро раскроют дело, а иначе предстоящая зима может стать очень трудной для многих фьельбакцев. В первую очередь для тех из них, кто зарабатывал летом в курортный сезон.

Анна и Густав не поддались искушению и, можно сказать, пошли против течения. Они решили остаться во Фьельбаке еще на несколько дней. Когда Эрика увидела яхту, она поняла, почему не смогла уговорить их жить у них с Патриком. Яхта была великолепна: белоснежная, сверкающая, с деревянной палубой и настолько большая, что там могло поместиться по меньшей мере еще две семьи. Она горделиво стояла у причала, ее длинный корпус далеко вдавался в море.

Анна радостно замахала рукой, увидев подходившую Эрику, и помогла ей спуститься на палубу. Эрика здорово запыхалась и вздохнула с облегчением, когда смогла сесть и получить от сестры большой стакан холодной кока-колы.

– Ну и как ты себя чувствуешь? Тебе, наверное, надоело все это до чертиков?

Эрика закатила глаза:

– Мягко говоря. Думаю, это природа так шутит, чтобы мы под конец каждую секунду мечтали поскорее родить. Но вообще все не так плохо, если бы только не эта чертова жара.

Эрика промокнула лоб салфеткой, но тут же почувствовала, как опять выступил пот и виски стали мокрыми.

– Бедняжечка, – улыбнулась Анна сочувственно.

Из каюты вышел Густав и вежливо поздоровался с Эрикой. Он был безупречно одет, ничуть не хуже, чем в прошлый раз, его зубы ослепительно блестели на загорелом лице. Он бросил недовольным тоном Анне:

– Там, внизу, все еще не убрано со стола после завтрака. Я тебе говорил, чтобы ты поддерживала порядок на яхте, иначе дело не пойдет.

– Ой, извини, я сейчас все быстро сделаю.

Улыбка исчезла с лица Анны, и, потупив глаза, она торопливо скрылась в недрах яхты. Густав присел возле Эрики, держа в руке холодное пиво.

– Просто невозможно жить на яхте, если не поддерживать порядок и дисциплину. Это особенно касается детей, а иначе с ними просто сладу не будет.

Эрика подумала про себя: неужели бы он переломился, если бы сам убрал со стола. Тем более раз это так важно – поддерживать порядок. Она поглядела на его руки. Да, все в порядке, на калеку не похож. Между ними чувствовалась определенная напряженность, и Эрика боялась, что накопившиеся у нее внутри отрицательные впечатления от Густава могут прорваться наружу, и поэтому она заставила себя нарушить молчание:

– Очень красивая яхта.

– Да, она и правда красавица. – И Густав надулся от гордости. – Я ее одолжил у одного моего хорошего друга. Но теперь мне по-настоящему захотелось купить себе яхту.

И опять молчание. Эрика была благодарна Анне, которая довольно быстро присоединилась к ним опять и села рядом с Густавом. Она поставила рядом с собой стакан. Между бровей Густава появилась раздраженная складка.

– Будь добра, не могла бы ты не ставить там стакан. Следы на дереве останутся.

– Извини, – произнесла Анна тихим виноватым голосом и быстро подняла стакан.

– Эмма, – Густав перевел свое внимание с матери на дочь, – тебе не стоит играть здесь с парусом, я тебе уже говорил. Иди играй там.

Четырехлетняя дочь Анны продолжала свои забавы и полностью его проигнорировала. Густав начал приподниматься, но Анна его опередила:

– Я ее заберу, она просто тебя не слышала.

Девочка недовольно захныкала, когда ее уводили прочь от взрослых, и сделала свою, наверное, самую страшную гримасу.

– Ты глупый, – заметила Эмма и попыталась лягнуть Густава по голени.

Эрика невольно улыбнулась уголками рта. Густав схватил Эмму за руку, чтобы ускорить процесс изгнания, и Эрика первый раз увидела, как в глазах Анны зажегся недобрый огонек. Она отбросила руку Густава и прижала Эмму к себе.

– Не трогай ее.

Он примирительно поднял руки.

– Ну извини. Но у тебя совершенно невоспитанные дети, кому-то же надо их немного цивилизовать.

– Спасибо, мои дети прекрасно воспитаны, и я сама буду решать, как с ними поступать. Ну-ка давай, собирайся, мы сейчас пойдем к Оке и купим немного мороженого.

Она приглашающе посмотрела на Эрику, которая с удовольствием приняла предложение побыть с сестрой и ее детьми без господина Совершенство. Они усадили Адриана в коляску, и Эмма радостно побежала перед ними.

– Ты думаешь, что я, может быть, слишком дерганая? Большое дело, он ее всего лишь взял за руку. Я и сама прекрасно понимаю, что, наверное, чересчур ношусь с детьми, после того что сделал Лукас…

Эрика взяла сестру под руку.

– Я думаю, что ты ничуть не преувеличиваешь, защищая своих детей. Я, например, считаю, что твоя дочь отлично разбирается в людях, и тебе надо было позволить Эмме дать ему хорошего пинка.

Анна помрачнела:

– А сейчас мне кажется, что ты перегибаешь, ничего страшного не случилось, когда я сейчас об этом думаю. Если человек не привык иметь дело с детьми, то нет ничего удивительного, если они его могут раздражать.

Эрика вздохнула, на секунду ей показалось, что к сестре вернулась способность проявлять характер и добиваться в отношении себя и детей такого обращения, которого они заслуживали. Но похоже, что Лукас поработал очень хорошо.

– А как дела с опекой?

Эрике сначала показалось, что Анна собирается отмолчаться, но потом она все же ответила тихим голосом:

– Дела идут не очень. Лукас принял решение и из кожи вон лезет, чтобы добиться своего. То, что я встретила Густава, его только еще больше разозлило.

– А что он может сделать, у него же нет никаких оснований? Я хочу сказать – какие у него могут быть доводы утверждать, что ты плохая мать? А он сможет добиться права опеки над детьми только в том случае, если это докажет.

– Да, хотя Лукас обычно действует наверняка, и он землю носом роет, чтобы меня опорочить.

– Но твое заявление в полицию на него насчет жестокого обращения с ребенком, что бы он там ни врал, – это факт, который перевесит все остальное.

Анна не ответила, и у Эрики появилось очень неприятное подозрение.

– Да ты что, так и не заявила на него? Ты врала мне прямо в лицо, что подала заявление, а на самом деле об этом даже не думала?

Анна старалась не смотреть в глаза Эрики.

– Ответь мне, это так? Я права?

Анна ответила раздраженно:

– Да, ты права, дорогая старшая сестра, но не тебе меня судить, ты никогда не была в моей шкуре, так что ты ни хрена не знаешь, каково это – постоянно жить и бояться, что он с тобой сделает. А если бы я на него заявила, то он бы устроил за мной настоящую охоту и загнал бы меня в могилу. Я надеялась, что он оставит нас в покое, если я не пойду в полицию. Сначала ведь так оно и было, верно?

– Да, конечно, а потом все изменилось. Недолго музыка играла, недолго фраер танцевал. Ну ты и задница, Анна, надо же все-таки смотреть чуть дальше собственного носа.

– Тебе легко говорить. Сидишь тут, как за каменной стеной, об этом только мечтать можно. У тебя мужик, который тебя обожает и слова тебе плохого никогда не скажет. Кроме того, у тебя денежки в банке после книги об Алекс. Тебе чертовски легко рассуждать. Ты не знаешь, что это такое – быть одной с двумя детьми и корячиться, чтобы кормить их каждый день и одевать. У тебя так все просто, так хорошо. И пожалуйста, не думай, что я дура и не заметила, как ты смотрела на Густава – как на дерьмо какое-нибудь. Ты считаешь, что знаешь все на свете, а на самом деле не знаешь ни хрена.

Анна не дала Эрике ни шанса попытаться сказать что-то в свое оправдание, а просто повернулась и чуть не бегом пустилась через площадь, катя перед собой коляску с Адрианом и крепко держа Эмму за руку. Эрика осталась стоять одна на тротуаре с комком в горле и слезами на глазах. Она стояла и думала, как могла свалять такого дурака, она ведь не имела в виду ничего плохого. Единственное, чего она хотела для Анны, так это чтобы ей было хорошо. Она это заслужила.

Якоб поцеловал мать в щеку и степенно пожал руку отцу. Они всегда поддерживали такие отношения: скорее отстраненные и корректные, чем теплые и сердечные. Наверное, довольно странно воспринимать собственного отца как чужака, но при их отношениях это становилось наиболее верным определением. Конечно, он много раз слышал истории о том, как его отец не смыкая глаз сидел днем и ночью в больнице вместе с мамой, но он слабо это помнил, словно сквозь дымку, и это не сделало их ближе. Вместо этого он сблизился с Эфроимом, которого чаще воспринимал как отца, нежели как дедушку. А после того как Эфроим спас ему жизнь, отдав ему для пересадки свой костный мозг, в глазах Якоба он обрел венец героя.

– Ты сегодня не работаешь?

Его мать выглядела встревоженной и напуганной, как обычно. В который раз Якоб задал себе вопрос: что за страхи терзали ее, какие жуткие чудовища мерещились ей за каждым углом? Всю жизнь она, казалось, балансировала на краю какой-то пропасти.

– Думаю, я поеду туда чуть позже и немного поработаю сегодня вечером. Я почувствовал, что мне надо приехать сюда: захотелось посмотреть, как вы тут. Я слышал, что они вам окна побили. Мам, почему ты мне не позвонила? Папе – это понятно, но я мог приехать очень быстро.

Лаине улыбнулась, с любовью глядя на сына:

– Я не хотела тебя беспокоить. Ты плохо себя чувствуешь, когда тебя выводят из равновесия.

Якоб не ответил, но улыбнулся мягкой терпеливой улыбкой. Она положила ладонь ему на руку:

– Я знаю, я знаю, но уж такая я есть. Сам понимаешь, меня уже не переделаешь. Старого пса новым штукам не научишь.

– Ты не старая, мама. Ты по-прежнему выглядишь как девочка.

Лаине покраснела от удовольствия. Якоб всегда знал, что ей нравится слушать комплименты, и он охотно их делал. За многие годы не слишком веселой жизни с отцом она вряд ли услышала от мужа хотя бы несколько ласковых слов. Габриэль нетерпеливо заерзал в кресле и поднялся.

– Ну так теперь, когда полиция поговорила с твоими чертовыми кузенами, будем надеяться, они присмиреют хотя бы на время.

Габриэль пошел в направлении своего кабинета.

– У тебя есть время посмотреть на мои расчеты?

Якоб поцеловал руку матери, поклонился и пошел следом за отцом. Несколькими годами раньше Габриэль начал активно посвящать сына в дела, и его обучение быстро продвигалось. Габриэль хотел быть уверенным в том, что, когда понадобится, Якоб будет полностью готов принять дела после него. К счастью, Якоб имел природные склонности к ведению хозяйства и с одинаковой легкостью разбирался и в цифрах, и в практических делах. Какое-то время они сидели, склонившись над столом голова к голове, над бухгалтерскими книгами, но потом Якоб потянулся и сказал:

– Я, наверное, схожу наверх и посижу немного в комнате дедушки, я давно там не был.

– Хм, что? Да, конечно, иди, – бросил Габриэль, погрузившийся в свой любимый мир цифр.

Якоб поднялся по лестнице на второй этаж и медленно подошел к двери слева, которая вела во флигель. Эфроим жил там до самой своей смерти. Много часов, начиная с самого детства, Якоб проводил вместе с дедом.

Он вошел внутрь: все стояло на своих местах. Это Якоб упросил своих родителей не занимать флигель и ничего там не менять, и они уважительно отнеслись к его желанию, понимая своеобразный, можно сказать, уникальный характер связи между ним и Эфроимом.

Комната была немым свидетельством силы. Ее обстановка, очень мужская и скупая, разительно отличалась от остальной обстановки в доме, и Якоб, входя сюда, всегда чувствовал, что ступает в другой мир.

Он сел в кожаное кресло у единственного окна и поставил ноги на подставку. Так здесь сидел Эфроим, когда к нему приходил Якоб. Сам он обычно устраивался перед дедом прямо на полу, как щенок у ног хозяина, и, затаив дыхание, слушал истории о прежних временах.

Его возбуждали рассказы о молитвенных собраниях. Эфроим в красках описывал экстаз на лицах людей и их полную поглощенность Проповедником и его сыновьями. Эфроим говорил потрясающе, в его голосе звучали раскаты грома, и Якоб не сомневался, что это просто околдовывало людей. Больше всего Якоб любил слушать истории о том, как Габриэль и Йоханнес творили чудеса. Каждый день они исцеляли людей, и Якоб видел в этом что-то совершенно необыкновенное. Он не понимал, почему его отец никогда не хотел об этом говорить и – более того – даже стыдился волшебного периода своей жизни. Подумать только: дар исцелять, лечить больных и поднимать на ноги увечных. Как он, наверное, горевал, когда дар исчез. Как говорил Эфроим, так и должно было случиться, раньше или позже. Габриэль вынес это стоически, но Йоханнеса потеря потрясла. По вечерам он молил Господа вернуть ему дар, и как только видел раненую зверушку или птицу, тут же бежал к ним и пытался вылечить их силой, которую когда-то ощущал в себе.

Якоб никогда не мог понять, почему Эфроим так веселился, рассказывая об этом времени. Ему казалось, что такой человек, как Проповедник, который так близко стоял к Богу, должен понимать Йоханнеса, сочувствовать его горю. Но Якоб любил своего дедушку и принимал все, что тот говорил, никогда не пытаясь ему возражать. В его глазах дедушка был безупречен, ведь он спас ему жизнь. Может быть, не явным чудом, возложив на него руки, но поделившись с ним своей плотью, и этим опять возжег в нем жизнь. За это Якоб обожал его.

Но больше всего Якоб ждал того, что Эфроим говорил в конце своего рассказа. Он обычно очень выразительно замолкал, глядел в самую глубину глаз внука и говорил: «А ты знаешь, Якоб, в тебе тоже есть дар, там, глубоко, он ждет, его надо просто суметь отпереть». Якоб любил эти слова.

У него так никогда ничего и не получилось, но ему вполне хватало уверенности, внушенной ему дедушкой; он знал – у него внутри есть сила. Когда Якоб болел, он пытался закрыть глаза и высвободить силу, чтобы исцелить себя самого. Но с закрытыми глазами он видел только темноту. Ту же самую темноту, которая теперь зажимала его железной хваткой.

Может быть, если бы дедушка прожил дольше, Якоб смог бы найти правильный путь и все сделать как надо. Он ведь сумел научить Габриэля и Йоханнеса, так что, наверное, он смог бы научить и его. Но дедушка оставил их.

Громкая птичья перебранка вывела Якоба из раздумий. Темнота внутри его безжалостной хваткой сжимала сердце, и он спрашивал себя: что будет, если темнота сожмет еще сильнее, – тогда, наверное, его сердце не сможет биться и остановится. Последнее время темнота приходила к нему все чаще и чаще и стягивала его все туже и туже, как никогда прежде. Он поднял ноги на кресло и охватил руками колени. Если бы только Эфроим был здесь. Он и только он мог помочь ему найти целительный свет.

– В этом деле мы исходим из предпосылки, что Ени Мёллер не сбежала по своей доброй воле, а была захвачена насильно. Нам также понадобится любая возможная помощь от людей, и мы обращаемся ко всем с просьбой немедленно сообщить нам, если кто-нибудь ее видел, – особенно когда она садилась в какую-либо машину или, по крайней мере, находилась рядом с машиной. Согласно нашим данным, она голосовала на дороге, и любые свидетельства, касающиеся этого, представляют для следствия первоочередной интерес.

Патрик говорил очень серьезно, глядя на собравшихся журналистов. В это же время Анника раздавала им фотографии Ени Мёллер для публикации в газетах. Хотя обычно бывало совсем наоборот, но на этот раз пресса могла оказаться полезной. К великому удивлению Патрика, Мелльберг настоял на том, чтобы он провел эту срочную пресс-конференцию сам. Мелльберг, против обыкновения, сидел в конце небольшой комнаты для совещаний и посматривал на Патрика, который стоял перед журналистами. Несколько рук поднялись в воздух.

– Есть ли какая-нибудь связь между убийством Тани Шмидт и исчезновением Ени? Удалось ли вам найти какое-нибудь звено, которое объединяет вместе это убийство и найденные вами тела убитых Моны Тернблад и Сив Лантин?

Патрик откашлялся.

– Во-первых, мы еще не получили официального подтверждения идентификации Сив. Поэтому я прошу пока не писать, что это она. Что касается других подробностей, которые мы выяснили или, напротив, о которых еще не успели узнать, то я об этом, к сожалению, не могу рассказывать в интересах ведения дела.

Журналисты тяжело вздохнули, потому что постоянно сталкивались с молчанием, когда дело касалось интересов расследования. Но тем не менее руки по-прежнему тянулись в воздух.

– Туристы начали уезжать из Фьельбаки; как вы считаете, правильно ли они поступают, есть ли у них основания для опасений?

– Нет, никаких причин для беспокойства нет, мы упорно работаем, чтобы раскрыть это дело. Но в настоящий момент мы должны сконцентрироваться на поисках Ени Мёллер – это все, что я хотел бы сказать. Спасибо.

Патрик вышел из комнаты, невзирая на протестующие возгласы журналистов. Краем глаза он заметил, что Мелльберг задержался. Ему оставалось только надеяться на то, что шеф не напорет какой-нибудь ерунды. Патрик вошел в кабинет Мартина и сел на краешек его письменного стола.

– Чтоб меня черти взяли, это как по доброй воле сунуть руку в осиное гнездо.

– Да, хотя на этот раз от них может быть какая-то польза.

– Да, кто-то должен был видеть, как Ени садилась в машину – если она действительно поймала попутку, как утверждает тот парень. Движение на греббестадской дороге оживленное, и я очень удивлюсь, если окажется, что никто ничего не видел.

– Но вообще-то случаются и более странные вещи, – сказал Мартин и вздохнул.

– Ты по-прежнему так и не связался с Таниным отцом?

– Я еще не звонил, собирался подождать до вечера: похоже, он на работе.

– Да, наверное, ты прав. А ты не знаешь, Ёста уже обзвонил тюрьмы?

– Да, ты просто не поверишь, но он это уже сделал. Ничего. У них не нашлось ни одного клиента, который бы сидел так долго и вышел в последнее время. Но вообще-то тут возникает масса вопросов, ну, я хочу сказать, что, к примеру, запросто может быть какой-нибудь козел, который собирался застрелить короля, получил приличный срок, а потом вышел на волю через пару лет за хорошее поведение. Решение о досрочном освобождении можно получить за две недели, а отметка в его деле появится, скорее всего, года через два.

И Мартин раздраженно бросил ручку на стол.

– Ну не стоит быть таким циничным, ты для этого слишком молод. Вот проработаешь лет десять, тогда и будешь демонстрировать разочарование. А сейчас сиди излучай пламенную веру в систему.

– Есть, ваше старейшество.

Мартин отдал ему честь, Патрик заржал и чуть не свалился со стола.

– Мы все еще, – продолжил, отдышавшись, Патрик, – не можем утверждать, что исчезновение Ени связано с убийством во Фьельбаке. Так что ради надежности надо, чтобы Ёста опять связался с тюрьмами и разузнал, не выпускали ли они недавно насильника, или осужденного за нападения на женщин, или что-нибудь такое. В первую очередь это, конечно, касается преступлений, совершенных у нас в округе или поблизости.