Текст книги "Железный крест"

Автор книги: Камилла Лэкберг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

– Неужели это ты? – Она встала и пошла ему навстречу. – Тот самый Аксель?

Она протянула ему обе руки. Боже, сколько же лет прошло… шестьдесят лет! Целая жизнь. Тогда он бы ни за что не поверил, если бы ему сказали, что жизнь может пройти так быстро. Он взял ее руки в свои и увидел, что это руки старой женщины, морщинистые, с множеством возрастных пигментных пятнышек. Волосы уже не темные, как тогда, а серебристо-белые, но все равно красивые. Она спокойно смотрела ему в глаза.

– Как я рада тебя видеть! Постарел немного с тех пор, а?

– Забавно, я хотел сказать то же самое, – улыбнулся Аксель.

– Давай, давай, садись поскорее, поболтаем. Герман? Ты сваришь нам кофе?

Герман молча кивнул, вышел в кухню и загремел посудой. Бритта села на диван и, не отпуская рук Акселя, усадила его рядом.

– Вот так, Аксель, и мы постарели… Кто бы мог подумать? – Она кокетливо наклонила голову набок.

Ничего, весело подумал он, кое-что осталось и от той Бритты.

– Я слышала, ты достиг больших успехов за эти годы. Так много сделал хорошего…

Она уставилась на него, и он отвел глаза.

– Хорошего… может быть, и хорошего. Я делал то, что надо было делать, – сказал он и замолчал. Потом добавил: – Есть вещи, которые нельзя скрыть.

– Это правда, Аксель, – серьезно сказала Бритта. – Это правда…

Они надолго замолчали. Сидели и смотрели в окно на бухту, пока Герман не принес кофе и чашки на веселеньком, в крупных цветах, подносе.

– Спасибо, любимый, – сказала Бритта.

Аксель заметил взгляд, которым они обменялись с мужем, и у него перехватило дыхание. Он постарался напомнить себе, что его работа тоже принесла чувство покоя и удовлетворения многим и многим семьям – их страдания и мучения наконец-то были отмщены, их мучители предстали перед судом. Это тоже своего рода любовь… не физическая, не любовь между мужчиной и женщиной, но в высшем смысле это тоже любовь.

Бритта передала ему чашку.

– А ты, Аксель, ты прожил хорошую жизнь? – спросила она, словно прочитав его мысли.

У этого вопроса было так много измерений, так много слоев и ответвлений, что он и не знал, что ответить. Аксель вспомнил Эрика и его друзей в библиотеке в их доме – беззаботных, веселых… Эльси с ее мягкой улыбкой. Франц, готовый в любую минуту взорваться, но и в нем что-то было, что-то в нем было… Бритта, так не похожая на себя сегодняшнюю. Тогда она выставляла свою красоту напоказ, а ему казалась, что под красивой скорлупкой скрывается полная пустота. Наверное, он был не прав. Нынешняя Бритта светится любовью и добротой. Мысль об Эрике причиняла ему такую боль, что он все время старался ее отбросить. Но сейчас, сидя в гостиной у Бритты, Аксель попытался вспомнить брата таким, каким он был тогда, еще до наступления трудных времен. За письменным столом с книгой. Ноги на столе, волосы взлохмачены… весь этот рассеянный вид, из-за которого Эрик всегда выглядел старше, чем был на самом деле. Как он любил Эрика…

Аксель посмотрел на Бритту и понял, что она ждет ответа. Усилием воли он заставил себя вернуться из «тогда» и сделал попытку найти ответ в «сейчас». Но из этого ничего не вышло – прошлое и настоящее были так тесно сплетены, шестьдесят прошедших лет слились в памяти в неразделимый водоворот имен, встреч и событий. Он почувствовал, как дрожит в руке чашка с кофе.

– Не знаю… – сказал он наконец, – думаю, что да. Я прожил хорошую жизнь. Настолько хорошую, насколько заслужил.

– А я прожила замечательную жизнь, Аксель. И знаешь, давным-давно решила для себя: да, я заслужила хорошую жизнь. Тебе бы тоже надо сказать себе раз и навсегда: я, Аксель Франкель, заслужил хорошую жизнь.

Дрожь в руке не унималась, и несколько капель кофе упали на диван.

– О, простите… я…

– Ничего страшного, сейчас принесу тряпку. – Герман встал, вышел в кухню, тут же вернулся с мокрым кухонным полотенцем в синюю клеточку и прижал его к пятну.

Бритта внезапно застонала так, что Аксель вздрогнул.

– О, какая неприятность, – сказала она. – Мама рассердится. Это ее любимый диван.

Аксель вопросительно посмотрел на Германа, но тот, не поднимая глаз, старательно оттирал пятно.

– Думаешь, отойдет? Мама так рассердится! – Бритта раскачивалась из стороны в сторону и с непритворным страхом смотрел на усилия Германа.

Он встал и положил руку ей на плечо.

– Вот видишь, все оттерлось. Высохнет, ничего не будет видно.

– Ты уверен? А то она еще и отцу скажет… – Бритта сжала кулак, поднесла ко рту и прикусила.

– Обещаю, она ничего не заметит.

– Хорошо… это хорошо… – успокоилась было Бритта, но тут же вздрогнула и уставилась на Акселя.

– А ты кто? Что ты хочешь?

Аксель беспомощно посмотрел на Германа – как себя вести? Что говорить?

– Иногда все нормально. А иногда… вот так. Потом опять нормально. – Герман сел рядом с женой и начал гладить ее руку.

Она не сводила глаз с Акселя, словно бы он чем-то ее раздражал. Потом вцепилась в его руку и приблизила лицо.

– А знаешь, он зовет меня…

– Кто? – Аксель с трудом преодолел инстинктивное желание вырвать руку и отшатнуться.

Бритта помолчала. Потом он услышал эхо своих собственных, недавно сказанных слов – она прошептала их ему чуть не на ухо:

– Есть вещи, которые нельзя скрыть.

Он отнял у нее руку и посмотрел поверх ее серебристо-белой головы на Германа.

Тот пожал плечами.

– Сам видишь… – сказал Герман устало. – Что будем делать?

– Адриан! Не вертись! – Анна даже вспотела.

Ребенок упорно уворачивался. В последнее время Адриан овладел искусством уворачиваться в совершенстве: крутился, будто уж, даже носок на него надеть требовало изрядной ловкости и немалого труда. Потом он просто-напросто выскользнул из ее рук и начал с веселым смехом носиться по дому.

– Адриан! Иди сюда! У мамы уже сил нет… Мы сейчас поедем с Даном в Танумсхеде. А там зайдем в «Хедемюрс», посмотрим игрушки. – Она решила пойти на подкуп, хотя взятка в перспективе никак не решала проблему одевания.

– Вы еще не готовы? – На лестнице появился Дан. Анна сидела на полу, перед ней высился ворох одежды, а Адриан носился по гостиной, как искусно запущенный волчок. – Лекция начинается через полчаса, так что я…

– Тогда одевай его сам! – Анна кинула в сторону Дана комбинезон Адриана.

Дан с удивлением посмотрел на нее. В последние дни настроение у нее было подавленное. Ничего удивительного. Соединить две семьи… Конечно, она не ожидала, что это потребует столько времени, и выдержки, и нервов.

– Адриан! – Выждав удобный момент, Дан перехватил голого дикаря поперек живота. – Посмотрим, не растерял ли я навыки…

С носками и трусами все прошло неожиданно легко, но позволить надеть на себя штанишки Адриан решительно отказывался. После нескольких относительно спокойных попыток Дан прикрикнул:

– Не вертись!

Адриан замер, покраснел и закричал:

– Ты не мой папа! Уходи! Я хочу к па-а-а-пе!

Для Анны это было слишком. На нее нахлынули кошмарные воспоминания о жизни с Лукасом, когда она была пленницей в собственном доме. Не выдержав, она взбежала по лестнице в спальню, упала на кровать и зарыдала.

Через минуту она почувствовала на спине руку Дана.

– Как ты, девочка? Не огорчайся… ничего страшного. Понятно же – для него это новая ситуация, и он нас испытывает. Между прочим, он просто ангел по сравнению с Белиндой в его возрасте. Да что там… она была профи, а он так… любитель. Я помню, с этим одеванием… один раз дело дошло до того, что я выставил ее за дверь в одних трусах. Пернилла взбеленилась… дело-то было в декабре.

Анна даже не улыбнулась. Все ее тело сотрясалось от рыданий.

– Ну что ты, старушка? Не пугай меня… я знаю, через что ты прошла, но мы же с этим справимся. Просто должно миновать какое-то время, и мы все успокоимся. А ты… мы с тобой, я же говорю, мы с этим справимся.

Она повернула к нему заплаканное лицо и села.

– Я… я знаю… – Она все еще всхлипывала. – Я не знаю, что со мной…

Дан ласково погладил ее по спине. Анна постепенно успокоилась.

– Правда, сама не знаю, что на меня нашло… со мной такого не бывает… Только когда я… когда я…

– Что?

– Только когда я беременна…

В комнате повисла тишина, и в этой тишине прозвучал тоненький голосок:

– Я оделся. Сам. Я уже большой. А игрушки поедем смотреть?

Адриан стоял в проеме двери, чуть не лопаясь от гордости. Он и в самом деле оделся. Брюки, правда, были напялены задом наперед, а свитерок на левую сторону, но это неважно. Он оделся! Совершенно самостоятельно.

Уже в прихожей пахло просто замечательно, и у Мельберга сразу поднялось настроение. Рита позвонила еще до одиннадцати и спросил, не хочет ли он прийти на ланч, поскольку Сеньорита выразили желание поиграть с Эрнстом. Мельберг не стал спрашивать, каким образом Сеньорита сообщила об этом хозяйке. Есть вещи, о которых неудобно спрашивать.

– Привет, привет! – Юханна помогала Рите резать овощи.

Ей это было не так легко – живот не давал подойти вплотную к разделочному столу.

– Привет! А пахнет у вас, как в раю! – Мельберг демонстративно понюхал воздух.

– Чили кон карне. – Рита подошла и чмокнула его в щеку.

Он подавил желание поднять руку и погладить место, куда он его поцеловала. Присев, Мельберг обратил внимание, что стол накрыт на четверых.

– Мы еще кого-то ждем? – спросил он.

– Моя половина придет, – сообщила Юханна, массируя крестец. – Потянуло на домашнюю еду.

– Может быть, сядете? – предложил Мельберг, отодвигая стул. – Нелегко, наверное, таскать эту штуку.

Юханна, отдуваясь, села.

– Вам и не понять. Ну ничего, скоро избавлюсь. Жду не дождусь.

Она погладила себя по животу и перехватила взгляд гостя.

– Хотите потрогать?

– А можно? – глупо спросил Мельберг.

О существовании своего собственного сына он узнал, когда тот был уже подростком, поэтому все подробности ожидания отцовства так и остались для него загадкой.

– Вот тут… брыкается, как конь. – Юханна взяла его руку и положила себе на живот.

Мельберг почувствовал сильный толчок и вздрогнул.

– Вот это да! – сказал он. – Ничего себе! А это не больно?

Он не снимал руку с живота – толчки следовали один за другим.

– Нет… только засыпать мешает. Футболистом будет.

– Думаю, да. – Мельбергу не хотелось убирать руку.

Эти забавные толчки пробудили в нем чувства, о которых он даже не подозревал и затруднялся определить. Восторг? Тоска? Одиночество?

– Футбольный талант часто передается от отца к сыну, – важно сказал он. – А отец играет в футбол?

К его удивлению, этот простой вопрос был встречен молчанием. Он перехватил удивленный взгляд Риты.

– Но, Бертиль, разве ты не знаешь, что…

Она не успела закончить фразу – открылась входная дверь.

– Вот это аромат! – послышался знакомый голос из прихожей. – Это что, мама? Чили?

В кухню вошла Паула. Ее изумлению при виде Мельберга могло составить конкуренцию только совершенно ошарашенное выражение его физиономии.

– Паула?

– Шеф?

В голове у Мельберга что-то щелкнуло, и все встало на свои места. Рита только что переехала. И темные глаза… как же он не заметил раньше? У них совершенно одинаковые глаза. Только одно никак не укладывалось в голове.

– Значит, ты уже познакомился с моей спутницей жизни, – сказала Паула, демонстративно обняла Юханну и выжидательно посмотрела на начальника, словно так и ждала, что он сейчас ляпнет что-то неуместное.

Краем глаза он посмотрел на Риту. Та стояла к нему спиной, и он видел, как она замерла с шумовкой в руках. В голове у него пронеслась как минимум тысяча предрассудков, которые сам-то он предрассудками не считал. Тысячи слов, которые он говорил за эти годы, может, и не всегда были до конца продуманы, но это не казалось таким уж важным. А сейчас он почувствовал, что не имеет права на ошибку.

– Я и не знал, что ты собираешься стать мамой, да еще так скоро, – обратился он к Пауле. – Позволь тебя поздравить. Знаешь, Юханна разрешила мне потрогать живот, и я склоняюсь к ее мнению – там будущий футболист.

Паула стояла неподвижно еще пару секунд, не сводя с Мельберга глаз – должно быть, пыталась уловить в его словах иронию. Потом улыбнулась.

– Толкается – просто ужас, правда?

Мельберг почти физически почувствовал, как из комнаты улетучились миазмы напряжения. Словно ветерок прошел.

Рита, как после стоп-кадра, вновь начала помешивать жаркое.

– По сравнению с тем, как ты брыкалась, он слабак, – заявила она, обращаясь к Пауле. – Помню, твой отец всегда говорил: у него такое чувство, что ты собираешься покинуть мой живот каким-то нетрадиционным способом.

Паула поцеловала Юханну в щеку и уселась за стол, время от времени испытующе поглядывая на шефа. А Мельберг был очень доволен собой. Он по-прежнему считал, что это как минимум странно – две женщины живут вместе. А малыш откуда? Ладно, когда-нибудь он выяснит, в чем тут секрет. Как бы там ни было, высказался он исключительно тактично. И теперь подозревал: ему это удалось только потому, что он и в самом деле так думает.

– Ты как раз вовремя к ланчу. Я уже хотел тебе звонить. – Патрик попробовал томатный суп и поднял глаза к потолку, оценивая результат.

Потом одобрительно кивнул и поставил кастрюлю на стол.

– Вот это обслуживание. – Эрика подошла к нему со спины и поцеловала в шею.

– Ты думаешь, это все? То есть хочешь сказать, достаточно было приготовить ланч, чтобы произвести на тебя впечатление? А зачем я занимался всем прочим? Перестирал белье, прибрался в гостиной и даже, представь себе, поменял лампочку в туалете. Зачем? – Он всплеснул ладонями и сложил их в театральном отчаянии.

– Ты на каком наркотике сидишь? Откуда такая энергия? Я тоже хочу… а где Майя?

– Майя, твоя дочь, уже пятнадцать минут как спит и видит пятнадцатый сон. – Патрик посмотрел на часы и поправился: – Восемнадцать минут и восемнадцатый сон. Так что мы можем спокойно поесть. А потом ты пойдешь наверх и будешь заниматься своими темными делами, а я вымою посуду.

– Оке-е-й, – проблеяла Эрика, – что-то меня прямо жуть берет. Либо ты растратил все наши деньги, либо завел любовницу… или, может, тебя отобрали в космическую программу НАСА и ты собираешься целый год вертеться вокруг Земли? А может, тебя похитили инопланетяне и теперь ты не ты, а какой-нибудь гибрид человека и робота?

– Как ты догадалась насчет НАСА? – Патрик нарезал хлеб, положил в хлебницу и сел. – В общем, я кое о чем подумал, пока мы гуляли с Карин, и решил, что аэродромный сервис с моей стороны мог быть и получше. Но не рассчитывай, что так будет постоянно… от рецидива никто не защищен.

– Во всяком случае, средство найдено. Хочешь, чтобы муж помогал – пошли его на свидание с бывшей женой. Нужно просветить подруг…

– Вот-вот. – Патрик подул на ложку с супом. – Хотя… свиданием это назвать трудно. Ей, похоже, нелегко приходится.

Патрик вкратце пересказан свой разговор с Карин. Эрика слушала и кивала. Хотя Лейф, несомненно, помогал жене гораздо меньше, чем Патрик, ситуация была ей знакома.

– А ты чем занималась?

Эрика просияла.

– Знаешь, я нашла столько интересного! Здесь, в Фьельбаке, во время войны жизнь просто била ключом! Они переправляли в Норвегию все, что угодно: продукты, новости, оружие, людей… А сюда провозили и немецких дезертиров, и норвежских борцов Сопротивления. И все это с риском подорваться на мине – несколько траулеров и барж затонули. А знаешь, что здесь, под Дингле, шведская противовоздушная оборона сбила немецкий самолет? Все три члена экипажа погибли. А я даже никогда не слышала об этом! Мы-то считали, что шведы войну даже и не заметили! Только что продуктовые карточки были. А так…

– Ты, похоже, увязла в этой истории всерьез и надолго, – засмеялся Патрик и налил Эрике суп.

– Да… И это еще не все! Я попросила Кристиана поискать – может быть, где-то упоминается моя мать и ее друзья. Без всякой, конечно, надежды, они же были совсем детьми, но… а вдруг? А теперь смотри…

Она принесла портфель и выложила на стол ворох бумаг.

– Вот это да! Не так уж мало…

– Я часа три потратила только на чтение.

Слегка дрожащими пальцами Эрика начала перебирать бумаги.

– Вот! Посмотри…

Патрик принял у нее лист с копией газетной статьи. Его внимание сразу привлекла фотография. Пять человек. Он немного прищурился, чтобы разобрать мелкую подпись. Знакомые имена: Эльси Мустрём, Франц Рингхольм, Эрик Франкель и Бритта Юханссон. Фамилию пятого он никогда не слышал – паренек примерно того же возраста по имени Ханс Улавсен. Пока Патрик читал статью, Эрика не отрываясь смотрела на него.

– Ну? Что скажешь? Я не знаю, что это значит, но это не случайность. Посмотри на дату. Он появился в Фьельбаке как раз в тот день, когда мать закончила свой дневник. Это не может быть случайностью. Это что-нибудь да значит. – Эрика встала и начала мерить кухню шагами.

Патрик еще раз посмотрел на снимок. Пять подростков. Один из них убит шестьдесят лет спустя. Подсознательно он чувствовал: Эрика права. Это не может быть случайностью.

Она возвращалась в отдел, и в голове у нее была полная мешанина. Мать сказала, что встретила симпатичного дядьку с собакой и затащила его на курсы сальсы. Но почему-то Пауле даже в голову не пришло, что это мог быть ее шеф. И нельзя сказать, что она очень этому обрадовалась. Меньше всего ей хотелось, чтобы у матери начался роман именно с Мельбергом. С кем угодно – но не с Мельбергом. Хотя нельзя отрицать, что он повел себя очень достойно, она даже не ожидала, что он так спокойно воспримет информацию о ее отношениях с Юханной. Она возражала против переезда в Танумсхеде именно из-за этого – провинция исполнена предрассудками. Даже в Стокгольме было не так легко добиться, чтобы их с Юханной признали за настоящую семью. А уж в такой-то дыре… После бессчетных разговоров с Юханной и матерью они пришли к соломонову решению: если будет плохо, вернемся в Стокгольм. Но пока все складывалось сверх ожиданий хорошо. Ей очень нравился коллектив в отделе, мать устроилась в «Консум» на полставки, ведет курсы сальсы, а что касается Юханны – сейчас она, конечно, в отпуске и еще долго будет заниматься ребенком, но на одном из местных предприятий уже подтвердили, что да, экономисты им нужны… И все же когда она вошла в кухню, обняла Юханну и встретилась взглядом с Мельбергом, ей на какую-то секунду показалось, что сейчас ее мир рухнет, как карточный домик. А Мельберг ее удивил. Может, он не так уж и безнадежен.

Паула перекинулась парой слов с Анникой и постучала в дверь кабинета Мартина.

– Как? – коротко спросила она.

– С избиением? Он признался… хотя особого выбора у него и не было. Мать взяла его домой, но Йоста сейчас информирует социальные службы. Семья, похоже, не из самых благополучных.

– Как почти всегда в таких случаях…

– Но что особенно для нас интересно – вся история разыгралась из-за того, что Пер еще весной залез в дом Эрика Франкеля.

Паула подняла бровь, но промолчала и дослушала рассказ Мартина.

– Может быть, у Эрика было что-то, что могло заинтересовать Челля Рингхольма? – предположила она. – Может быть, вся история как-то связана с отцом Пера?

– Понятия не имею. – Мартин пожал плечами. – Как бы там ни было, надо поговорить с этим Челлем. Придется ехать аж в Уддеваллу, там контора «Бухусленца». И заодно повстречаемся с господами из «Друзей Швеции». А по дороге надо еще раз побеседовать с Акселем.

– Сказано – сделано, – согласилась Паула.

Через двадцать минут они позвонили в дверь Акселя Франкеля. Пауле показалось, что Аксель заметно постарел за эти несколько дней: стал меньше, тоньше… прозрачнее, пришло ей в голову определение. Не спрашивая о причинах визита, он улыбнулся и пригласил их на веранду.

– Есть успехи? – спросил он и уточнил: – Я имею в виду, с расследованием.

Мог бы и не уточнять.

– У нас есть определенные версии, над которыми мы работаем, – сказал Мартин и оглянулся на Паулу. – Пока удалось только установить, когда именно погиб ваш брат.

– Что ж, это уже большой успех. – Аксель улыбнулся, но глаза оставались грустными. – И когда же?

– Он был у своей… знакомой дамы, Виолы Эльмандер, пятнадцатого июня, поэтому мы совершенно уверены, что пятнадцатого он был еще жив. А семнадцатое… это точка не так надежна, но все же… все же мы считаем, что к этому времени его уже не было, поскольку уборщица…

– Лайла, – подсказал Аксель, заметив, что Мартин не может вспомнить имя.

– Да, вот именно, Лайла. Она пришла в условленное время, семнадцатого, чтобы сделать уборку, а ей никто не открыл. И ключа под ковриком, как бывало обычно, если хозяин куда-то ушел, тоже не оказалось.

– Все верно. Эрик был очень организованным человеком и, насколько я знаю, никогда не забывал оставить ключ. Так что…

Аксель провел рукой по глазам. Должно быть, он мысленно увидел брата.

– Я искренне прошу прощения, – мягко сказала Паула, – но мы обязаны спросить, где вы находились в этот период времени – с пятнадцатого по семнадцатое июня.

– Вам не надо извиняться… я прекрасно понимаю, это входит в ваши обязанности. К тому же статистика утверждает, что большинство убийств совершаются членами семьи. Ведь так?

– Да. Поэтому вы прекрасно понимаете, нам нужны эти данные, чтобы исключить вас из следствия.

– Конечно, конечно… Сейчас принесу мой календарь.

Через пару минут он вернулся с толстым кожаным органайзером.

– Сейчас… – Не торопясь, Аксель листал календарь. – Я улетел в Париж третьего июня… и вернулся только на днях, когда вы встретили меня в аэропорту… Пятнадцатого, пятнадцатого… вот: пятнадцатого июня. Встреча в Брюсселе. Шестнадцатого улетел во Франкфурт и вернулся в головной офис в Париже семнадцатого. Если хотите, могу заказать копии билетов.

Он протянул развернутый органайзер Пауле.

Она внимательно просмотрела записи и украдкой взглянула на Мартина. Тот покачал головой.

– Нет… – сказала она. – Не надо. Думаю, такой необходимости нет. Но может быть, у вас сохранились в памяти эти дни? Может быть, Эрик вам звонил?

Аксель покачал головой.

– К сожалению… Я уже говорил, у нас с братом не было заведено звонить друг другу без нужды, особенно если кто-то за границей. Думаю, если бы в доме случился пожар, Эрик бы позвонил, а так… – Аксель коротко засмеялся.

Но смех тут же угас, и он опять провел рукой по глазам.

– Это все? Еще чем-нибудь я могу вам помочь?

– Может быть… – Мартин внимательно посмотрел Акселю в глаза. – Мы сегодня допрашивали некоего Пера Рингхольма в связи с дракой. И он рассказал, что в начале июня пытался проникнуть в ваш дом. Эрик его застал, запер в библиотеке и позвонил отцу, Челлю Рингхольму.

– Сыну Франца.

– Да… Пер, оказывается, слышал обрывки разговора между отцом и Эриком. Они якобы договаривались встретиться еще раз, Эрик пообещал Челлю какую-то информацию, которая должна того заинтересовать. Вы что-нибудь знаете об этом?

– Ровным счетом ничего. – Аксель несколько раз покачал головой.

– А может быть, вы догадываетесь, о какой именно информации шла речь?

Старик задумался.

– Не представляю, – сказал он после паузы. – Эрик потратил массу времени на изучение военного периода и, само собой разумеется, на анализ тогдашнего нацизма. А Челль занимается сегодняшним шведским нацизмом. Так что… но это только мои догадки… Эрик мог обнаружить какую-то связь, нечто такое, что представляет исторический интерес, а для Челля помогло бы выявить корни сегодняшнего неонацизма. По-моему, вам проще спросить самого Челля.

– Мы как раз сейчас едем к нему в Уддеваллу. Но если вы что-нибудь вспомните… – Мартин быстро записал на бумажке номер своего мобильника. – Если что-нибудь вспомните, обязательно позвоните.

Аксель аккуратно вложил листок в органайзер.

И Паула, и Мартин на обратной дороге молчали, но думали об одном и том же. Не пропустили ли они чего-то? Правильно ли сформулировали вопросы? Ответа никто не знал.

– Больше откладывать нельзя. Она не может оставаться дома. – Герман посмотрел на дочерей с таким отчаянием, что они невольно отвели глаза.

– Мы знаем, папа… Все правильно, альтернативы нет. Ты заботился о маме до последнего, но… сейчас это просто становится опасным. Мы постараемся найти самое лучшее место. – Анна-Грета зашла за спинку отцовского кресла, положила руки ему на плечи и слегка вздрогнула – так он похудел.

Болезнь матери сказалась на нем больше, чем они думали. Или хотели думать. Она прижалась щекой к его щеке.

– Мы с тобой, папа. И я, и Биргитта, и Магган, и все. Ты не должен чувствовать себя одиноким.

– Без мамы мне все равно одиноко. Над этим я не властен, – глухо сказал Герман и вытер рукавом набежавшую слезу. – Но я знаю, что для Бритты так лучше. Для нее так лучше, – повторил он, словно стараясь убедить самого себя.

Дочери украдкой переглянулись. Герман и Бритта всегда были центром их жизни, фундаментом, непоколебимой скалой, к которой они всегда могли прислониться. А теперь фундамент зашатался, и их потянуло друг к другу. Смотреть на распад сознания матери и постепенное угасание отца было невыносимо. Невыносимым было и понимание, что вся ответственность за семью теперь ложится на них, что родители, ласковые, умные, никогда не ошибающиеся родители теперь уже не могут им помочь – наоборот, сами нуждаются в помощи. Конечно, они сами уже давно взрослые и прекрасно понимают, что родители не боги, что они не вечны, – и все равно дочери не могли побороть в себе внезапное и болезненное ощущение сиротства.

Анна-Грета еще раз обняла костлявые плечи Германа и села рядом за стол.

– А как она там сейчас одна? – беспокойно спросила Магган. – Пойти посмотреть?

– Когда я ушел, она только что уснула… Но она не спит больше часа подряд, так что мне уже пора домой, – сказал Герман и тяжело поднялся со стула.

– Давай лучше мы навестим маму, а ты приляжешь и отдохнешь хоть пару часов, – предложила Биргитта и взглянула на Магган. – Папа ведь может прилечь у тебя в гостевой?

– Это прекрасная мысль! – воскликнула Магган и ласково посмотрела на отца. – Иди приляг, а мы побудем с мамой.

– Спасибо, девочки. – Герман уже направлялся к двери. – Мы с мамой вместе уже больше пятидесяти лет, и я хочу быть с ней… не много осталось таких моментов. Когда она будет в больнице… – Он не закончил предложения и поторопился уйти, чтобы дочери не видели, как он плачет.

Бритта улыбалась во сне. Мозг, который отказывался служить ей, когда она бодрствовала, во сне работал исправно, с кинематографической ясностью. Воспоминания… не всегда желанные. Кое-что ей вовсе не хотелось вспоминать, но от картин прошлого избавиться было трудно… Свист отцовского ремня, красные вспухшие полосы на голых ребяческих попках, заплаканное лицо матери. Жуткая теснота в доме, визг избиваемых детей… Даже во сне ей хотелось зажать уши. Но другие воспоминания были лучше. Лето, они носятся по нагретым солнцем прибрежным скалам. Эльси в ее сшитых матерью платьях в цветочках, серьезный Эрик в коротких штанишках. Франц со своими волнистыми светлыми волосами… Ей всегда хотелось погладить его по голове – с самого детства, с тех пор, когда они были совсем маленькими и разница между мальчиками и девочками их еще не интересовала.

А сейчас опять этот голос. Знакомый, слишком хорошо знакомый голос. Он все чаще звучал в ее снах, настойчиво врывался в ее медленно мутнеющий мир. Голос, который исключал саму возможность примирения и забвения, голос, который она надеялась никогда больше не слышать. Это было странно и страшно.

Она начала метаться по подушке. Попыталась во сне заглушить этот голос, избавиться от страшных воспоминаний. И ей это удалось… удалось. Она впервые увидела во сне Германа – как раз таким, каким он был, когда она поняла, что с этим парнем проведет всю жизнь. Свадьба… она в красивом белом платье, и голова кружится от счастья… Боль схваток, и Анна-Грета, и внезапно вспыхнувшая безграничная родительская любовь. И Биргитта, и Магган. Герман возится с детьми, не обращая внимания на протесты тещи. Он возится с ними не потому, что от него кто-то этого требует, – просто он любит их до безумия. Она улыбнулась, глазные яблоки под закрытыми веками задрожали. Бритта всеми силами души приказала мозгу остаться здесь, в этом мгновении. Если бы ей сказали, что она имеет право только на одно воспоминание, а все остальные будут стерты из ее памяти, она выбрала бы именно это: Герман купает Магган в ванночке, осторожно поддерживает головку, нежно гладит губкой крошечное тельце и что-то напевает себе под нос. Девчушка широко открытыми глазами следит за каждым его движением… И Бритта видит себя – как она подглядывает за ними в полуоткрытую дверь. Пусть, пусть она забудет все остальное, но за это воспоминание она готова бороться насмерть. Герман и Маргарета, головка на руке, нежность… близость.

Внезапный звук… Бритта попыталась не слышать его, вернуться к плеску воды в ванночке, без конца слушать, как трогательно гулит их малютка, слушать и слушать… но этот новый звук вырвал ее из воспоминания и властно поволок на поверхность… в этот проклятый серый туман, который окружал ее густеющей с каждым днем завесой.

Вопреки желанию она открыла глаза. Над ней склонилась смутная фигура. Бритта улыбнулась. Нет, наверное, она еще не проснулась. Наверное, ей все же удалось уберечь сон от пробуждения.

– Это ты? – спросила она, вглядываясь в наклонившийся над ней туманный силуэт.

Она не могла даже пошевелиться – тело еще не отошло от приятной слабости сна. Ни слова в ответ. Оба молчали – говорить было не о чем. Наконец в ее больное сознание пришло понимание. На поверхность всплыло воспоминание – совсем другое воспоминание, и ей стало очень страшно. Страх… она-то думала, что постепенно окружающее забвение избавит ее от страха. Оказывается, нет. Она с ужасом поняла, что это не кто иной, как сама Смерть, стоит у ее постели, и все ее существо запротестовало – нет, не сейчас! Только не сейчас! Бритта вцепилась в простыню, хотела что-то сказать, но губы ее не слушались, вместо слов получился мучительный гортанный стон. Страх, как судорога, пронизал все тело, и она резко замотала головой. Герман! Она отчаянно попыталась мысленно передать ему крик о помощи и сразу поняла безнадежность этой попытки: как он мог уловить волны от ее полуразрушенного мозга? И даже если бы уловил услышал ее призыв, все было напрасно. Смерть пришла за ней, и без своей добычи она не уйдет. Ей суждено умереть в одиночестве. Без Германа. Без девочек. Она даже не сможет попрощаться с ними. И как раз в это короткое мгновение туман рассеялся, она почувствовала внезапную, холодную и многомерную ясность. Ужас бушевал в ее душе, как дикий зверь, но ей удалось все же собрать всю волю и закричать.

Смерть не пошевелилась. Смерть стояла, смотрела на нее и улыбалась. Улыбка была дружелюбной и оттого еще более страшной.

Потом Смерть наклонилась, перегнулась через Бритту и взяла в руки лежавшую рядом с ней подушку Германа. Бритта, онемев, следила, как приближается белый туман… последний туман.