Текст книги "Категории Б"

Автор книги: Иван Валеев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 9 страниц)

Annotation

Ищете иной разум? Мечтаете проникнуть в медиа-бизнес? Жаждете сбежать в другой мир? Или думаете, что Ваш мир окончательно спятил, и хотите опровержения? Или не хотите? А может быть, Вам просто скучно? Тогда этот сборник для Вас.

Иван Валеев

А день обещал быть ясным…

Space Opera. Episode 1

Радио

Дневник кочегара

Заметки писателя

Бортовой самописец

Книга

Дневник кочегара

Заметки писателя

Бортовой журнал

Письмо Бормана

Книга

Бортовой журнал

Дневник кочегара

Заметки писателя

Бортовой журнал

Бортовой самописец

Дневник кочегара

Книга

Бортовой журнал

Бортовой самописец

Дневник кочегара

Радио

Заметки писателя

Письмо Бормана

Бортовой журнал

Бортовой самописец

Бортовой журнал

Радио

Заметки писателя

Дневник кочегара

Бортовой журнал

Бортовой самописец

Заметки писателя

Дневник кочегара

Книга

Письмо Бормана

Бортовой журнал

Заметки писателя

Дневник кочегара

Радио

Заметки писателя

Бортовой самописец

Бортовой журнал

Крысы

Призраки из розетки

Отпуск

Серая метель

Отель «Лунный День»

Герда-путешественница

Инъекция воображения

Плюс-минус двенадцать

Послесловие

Иван Валеев

Категории Б

Сборник рассказов

А день обещал быть ясным…

Рассказ

В 20.. году лето наступило, как всегда, неожиданно. Управляемые инстинктом жители городов потянулись к относительно чистым водоемам и лесам, создавая проблемы местному населению, спасателям и пожарным. Обыватели страдали от жары, отсутствия горячей воды, комаров и инфляции, правительство пыталось понять, куда с улиц обеих столиц делись автомобильные пробки, вследствие чего едва не самоликвидировалось, а президент США опять упал с велосипеда. Сообщение о том, что с ним все в порядке, вывело членов правящей партии из состояния кататонии и повергло в уныние оппозицию, которая все еще бездействовала, убаюканная воспоминаниями о Великом Октябре. Рядовой же обыватель находился в состоянии перманентной апатии, убеждал себя в том, что от него ничего не зависит, и одинаково лениво смотрел трансляции заседаний Госдумы, напоминавшие реалити-шоу «Тихий час», сериалы и новости, где самой важной информацией являлся прогноз погоды, впрочем, не менявшийся уже почти две недели.

Наконец, 16 июня в районе города Великий Устюг было замечено образование мощного грозового фронта. В 17:25 было объявлено штормовое предупреждение, а, начиная с 18:53, можно было наблюдать электрические разряды, практически беззвучно происходившие в сгущавшихся тучах, поглощавших большую часть звукового спектра. При этом под воздействием эффекта Брока-Файнштейна, впоследствии тщательно изученного профессором Горским, гелий, находящийся в атмосфере, вступил в химическую реакцию с кислородом и водородом, в результате которой возникали различные оптические явления, принимаемые жителями за галлюцинации либо знамения апокалиптического толка. А к 19:16 было отмечено возникновение случаев массовой истерии, во время которых серьезно пострадали лаборатории профессора Брока, лично доктор Файнштейн, а также здания радиостанции и почты, что объяснялось отсутствием в городе иностранных посольств. Однако, к всеобщему удивлению, здание местной администрации осталось неповрежденным, что давало повод считать вышеупомянутые явления результатами санкционированных властями опытов.

К десяти часам вечера того же дня электрическая активность внутри сильно потемневшей закрывающей небо тучи прекратилась, поднялся сильный ветер и почти черная мгла двинулась в сторону города Череповца. Утомленные жители Великого Устюга забылись беспокойным сном, причем большинство из них впоследствии жаловались на провалы в памяти, дежа-вю и так называемый синдром ложной памяти. Также ненадолго прекратил вещание местный телеканал, поскольку руководитель канала подал заявление об отставке на свое имя, но затем отказался его подписывать как немотивированное.

Приблизительно в то же время жители города Мехико были обеспокоены появлением семи неопознанных летающих объектов эллиптической формы кирпично-красного цвета, которые около часа хаотично кружили в небе, выполняя почти невозможные фигуры высшего пилотажа и приводя в замешательство силы противовоздушной обороны Мексики, а затем с околозвуковой скоростью двинулись в сторону ЮАР. А еще через полчаса после их исчезновения неподалеку от японского острова Кюсю взметнулся гигантский водяной столб, поднявший из океана медузу более трех метров в диаметре. Столб высотой около 400 метров держался почти 2 минуты, после чего исчез, вызвав сильную приливную волну, однако трехметровая медуза продолжала парить, меланхолично шевеля щупальцами и изредка взмахивая краями купола. Увидевший это пилот самолета японских ВВС не справился с управлением и рухнул в океан, а через 15 минут его в совершенно невменяемом состоянии подобрал пассажирский лайнер «Элизабет», принадлежащий одной английской компании и державший путь в Канаду. Капитан лайнера передал радиограмму о происшествии в порт, и вскоре пилота забрал катер с бригадой врачей, которая доставила его в одну из лечебниц Лондона.

К 12 часам 17 июня стало ясно, что необъяснимые события, подобные вышеописанным, продолжали происходить по всему земному шару. Однако никто не связывал их с тучей, которая за ночь сместилась на пятнадцать километров в сторону станции «Бологое» и продолжала движение с переменной скоростью. Профессор Горский, срочным порядком выехавший из Москвы на исследование этого феномена, названного вскоре «Формацией Горского», все еще считал сообщения о свойствах тучи преувеличенными, однако, обдумывая их, пришел к выводу, что «Формация» все-таки стоит того, чтобы ее исследовать.

Уже находясь на полпути между Москвой и Бологим, профессор открыл газету «Известия», купленную прямо перед поездкой и прочитал статью о японском летчике, выловленном в Атлантическом океане. Решив, что по ошибке он приобрел вместо «Известий» «Московский комсомолец», Горский протянул руку к газете «Аргументы и факты», принесенной его водителем Виссарионом, и обнаружил в ней репортаж из Японии, где по рассказам очевидцев было составлено весьма преувеличенное описание водяного столба и, в том числе, упоминалось о пропаже пилота. Удивленный странным совпадением, профессор закурил и уставился в окно и подумал: «Кое-что проясняется», хотя на самом деле до прояснения было еще далеко: формация никуда не исчезала, продолжая вносить различные помехи в жизнь местных жителей и окружных радиостанций, огорчая и раздражая любопытство окрестных радиолюбителей.

Игорь Петрович Проскурин, по прозвищу Баклажан, один из ассистентов профессора Горского, прибыл в Бологое в 13:15, на полчаса раньше своего начальника, для выяснения обстановки. Несмотря на зависшую над населенным пунктом и закрывающую его от лучей палящего солнца тучу, было жарко, однако, обстановка в Бологом была на удивление спокойная, поскольку все приезжие отдыхающие предпочли уехать семичасовой электричкой, а местные жители в большинстве своем пребывали в состоянии полной апатии. Поговорив с меланхолически-сонным участковым, Игорь Петрович выяснил только, что никаких особых эксцессов, как то случаев: воровства, грабежей, изнасилований и оскорблений при исполнении – не происходило, что жарко и что магазин сегодня, наверное, работать не будет, потому что переучет. Больше ему ничего выяснить не удалось, поэтому Игорь Петрович, устроившись на скамеечке автобусной остановки, постепенно погружался в окружающую его апатию, из каковой его вывело появление местного пенсионера-радиолюбителя, Ивана Ивановича Чемыховского, который своим сочетанием внешности и фамилии вполне мог бы сойти за начальника начальника Проскурина. Пенсионер, размахивая старым, еще советского производства, горячим паяльником, пытался что-то втолковать Игорю Петровичу, однако, из-за дефектов дикции и клацающих как кастаньеты вставных челюстей, ему удалось лишь привести Проскурина в состояние, более адекватное целям приезда профессора Горского.

Красный, изрядно потрепанный москвич профессора подкатил к автобусной остановке, из машины вышел Виссарион и открыл заднюю левую дверцу. Горский выбрался наружу, поприветствовал Проскурина и Чемыховского и поинтересовался течением дел. Проскурин собирался честно ответить, что течение отсутствует как де-факто, так и де-юре, но Иван Иванович, будучи практиком и человеком дела, сразу же взял нить разговора в свои руки. Игорь Петрович по-прежнему не мог вычленить важную информацию, которую тщился донести до профессора клацающий и размахивающий пенсионер, однако, Горский, будучи феноменальным филологом (в свое время преподаватель филологии МГУ неоднократно утверждал, что Горский, занявшись физикой, зарывает свой талант в землю), моментально проник в самую суть терзающих Чемыховского фактов и, молча подав Проскурину знак следовать за ними, предложил пенсионеру пройти к его любительской радиостанции, оставив Виссариона протирать ветровое стекло москвича.

В маленьком, покосившемся на правую сторону домике Ивана Ивановича было прохладно. Иван Иванович, уже порядком успокоившись, значительно более, чем ранее, членораздельно предложил гостям перекусить окрошечкой на домашнем квасе, холодненькой, из холодильничка. Профессор Горский, немного подумав, с видимым сожалением отклонил предложение под тем предлогом, что информация на пустой желудок воспринимается значительно лучше. Пенсионер кивнул и предложил господам ученым пройти тогда к нему на чердак, чтобы продемонстрировать, и господа ученые вслед за Чемыховским полезли по шаткой приставной лестнице вверх и оказались на чердаке, обустроенном в виде смеси мастерской и любительского радиоузла. Иван Иванович, прочувствовав вдруг всю важность своей миссии, снова разволновался, поэтому Проскурин остался стоять у лестницы, а профессор, как более старший и лучше понимающий, принялся выспрашивать у пенсионера характеристики его аппаратуры, с каждым ответом приходя во все больший восторг. Наконец, Чемыховский включил старый китайский двухкассетный магнитофон, который тут же принялся изрыгать невообразимый шум, напомнивший Проскурину тот единственный раз, когда он ненароком включил проигрыватель племянницы. Чемыховский, вспотевший и непрестанно извиняющийся, стал метаться по радиоузлу, крутя непонятного назначения ручки и щелкая непонятного назначения тумблерами, вследствие чего шум сначала пропал вовсе, потом понизился до приемлемого уровня, слегка отфильтровался, а после очередной манипуляции Чемыховского из этого шума выделились совершенно непонятные, но очевидные регулярные сигналы, чем-то напоминающие азбуку Морзе.

Первым спохватился Горский. Он поинтересовался у пенсионера-радиолюбителя, может ли он сейчас сделать качественную копию этой записи, на что пенсионер-радиолюбитель торжественно и почти внятно выразил готовность отдать оригинал. Профессор, крайне растроганный (ассистент его не видел в таком состоянии ни разу, в отличие от Виссариона, но тот нигде не распространялся о тех двух случаях), долго тряс пенсионеру руку, получил от него снятую с большого бобинного магнитофона бобину пленки, торжественно, призвав Проскурина в свидетели, дал обещание всенепременно лично приехать на окрошку и сообщить результаты расшифровки сигналов, после чего все трое спешно, но аккуратно спустились с чердака и почти бегом направились обратно на автобусную остановку, к Виссариону и красному москвичу. Там профессор сердечно распрощался с Чемыховским, забрался в машину и, приказал ассистенту дожидаться передвижной лаборатории, крикнул Виссариону «Поехали!», оставив пенсионера с чувством гордости, а Проскурина в некотором недоумении. Заметив это недоумение, Чемыховский предложил Проскурину, пока начальство не видит, отведать все-таки холодненькой-то окрошечки, на что тот, помедлив немного для приличия, согласился к удовольствию хлебосольного пенсионера-радиолюбителя.

Перекусив холодной окрошкой и запив ее стопочкой холодной же «Столичной», сопровожденной тостом хозяина «Ну – за науку!», в 15:05 Проскурин тоже довольно сердечно распрощался с Чемыховским и отправился на автобусную остановку, куда должна была подъехать передвижная лаборатория, где вскорости его и сморил сон. Проснувшись в 16:44, Проскурин понял, что, во-первых, передвижная лаборатория так и не пришла, а во-вторых, что ему срочно нужно освежиться. Он зашел в отделение полиции, немного поговорил с все таким же участковым о погоде, упомянул между делом, что эта чертова лаборатория все-таки не пришла и, с разрешения участкового, отправился в туалет.

В 19:01 участковый полицейский вышел из своего меланхолически-сонного состояния, зашел в туалет и, умывшись, вдруг сообразил, что, во-первых, в этот же туалет некоторое время назад входил ассистент профессора Горского, во-вторых, что упомянутый ассистент из туалета никуда не выходил, и, в-третьих, что за пропажу на вверенном ему участке, вполне вероятно, ценного сотрудника отвечать будет он – участковый, и что следует что-нибудь на этот счет предпринять. И он предпринял.

В 21:31, в районе небольшого, не отмеченного на картах болота, была обнаружена безнадежно в этом болоте увязшая передвижная лаборатория, высланная в Бологое по указанию профессора Горского. Шофер решил срезать путь через то, что выглядело, а главное, и было когда-то чистым полем. Для извлечения лаборатории были привлечены несколько тракторов с матерящимися по случаю позднего времени трактористами.

В 22:15, на берегу реки Пахры, воднадзором был обнаружен спящий человек. Он был в черной рубашке с белым галстуком-бабочкой, синих джинсах, носках в черно-зеленую полоску с дырками на больших пальцах, без ботинок, денег и документов. В правой руке он держал алюминиевую вилку. Будучи разбуженным, представился Проскуриным Игорем Петровичем и в интеллигентной форме потребовал продолжения банкета. После отказа попытался лечь обратно и уснуть. Был препровожден в местное отделение полиции, откуда связались с Горским, причем в процессе разговора выяснилось, что Игорь Петрович должен сейчас быть совершенно в другом населенном пункте, чем вышеупомянутый Игорь Петрович был ввергнут в задумчивость, в каковой через час и был доставлен в родные лаборатории.

В 02:24 18-го июня феномен, известный под названием «Фиолетовая Туча», по неизвестным причинам прекратил свое существование.

Профессор Горский приехал в Бологое вечерней электричкой 19 июня, обуреваемый довольно противоречивыми чувствами. Исследование тучи было провалено из-за болвана-шофера и дураков-лаборантов. Ассистент Проскурин, пропавший в Бологом, нашелся в Никитском, куда он попасть был не только не должен, но и совершенно неспособен (да и не в состоянии). Что касается пленки, которую отдал ему Чемыховский, то расшифровать ее удалось, и это было самое неприятное.

Чемыховский, увидев на пороге гостя, очень обрадовался и повторил сделанное двое суток назад приглашение отведать окрошечки. Профессор согласился. Он видел, что пенсионер, скорее всего, ни о чем не догадывается, поскольку подозревать в радиолюбителе еще и актера причин у него не было. Через положенный промежуток времени, поговорив о погоде в целом и в частности о злополучной туче («Так ведь и рассосалась бесследно, падла фиолетовая!»), профессор решил перейти к делу и предложил Чемыховскому подняться на чердак. Тот кивнул, и два пожилых человека полезли по той же самой шаткой приставной лестнице в радиоузел. Чемыховский, видимо, поняв, что что-то с его пленкой не заладилось, встал около своей аппаратуры. Без лишних объяснений Горский протянул ему катушку с пленкой и кассету – оригинал и расшифровку. Чемыховский дрожащими руками вставил кассету в магнитофон и нерешительно нажал на кнопку воспроизведения.

Механический голос, лишенный человеческих интонаций, периодически прерываемый резким звуковым сигналом, означающим непереводимое понятие, произнес:

Человечество? Какое [непереводимо] человечество? Слушай, человечество: мы тут [непереводимо] в [непереводимо] по самые [непереводимо]! Счастливо [непереводимо]. Подпись: [непереводимо] по Разуму.

Space Opera. Episode 1

Повесть

Радио

Добрый день, уважаемые наши радиослушатели и радиозрители! С вами, как всегда, я – Иннокентий. И главная новость сегодняшнего дня – это, конечно же, первый полет новейшего корабля… Итак… Сейчас, минуточку…

Да! Это случится наверняка! Ну наконец-то! Наконец-то мы с вами сможем убедиться, что годы и годы злоупотреблений прошли не напрасно! Нет, дорогие сограждане, отнюдь не напрасно! Сейчас мы с вами наконец-то увидим, на что именно были потрачены взимаемые с нас непомерные налоги!

Итак, внимание! Корабль Нового Поколения!

Первый Дхармаглот Имени Путина!

Сходит!

Со Стапелей!!!

Ура!!!

Дневник кочегара

Собрал нас, стало быть, кэп в кают-компании, зенки выкатил и как рявкнет «Смирррна!!!», все аж вспотели – не иначе, думаю, напортачили где, вот дьявол. А он – не, молодцы, грит, хвалю, хоть на этот раз все нормально. Борман пот с рожи платочком утер, значит, обойдется. Гость этот дурацкий радуется, стало быть, лыба до ушей – а как же, взяли покататься, блин, будет теперь, халявщик, матерьялец на книжечку собирать. Тьфу. Навязали на нашу шею, как будто и без него нам мало… Надо кэпу намекнуть, шоб он с него книжки на всех стребовал.

Ладно. Пора готовиться к отлету. Пошли в рубку, расселись, стало быть, все кто куда – так этот кретин писулькин чего захотел – решил с нами в рубке лететь! Как же, романтика, блин. Штурман хотел уже было отсоветовать, но кэп на него так посмотрел… Короче, привязали мы этот организм к креслу понадежнее, расселись, кэп связался с космами из ЦУПа, те дали бобро, кэп дал отмашку, штурман дает отсчет, остальные никто никому ничего не давал, тока вцепились в подлокотники – а хрена ли, когда последний раз мы техосмотр проходили после той заварухи с рубильниками… когда ж это… а, так лет восемь уже прошло, блин! Самоубийцы? Ни разу, техники тоже люди, а кэп уже в свой второй рейс понял, что от добра бобра не ищут. Кому охота лишний раз извлекать отверки из глаз, например? А? Или ножницы из задницы? То-то. Ну, стало быть, отсчет, там, три, два, раз, и тут этот тридварас как заорет «Поехали!!!». И, главное, радостно так. А у Копытина нашего, между прочим, на это слово аллергия. Ну и мы, стало быть, поехали.

Нет, можете считать меня неженкой, но меня лично момент старта как-то, блин, нервирует. Даже когда нормально, без аллергии.

Заметки писателя

Расселись. Я, конечно, тоже в рубке сидел. Не отправляться же мне в каюту, в самом-то деле. Чего я там забыл?..

Сели. Сидим, ждем. Те из динамика считают, штурманфюрер (или как там его) тоже, хором с теми. Традиция, наверное, такая. Ну, мы-то тоже не лаптем деланы. Тоже решил традицию поддержать. Как дошли они до нуля, я взял и скомандовал командным голосом «Поехали». Думал, вместе с нашим капитаном получится. А получилось как-то неудобно. И некрасиво – причем вот с их стороны-то уж точно некрасиво было меня не предупредить.

Черт подери. Какого я на эту калошу напросился?

Бортовой самописец

(Громкий гул двигателей.)

ЦУП (сквозь треск помех): Что у вас там происходит?

Капитан (ЦУПу): Технические неполадки. Сейчас все исправим. (Отключает связь, кричит): Какого ж хрена!!!

Кочегар: Давление падает, температура растет.

Капитан: Не слепой, твою!..

Пилот (нечленораздельно рычит сквозь стиснутые зубы).

Капитан (кричит): Медбрат! К пилоту – живо, гальюн недраенный!

Медбрат (кричит): Есть, мой командир!

Капитан: Кочегар! В реакторный отсек, чтоб тебя поперек перекрутило!

Кочегар: Щас! Сначала, блин, двигло остановите.

Капитан (кричит): Чего?! За зарплату пахать будешь, укурок!

Кочегар: Есть в реакторный отсек!

Пилот (рычит и лязгает зубами с повышенной интенсивностью).

Медбрат: Что ж ты, падло, делаешь-то!

Капитан: Что там у тебя, отрыжка гиппократова?

Медбрат (обиженно): Кусается, мой командир!

Капитан: Если есть для тебя хоть что-то святое, кроме твоей сберкнижки – не давайся! Когда он узнает, что ему придется всю свою премию и ползарплаты тебе на лечение отстегивать, он же ж тебя убьет!

Медбрат: Есть не даваться!

Капитан (бормочет): А кто к нам еще пойдет? После этого-то? Снимут же с маршрута к чертям свинячьим… Без медика-то…

Пилот (рычит, лязгает, потом затихает.)

Капитан: Удалось?

Медбрат (удовлетворенно): Да, мой командир!

Капитан: Руки ему разжать сможешь?

Медбрат: Постараюсь.

Капитан: Только не сломай ничего. Ему еще этими руками рулить…

Писатель (кричит): Ему?! Рулить?! Вы свихнулись совсем?!

Капитан (орет): А кому еще!? Ты, что ли, умеешь!? (Включает внутреннюю связь) Петров! Как там у тебя?

Кочегар (сквозь треск помех): Щас все в ажуре будет.

(Полная тишина.)

Кочегар (удовлетворенно): Во.

Писатель: Разрешите, я выйду… Мне тут надо…

Капитан (злорадно): А вот хрен тебе! Пока не взлетим, никуда ты отсюда не выйдешь.

Писатель (возмущенно): То есть как это?

Капитан: А ты думаешь, я тебя теперь просто так вот возьму и отпущу? Чтоб ты там про нас понаписал… Щаззз! Мне, между прочим, двух жен кормить надо, понял? Если не трех… И чтоб тихо тут. (Включает связь с ЦУПом): Алло. Мы готовы.

ЦУП (сквозь треск помех): Точно? Надо же… Ну что ж… Раз готовы… Начинаем предстартовый отсчет. Тридцать…

Книга

Я сидел, аккуратно пристегнувшись, в кресле второго пилота. Вот-вот должны были дать финальный отчет. Как пелось в одной древней песне, final countdown. Говорят, в этот момент все космоходцы, даже имеющие за плечами богатейший опыт, волнуются. Может быть, несмотря на опыт, а может, даже и благодаря ему. Ведь они, в отличие от вашего покорного слуги (который, как вы понимаете, может разве что о чем-то этаком догадываться), прекрасно понимают, что может с ними случиться, если где-то что-то вдруг пойдет не так.

Однако, наш капитан Гагенсхайм был невозмутим как титановая скала. Невозмутим и уверен в своем великолепном корабле и в своей превосходной команде, маленькой, но сплоченной и работающей словно один человек. И даже когда какие-то мелкие неполадки, как это бывает время от времени у всех без исключения, все-таки возникли, подозрения об этом возникли у меня только тогда, когда предстартовый отсчет пошел по второму разу – настолько аккуратно и молниеносно они были ликвидированы.

Кроме того, капитан Гагенсхайм впоследствии, незадолго до обеда, показал себя еще и блестящим оратором. Я рискну предположить, что если он вдруг решит написать книгу, даже о что ни на есть самом скучном и затрапезном из своих полетов, эта книга моментально станет бестселлером. А ведь капитан рано или поздно выйдет на пенсию… Да, похоже, нашему брату-писателю следует готовиться к появлению серьезного конкурента!

Дневник кочегара

Я знал! Я всегда знал, что наш кэп – это О! Но сегодня он превзошел сам себя. Не знаю, что другие, а я половину фразеологических оборотов (это приблизительно так вот наш гость писулькин изъясняется) даже не понял – слушал только, раскрыв рот. Как музыку. Ибо это было да.

Кстати, не забыть бы гостя спросить, не конспектировал ли он за кэпом. А то такой кладезь пропадает… Ну и заодно – как там его звать-то вообще…

Заметки писателя

Посмотрел на Землю…

Нда. А планетка-то наша пообтрепалась за все эти годы. Ни фига не голубая. Серая она какая-то, с неоновыми рекламными проблесками… похоже на скатерть с пятнами от соусов. И какая-то удивительно вся невзрачная, как будто ею уже неоднократно пользовались и после использования стирали. В старой машинке и без отбеливателя. Даже предположить трудно, что там на самом деле можно жить, и очень даже весьма… Нда.

(Надо будет все это переписать покрасивше и еще что-нибудь про Непроглядную Черноту Космоса ввернуть. Чтобы не расслаблялись.)

Бортовой журнал

(Дата, 13:30)

Несмотря на пассажира и некоторые неполадки, старт произвели строго по расписанию.

После старта и выхода за пределы атмосферы планеты, я, для верности, еще раз провел инструктаж нашего пассажира, известного писателя Джонатана Смита-Заозерного, касательно правил техники безопасности и поведения на борту корабля. Смею надеяться, бесследно это не прошло. Капитан Гагенсхайм.

Письмо Бормана

Здравствуйте, дражайшая Елизавета Сергеевна. Несмотря на то, что мы с Вами расстались всего какие-то двадцать восемь часов назад прописью, я решил все-таки написать Вам это письмо, поелику не знаю, когда еще смогу раздобыть приличной почтовой бумаги и чернил.

Во первых строках сего письма спешу Вам с прискорбием сообщить, что старт нашего корабля, назначенный на час двадцать минут пополудни, паче чаяния состоялся. А я себя грешным делом тешил надеждами, что уж кого-кого, а нашу-то лохань дырявую не допустят к вылету, особливо сразу за новейшим, экстра-класса звездолетом.

Во вторых строках моего письма хочу поведать Вам о том, что надежды мои на какую-либо внештатную ситуацию, долженствующую сорвать наше отбытие в открытый космос, частично все-таки оправдались. Частично – потому что внештатная ситуация, иначе говоря, неисправность, возникла уже после финального, будь он трижды неладен, отсчета, а посему как наш доблестный капитан, так и наш так называемый Центр Управления Полетами (наши многоопытные космоходцы без особых церемоний кличут его попросту ЦУПом) решили не придавать этой внештатной ситуации особого значения и вообще не акцентировать на ней ничье внимание, ибо в случае предания сего вопиющего факта огласке головы могли полететь у всех, кто был хоть каким-то боком причастен к нашему умонелепному старту.

В третьих строках, неисправность состояла в следующем: кто-то – а вероятнее всего, отдельные сотрудники клининговых служб нашего космопорта – ухитрился забить одну из трех дюз стартовых двигателей – и чем бы Вы думали? Ни за что не отгадаете! Подпорченной мороженой говядиной! Вы можете себе такое представить? Хоть на миг? Если я правильно понял смысл беседы, что вел наш капитан с кем-то из представителей ЦУПа (наверняка одним из руководителей этой самой клининговой службы, будь она неладна – не могли затолкать в нас что-нибудь понадежнее!) на приглушенных тонах, уборщики просто не знали, что с этой говядиной делать, и решили припрятать ее до выяснения обстоятельств в левой дюзе нашего корабля. А знаете, почему? Потому что они тоже, как и я, были абсолютно уверены, что нашу лохань до капитального ремонта никто никуда не отправит, кроме как, разумеется, на свалку.

В остальных же строках я имею Вам сообщить, что, кроме своеобычного для такого корабля экипажа, а также лоцмана (которого взяли ввиду не всегда корректно работающего радара) и Вашего покорного слуги, на борту «Громовержца» (а именно под таким названием проходит по всем реестрам этот космический, с позволения сказать, корабль) находится, возможно, небезызвестный Вам писатель Джонатан Смит-Заозерный. По совести сказать, я не могу с уверенностью припомнить ни одной из его широко известных книг, однако знаю, что он сам напросился к нам на борт. И сам же теперь, между прочим, локти кусает. Ну да что с него взять – писатель, романтика, то, се, ну, в общем, Вы меня понимаете.

После второго – к несчастью, удачного – старта и выхода за пределы атмосферы капитан собрал нас всех, кроме лоцмана и штурмана, в кают-компании и учинил писателю нашему прежесточайший разнос. Мне, впрочем, показалось, что тот был даже доволен случившимся, он ведь наверняка собирается писать очередную книгу… Похоже, что мы все (и Ваш покорный слуга тоже) будем-таки увековечены, не в граните, так в бумаге или, на худой конец, в бинарном коде.

Далее, после капитанского разноса, у нас был обед, довольно посредственный, после которого практически ничего интересного не произошло. Я только сходил посмотреть на незаметно и неумолимо удаляющуюся Землю – и как бы я хотел оказаться в тот момент не на этом проклятом корабле, а рядом с Вами, бесценная Вы моя, Елизавета Сергеевна.

За сим откланиваюсь, Ваш любящий супруг, Игнат Борман.

(Дата, подпись)

Книга

Честно говоря, я даже жалею, что теперь на всех кораблях устанавливают гравиустановки, включая и те старые корабли, что изначально не были ими оснащены. Я согласен, это очень удобно: не нужно переучиваться под невесомость, долго к ней привыкать и потом, уже на Земле, еще дольше отвыкать, и курсы реабилитации космоходцев становятся не нужны. Но, все-таки, все-таки… Если бы мне предложили на выбор корабль с гравиустановкой и корабль без гравиустановки, я бы без колебаний выбрал второй. Но – таковы правила – сейчас кораблей, не оснащенных «гравами», не осталось совсем.

И еще я очень жалею, что мне сейчас катастрофически не хватает слов для того, чтобы описать картину, которую я увидел, когда мы отошли от Земли на уже довольно-таки приличное расстояние. Если вы никогда не были здесь, то вы и представить себе не можете, насколько Космос (я теперь, кажется, никогда не смогу больше писать это слово с маленькой буквы) огромен по сравнению с такой маленькой, такой – простите мне мою сентиментальность – беззащитной Землей. С нашей с вами общей Родиной. Она все наматывает и наматывает круги вокруг нашего, такого родного Солнца, что движется в Непроглядной Космической Черноте, среди других – таких же! и все-таки совсем других – далеких-далеких звезд.

Бортовой журнал

(Дата, время)

Полет происходит по намеченному графику. Непорядки не обнаружены. Чувствую себя удовлетворительно. Пилот Копытин.

Дневник кочегара

Да, а писатель-то наш какой-то, блин, малахольный. То ему не так, это ему не этак. Подбивал, идиот, после обеда гравитацию отрубить. Не, ну в натуре идиот полуумный же. Вот вынь да положь ему невесомость. А ничего, что все только что поели, кроме бедолаги Копытина, которому после того, что ему Гарик вкатил, до ужина жрать ни хрена не положено во избежание рецидива? Ему, видите ли, все равно, ему, видите ли, обед не пондравился!.. Ну так брал бы, блин, с собой. Его же честно пердупреждали, что это даже не Дом Писателей, я уже молчу про Архитекторов, которые себе столовку устроили – мама не горюй.

А кэп, межпрочим, нервничает. А я не люблю, когда кэп нервничает. Это всегда чревато. Писулькину этому что: он прилетит, сойдет – и все, гуляй, Вася, а мы? Нам-то потом еще с кэпом-то с нашим работать еще… и еще… и еще… С ним, конечно – а с кем же еще-то? Кэп – это же О! Ну, я это раньше говорил… Ну и что?! Надо будет – и еще раз повторю! Сколько будет надо, столько и повторю: наш кэп Гагенсхайм – это О! Всем кэпам кэп, корову вам в дюзло!

Тем более, что нервничает-то он не просто так. Мы ж у этого дхармаглота гребаного в кильватере пойдем. А он же новый, нелетанный, блин, еще ни разу, хрен его разберет, чем это нам грозит, а куда денешься?