Текст книги "Незабываемые встречи"

Автор книги: Иван Малютин

ПИСАТЕЛЬ-ЖИЗНЕЛЮБ

В 1918 году в Омске было организовано кооперативное учреждение «Центросибирь». Я служил там помощником заведующего книжным складом. Тогда открывали библиотеки по районам. Книг не хватало. Решено было командировать меня закупать книги по городам – вплоть до Самары.

В начале августа я приехал в Самару, остановился в номере гостиницы, а оттуда направился прямо в редакцию газеты «Средне-Волжского вестника» к редактору Краснослободскому. Он тоже был писатель и имел хорошие связи со всеми самарскими литераторами и заведующими книжных магазинов.

Я показал ему тетрадку моих стихов, вырезки из газет и письма Ф. Крюкова, В. Короленко и других. Мы познакомились.

– По случаю вашего приезда соберем сегодня всех наших писателей и устроим вечер в моей квартире.

Тут же были напечатаны на машинке пригласительные билеты.

Вечером в большом зале, за круглым столом, собралось человек пятнадцать. Между ними были: Н. А. Степной (Афиногенов) – отец драматурга, Я. М. Тисленко, А. С. Неверов, А. А. Смирнов (Треплев) и другие.

Первым на вечере выступил А. Неверов с чтением только что написанных им глав из романа «Гуси-лебеди». Н. Степной прочитал рассказ из жизни башкир. Я. Тисленко – несколько стихотворений. Дошла очередь до меня, Но я никогда не выступал и отказался читать. Тогда несколько моих стихотворений прочитал Александр Александрович Смирнов. После чтения стихи подвергли товарищескому разбору.

Пока я находился в Самаре, литераторы собирались пять раз. А. Неверов аккуратно посещал все «пятницы». Он засиживался до полуночи. И мы с ним всегда уходили последними. Идти было далеко, почти на другой конец города. На дорогу уходил добрый час, и для наших разговоров вполне хватало времени.

Улица города в эти часы была пустынна.

Александр Сергеевич, тепло и дружественно относившийся ко мне, как к самоучке, пробивающемуся к свету и знанию, больше всего говорил со мной о литературе. Нас сблизило еще одно обстоятельство – оба мы очень любили Короленко и переписывались с этим писателем.

А. С. Неверов беззаветно любил литературу, знал в совершенстве русский язык. Между нами иногда завязывался разговор об Ушинском, о Песталоцци. Он говорил о них страстно и горячо. Я рассказывал ему о своей скитальческой жизни, о мачехе, о чужой стороне, о плотах и баржах, о том, как революционная волна забросила меня в далекую Сибирь.

– У меня тоже жизнь складывалась очень тяжело, – говорил Александр Сергеевич и рассказывал: – Родился я в деревне Мелекесского уезда, очень любил крестьянскую работу, думал, что лучше ее и на свете нет. До 14 лет я жил у дедушки. Грамоте научился лет шести, затем поступил в церковно-приходскую школу. С 14 лет пошел в люди: работал мальчиком в чайной, в типографии, в магазине. Наконец, удалось устроиться в двухклассную учительскую школу, где и получил звание сельского учителя. В 1910 году был на педагогических курсах. В то время написал первый рассказ «Учитель Стройкин», напечатанный в «Русском богатстве»…

Я с большим интересом слушал Александра Сергеевича. Биография его была типичной для интеллигента-выходца из народа.

– Учительской работой я очень увлекался, так же как и литературной, – продолжал Неверов. – С 1915 года был мобилизован и служил в дружине. К этому времени я написал много мелких рассказов. Светлыми праздниками были для меня письма, получаемые от Короленко и Горького. Своими письмами они помогли моему литературному развитию. Владимир Галактионович не советовал мне перебираться в Москву, а предлагал больше учиться и работать над собой. Алексей Максимович писал, что верит в мои способности, и спрашивал, не нужно ли денег и книг, и все настаивал не лениться, а вдумываться в свои произведения, самому находить недостатки и переделывать, добиваться совершенства. Услышать похвалу от такого писателя много значило.

Александр Сергеевич был простой, чрезвычайно скромный, располагающий к себе, человек. Мы, в конце концов, так сблизились с ним, что, казалось, были выходцами из одной деревни и прожили многие годы вместе. В то время он писал интересные юмористические статейки и басни и печатал их в самарских газетах. Я собрал эти публикации, и из вырезок получалась тетрадка его выступлений в печати.

Много раз Александр Сергеевич приглашал меня к себе на квартиру, но уж очень далеко он жил, где-то около Самарки. Днем был занят по службе, а вечерами туда трудно было идти. Да и все свободное время у меня отнимали поиски и упаковка книг. Навестить А. Неверова мне так и не пришлось.

Великая Октябрьская социалистическая революция для А. Неверова имела колоссальное значение.

– Революция для нашего брата – клад, – говорил он, – время наше пришло, дождались. Пора и нам показать себя.

Сюжеты его произведений как бы обновились. В сказке «О трех сыновьях» он прославил завоевания русской революции, а в известных рассказах: «Марья-большевичка», «Голодовка», писатель, первый в нашей литературе, вывел передовую женщину деревни, активную участницу революционной стройки. Он сумел ярко показать, как в деревне под влиянием Октябрьской революции изменились старый быт, семья, труд, отдых, он верно подметил бурные ростки нового быта, новых взаимоотношений.

Короткие встречи в Самаре с Александром Сергеевичем показали, что он был большим жизнелюбом. Таким он запомнился мне как человек, таким он рисуется в моем представлении и по его произведениям.

В рассказе «Я хочу жить», писатель говорит:

«Я иду умирать не от скуки, не от старости и не оттого, что надоела мне жизнь. Я очень хочу жить. Я любовно обнимаю взглядом каждое облако, каждый кустик и все-таки иду умирать. Иду навстречу смерти спокойно и твердо. Я иду умирать оттого, что хочу жить. Хочу, чтобы жили, радовались Середка с Нюськой, жена и радовался весь наш нищий квартал, выгнанный «верхними» людьми на помойки.

И оттого, что я хочу жить, оттого, что нет иного пути сделать это проще и легче, – любовь моя к жизни ведет меня в бой…»

В этом отрывке ярче всего виден образ самого А. Неверова. Он часто говорил:

– Написать бы солнечную книгу! Налить ее радостью до краев и сказать всему человечеству: «Пей жаждущее!»

Преждевременная смерть оборвала жизнь писателя на 37 году жизни. Многое из того, что хотелось написать Александру Сергеевичу, осталось неосуществленным, но те книги, которые он подарил читателю, говорят о нем как о писателе-жизнелюбе.

ГУСЛЯР, ПОЭТ И ПИСАТЕЛЬ

Проходя по одной из улиц Самары в конце августа 1918 года, я заметил на доске объявлений огромную афишу. Крупными буквами было напечатано, что в театре имени Пушкина состоится вечер волжских песен, устроитель Скиталец.

Я заблаговременно достал билет поближе к сцене, чтобы как следует посмотреть на живого Скитальца. Я уже знал и любил стихи Степана Гавриловича. Стихотворения «Гусляр», «Кузнец», «Колокольчики-бубенчики звенят» и другие призывали к борьбе, очень нравились молодежи и волновали всех, особенно в 1905 году.

С 1905 года в издательствах «Донская речь», «Знание» и др. стали выходить сборники песен революционного содержания.

Горький, Скиталец и Шаляпин прозвучали в те годы, как настоящие буревестники.

Скиталец писал:

 
«Пусть лежит у вас на сердце тень,
Песнь моя не понравится вам,
Зазвенит она, словно кистень
По пустым головам.
           Я к вам явился возвестить,
           Жизнь казни вашей ждет.
           Жизнь хочет вам нещадно мстить,
           Она за мной идет!
Я вхожу во дворец к богачу
И ковры дорогие топчу,
Полны скуки, тоски и мольбы
Здесь живут сытой жизни рабы.
 

И вдруг такой редкий счастливый случай – увидеть самого автора. Я с нетерпением ждал восьми часов вечера. Стояло прекрасное «бабье лето». Волга густо пестрела лодками, оглашалась песнями и музыкой. Воздух был пропитан запахом яблок, которых в ту осень собрали много.

Бульвары и сады были переполнены гуляющей публикой. Никто не торопился в театр.

А мне хотелось поторопить время, но оно как будто остановилось.

Но вот, наконец, слушатели собрались в зале. Открыли занавес. На сцене появился Скиталец – мужчина богатырского сложения. Бросились в глаза крупные черты его лица и длинные откинутые назад волосы. Он был одет в черную бархатную блузу. Скиталец подошел к столу, покрытому зеленым сукном, на котором лежали его знаменитые гусли, и остановился.

Вышел конферансье и рассказал публике краткую биографию Степана Гавриловича. Мне представилось, как он мальчиком ходил с отцом по деревням и селам и пел песни на ярмарках под отцовские гусли. Сколько пришлось перенести ему всевозможных испытаний, нужды и горя! И вот, несмотря на все трудности, он стал известным писателем и артистом-гусляром.

– Скиталец сегодня расскажет, – говорил конферансье, – истории многих волжских песен и особенно остановится на песне «Из-за острова на стрежень».

Скиталец начал объяснять, откуда появилась эта песня, как создавалась она, дополнялась и исправлялась. И перед слушателями будто раскрылась родословная этой песни и то, как поют ее в народе. Затем Скиталец под звон гуслей исполнил ее.

Голос его – сильный и приятный, грудной и выразительный бас – был очень подходящим для исполнения народных песен, которые поэт хорошо знал и чувствовал.

…Вечер кончился поздно. Насмотрелся я на Скитальца вдоволь, но поговорить с ним в этот раз мне не пришлось.

На другой день появилась новая афиша о спектакле «Вольница» (инсценировка по повести «Огарки»), где роль певчего исполнит Скиталец. Во второй части вечера – литературное чтение. Рассказ «Казнь лейтенанта Шмидта» читает сам автор.

Я снова был в театре задолго до начала и одиноко прогуливался в фойе.

На мое счастье, появился еще один человек. Это был Скиталец. Мы познакомились.

– Вы меня не знаете, – заговорил я, – но я давно и хорошо знаю вас, а особенно с 1905 года, по вашим стихам и рассказам.

– Благодарю вас, – сказал он.

Я рассказал ему о себе и в заключение спросил Скитальца, как он живет.

– Я сейчас живу в Симбирске, – ответил он, – там у меня жена и 12-летний сын, а приехал сюда на два вечера, немножко подработать и проветриться…

– Самарские писатели дали мне поручение пригласить вас на вечер, мы собираемся каждую пятницу. Особенно просили А. Неверов и А. Смирнов. Смирнов говорил, что вспомнили бы минувшие дни, когда вы у него собирались с Шаляпиным и Горьким. Алексей Максимович еще квартировал когда-то у него…

– Очень благодарю, если будет возможность, то с удовольствием приду.

Я спросил Скитальца о программе вечера.

– Сегодня поставим пьесу, переделанную из моей повести «Огарки». В этой пьесе есть три действующих лица, которые живут в Самаре и придут смотреть, как их будут играть артисты, я вас познакомлю с ними. Это хорошие ребята: один механик большого завода, другие мастеровые.

Публика стала собираться, а мы все ходили и разговаривали.

Когда зашел разговор о гуслях, Скиталец повел меня на сцену. Там на большом столе, в футляре, лежали огромные гусли. Он вынул их, провел рукою по струнам и спросил:

– Хороши? А мне вот не особенно нравятся или не могу к ним привыкнуть. Не знаю, но старые гусли забыть не могу, с которыми чуть не весь свет объехал…

– А где они? – поинтересовался я.

– В берлинском музее, выпросили на память. Долго не отдавал, но все-таки уговорили… Мы, говорят, сделаем во много раз лучше старых. Ну, сделали. Работали самые лучшие немецкие мастера и во много раз дороже. Однако чего-то не хватает, словно души в них нет.

Мы опять пошли бродить по фойе, где уже собралась публика.

С одного дивана поднялся человек среднего роста в бархатной курточке в пестром цветном галстуке и цветных туфлях. Он подошел к Скитальцу и сказал:

– Здравствуй, Степан!

Это был герой его пьесы – механик, с которым Скиталец тотчас же познакомил меня. Очень худое землистого цвета лицо как бы говорило о том, что здоровье у этого человека подорвано.

Скитальца позвали на сцену. Мы с механиком остались одни. Он с первых же слов начал жаловаться на свое здоровье.

– С трудом пришел, – говорил он, – а не придти, Степан на меня обидится. Большие мы друзья с ним. Больше двадцати лет дружим. Еще вот столяр должен бы придти, да слесарь, все действующие лица из «Больницы» – бывшие «Огарки». Если вы интересуетесь Степаном, заходите завтра на квартиру, я вам многое расскажу.

Я записал его адрес. Дали первый звонок, и публика с шумом бросилась занимать места.

Пьесу смотрели с большим интересом. Рассказ «Казнь лейтенанта Шмидта» Скиталец прочитал замечательно, с каким-то особенным подъемом. Слова, произносимые им, были словно не слова, а раскаленные пули, которые летели в публику и пронзали сердца слушателей. Это было что-то невероятное. Казалось, звенели стекла в окнах. Было как-то страшно в эти минуты: все словно вновь переживали события минувших лет. Рассказ был прочитан на память. Это меня тоже очень удивило.

После спектакля, который кончился очень поздно, Скиталец подошел ко мне:

– Завтра утром зайдите ко мне на квартиру, поговорим, я вам кое-что подарю.

Но утром я его не застал. Он уехал ночью, вызванный телеграммой к больному сыну.

Из наших разговоров со Скитальцем я понял, как много вынес он глубоких впечатлений из рассказов своего отца, бывшего крепостного.

– Жизнь отца, – говорил Степан Гаврилович, – представлялась мне каким-то ужасным длинным «сквозь строем», свистом розог, плетей, палок, горьких обид и нескончаемых несчастий… И ненависть к прошлому осталась у меня на всю жизнь… Большое влияние в детстве оказала на меня бабушка, замечательная русская сказочница. Я вырос и входил в жизнь с неукротимой жаждой борьбы с пережитками прошлого и горячим стремлением к светлому будущему…

Скиталец рассказал, что встать на ноги ему помогли самарские гастроли Андреева-Бурлака и встречи с А. М. Горьким, особенно вторая встреча с Горьким имела решающее значение в жизни Скитальца.

– Друг, воспитатель, старший брат и вдохновитель, – говорил Скиталец о Горьком, хотя они были ровесники и одногодки.

Об этом периоде жизни Скиталец впоследствии писал в повести «Метеор», где вывел себя в образе Метеора, а Горького под именем писателя Заречного.

Горький стал литературным наставником Скитальца.

«Я живу на полном иждивении Горького, – писал Скиталец брату Аркадию 10 декабря 1900 года. – Под его влиянием я быстро развиваюсь, развертываюсь. Горький возится со мной, как с ребенком. Нянчится, учит меня, заставляет до бесконечности переделывать мои работы. Сам поправляет их, дает темы.

При таких хлопотах даже и бездарного человека можно выучить писательству, а я же не совсем бездарный. Он руководит моим чтением, я весь ушел в работу».

А Горький сообщал Миролюбову, что у него живет Скиталец, работает, как вол, не пьет.

«Хороший, серьезный, честный парень! Верю, что из него выйдет нечто, хотя и не крупное, может быть, но хорошее, цельное».

В 1900 году в журнале «Жизнь» появился рассказ «Октава». Это был выход Скитальца в большую литературу. В апреле 1901 года вместе с Горьким он был арестован по делу о приобретении мимеографа и заключен в Нижегородскую тюрьму.

Лучший период литературной деятельности Скитальца – 1905 год. В это время революционно-демократические мотивы особенно громко звучали в стихах и рассказах писателя. Росту Скитальца, как и многих других замечательных людей нашей страны, в сильной степени способствовало идейное влияние могучего Горького.

ПРИМЕР ИСКРЕННЕЙ ДРУЖБЫ

С Иваном Алексеевичем Белоусовым я познакомился через Спиридона Дмитриевича Дрожжина. Он наставительно говорил мне:

– Приедете в Москву, непременно побывайте у Ивана Алексеевича, передайте ему мой привет и познакомьтесь. Он человек интересный.

Как только приехали в Москву, мы с моей маленькой дочкой Тоней поехали разыскивать Соколиную улицу, где жил И. А. Белоусов. Небольшой сад с редкими деревьями, низкий одноэтажный дом. Помню длинную узенькую комнату, в которую нас провела женщина, а когда мы вошли в нее из коридора, нас встретил худенький, невысокого роста человек и отрекомендовался Белоусовым.

– А мы из Низовки, Дрожжин просил передать Вам привет…

– Проходите, проходите, пожалуйста.

Комната была заставлена книжными шкафами и от этого казалась еще уже и темнее. Она представляла какой-то коридор с одним окном, выходящим в сад. На стенках выше шкафов, висели портреты писателей. Под окном, в парадном углу, стоял письменный стол, а над ним – портреты Пушкина и Шевченко.

– Это мой скромный кабинет, – сказал он, усаживая нас на диван, – не богат, не велик, но зато никто тут не мешает заниматься, – и спросил: – Так вы сейчас из Низовки?

– Да, от Спиридона Дмитриевича.

– Ну, как он здравствует, старина? Давно мы с ним не видались.

Я рассказал о жизни и болезни Дрожжина, о творческих замыслах поэта.

Иван Алексеевич попросил подробнее рассказать, когда и где я познакомился с Дрожжиным, а также поведать о своем житье-бытье.

Потом Белоусов охотно исполнил мою просьбу и рассказал коротко о своей жизни.

– Родился и вырос я в Зарядье в семье бедного портного, – начал он. – Отец мой был полуграмотный человек. В доме у нас никогда не было ни одной книги и иметь их считалось излишним, а сочинять их – крайне предосудительным. Свой литературный путь я начал без всякой посторонней помощи. Отец, кроме «Полицейских ведомостей», которые выписывались тогда по приказу полиции, ничего не читал, но зато «Ведомости» он прочитывал очень добросовестно. Когда я начал разбирать печатное слово, отец заставил меня читать «Ведомости». Однажды я прочитал так: «Одинокая собака ищет комнату».

Отец остановил меня:

– Какая это у тебя собака ищет комнату? Дай-ка я прочитаю, – и прочитал: – «Одинокая особа ищет комнату».

Обучался я у дьячихи местного прихода, сначала по-церковно-славянски, а потом уже по-граждански.

В 1875 году я поступил в первое московское городское училище. В Зарядье была овощная лавка Леонова. С сыном его Максимом Леоновичем Леоновым я познакомился.

Максим Леонович – отец известного теперь беллетриста – в то время так же, как и я, только что начинал пробовать свои силы в литературе. Я часто встречался с ним.

А потом уже образовался кружок писателей «самоучек» из народа. Сколько имен проходит теперь в моей памяти! Слюзов, С. Т. Семенов, Савихин, Дерунов. Встречался с Трефолевым – автором песни о «камаринском мужике» и Раззореновым – автором песни «Не брани меня, родная», Пановым, Коринфским, Боборыкиным, Златовратским, Дрожжиным, Травиным, Шкулевым, Нечаевым и многими другими. Иван Алексеевич передохнул, улыбнулся и продолжал:

– Я к тому времени уже познакомился с Антоном Павловичем. Он только еще начинал литературную деятельность и подписывался Антоша Чехонте. Однажды я решил ему признаться в писании стихов. Чехов одобрил их. Помню, как это было дорого для меня. В то время я переводил «Кобзаря», Аду Негри и Бернса, печатался в детских журналах и издавал небольшие книжки для детей…

Белоусов слегка задумался, охваченный воспоминаниями, а потом неожиданно спросил у меня:

– Вы не знакомы с Телешовым? Непременно познакомьтесь. Он расскажет, как они гуляли на моей свадьбе. Много было тогда молодежи, танцевали почти до утра, и особенно Антон Павлович и Телешов.

Иван Алексеевич увлекся повествованием о молодости и с волнением рассказывал о своих замечательных знакомствах с выдающимися русскими писателями и деятелями культуры.

– Да, – продолжал он, – очень заметна была тогда богатырская фигура Гиляровского, во фраке и с георгиевской ленточкой в петлице. В то время я был уже знаком с Короленко, Львом Толстым и Горьким.

Он снова передохнул и предложил:

– Если будете проходить по Тверскому бульвару, то там в доме Герцена, в нижнем подвальном этаже во дворе есть клуб крестьянских писателей, заглядывайте туда. Там я состою на службе и когда дежурю, приходите, посмотрите кое-что. Вам тоже надо бы вступить в «Суриковский кружок».

– Иван Алексеевич, вы ведь тоже самоучка?

– Нет, я все-таки сравнительно грамотный, – он тепло улыбнулся, – кончил городское училище, и мне много легче писать, чем кому-либо, совсем не учившемуся в школе…

Я узнал, что первые стихи И. А. Белоусова были напечатаны в газете «Свет» в 1882 году, а в 1886 году вышел сборник его переводов. В конце 90-х годов он сотрудничал в детских журналах: «Детский отдых», «Детское чтение» и «Южная Россия». Потом он редактировал журнал «Утро». В 1902 году Белоусов издавал журнал «Путь», который в 1914 году закрылся. В нем участвовали Телешов, Бунин, Горький, Скиталец, Шмелев и другие. В 1915 году у поэта вышла книга стихов «Атава».

– За эти годы накопилось у меня много изданных книг, – он отворил один шкаф. В нем были запретный «Кобзарь» и много разных сборников: «Песни борьбы», «Сами сыграем», пьеса для школьного театра, «Песни о хлебе и труде», «Литературная Москва», «Ушедшая Москва», «Дорогие места» и другие. Потом куча журналов, в которых участвовал.

– Вот видите, сколько всего, а подарить нечего: все по одному экземпляру, ничего лишнего нет. Но это дело поправимое, я поищу в клубе, там кое-что есть, и пришлю вам в Ярославль.

Впоследствии он почти все свои книги переслал мне, оставив на них теплые и задушевные автографы.

В книге «Литературная Москва» (1928 г.) Иван Алексеевич поместил обо мне автобиографическую заметку. На сборнике стихотворений «Атава» написал стихи-автограф, которые очень любил Сергей Есенин.

 
Золотой иду дорожкой,
В золотом сиянье дня.
И деревья золотые
Сыплют листья на меня.
 
 
И тепло и грустно тихо,
Даль прозрачна и светла.
Но природа застывает,
Если б смерть такой была…
 

Почти каждый раз, бывая в Москве, я заходил на Тверской бульвар в дом Герцена, где помещался клуб крестьянских писателей, к Ивану Алексеевичу Белоусову и беседовал с ним. Дежурить ему приходилось три раза в неделю часов до 12 ночи, и он рад был моему посещению, угощал чаем и рассказывал о разных встречах и случаях из своей жизни.

…В клубе было много газет и журналов и хорошая библиотека. Я тогда уже состоял членом «Суриковского кружка», куда был принят по рекомендации Дрожжина и Белоусова.

Помню, как я прослушал в кружке доклад какого-то профессора «О каламбурах Пушкина». Все было очень интересно.

Меня поражала простота обращения членов кружка. Все сидели за большим столом, а профессор рассказывал…

Белоусов, Дрожжин и Коринфский были большими друзьями, но жили в разных местах. Коринфский в Ленинграде, Белоусов в Москве, а Спиридон Дрожжин в своей родной деревне Низовке. Долгие годы они переписывались, а иногда приезжали в Низовку или встречались в Москве.

Однажды С. Д. Дрожжин наметил коллективную поездку трех поэтов по Волге: от Низовки до Ярославля и ко мне в гости. Но они не могли сговориться, – то одному, то другому было некогда. Поездка так и не состоялась, а переписка продолжалась.

Помню, как-то спросил меня Иван Алексеевич.

– Какие поэты вам нравятся?

Я назвал имена поэтов, которые печатались в «Ниве», «Живописном обозрении» и «Севере».

– Но всех лучше, мне думается, Аполлон Коринфский, – сказал я.

– Да, вы правы.

Аполлон Коринфский считался в то время «королем поэтов».

– Я знаю его, – сказал Иван Алексеевич, – с 1889 года, когда ему еще было около 20 лет, когда он пришел ко мне познакомиться. Я тогда печатался в «Родине» и других журналах. Он волжанин, уроженец Симбирской губернии, у его отца там было небольшое именьице…

Белоусов рассказал, что Коринфский учился в Симбирской гимназии вместе с Владимиром Ильичей Лениным. После смерти отца он бросил гимназию и стал заниматься литературой. Вскоре женился, но неудачно, жена подбила его сделаться антрепренером. Это дело разорило его совсем. Он продал свое имение, которое пошло за долги.

В Москве Коринфский устроился в меблированных комнатах в Брюсовском переулке и стал сотрудничать в московских изданиях. Первое время он очень нуждался. Зимой его комната совсем не отапливалась, ему не хватало средств.

– Неудачник какой-то, – сказал Белоусов. – Пробившись года два в Москве, он уехал в Петербург. Потом мне хорошо запомнилась встреча с ним на похоронах Мамина-Сибиряка 4 ноября 1912 года: он прочитал над гробом писателя длинное стихотворение. Я помню из него только начальные строки:

 
С далеких гор угрюмого Урала,
Из глубины сибирских деревень
Он к нам пришел как рыцарь без забрала.
Избытком сил вся кровь его играла,
В груди его лежал талант-кремень…
 

И последние две выразительные строчки:

 
В грядущих поколеньях
Ты будешь жить, уральский самоцвет!
 

– А с Телешовым-то удалось познакомиться? – как-то неожиданно спросил Иван Алексеевич.

– Да, познакомился. Он еще книжечку подарил мне на память «Елка Митрича». Я порядочно книг купил у него в ларьке, между прочим Белинского в четырех томах. Николай Дмитриевич очень хвалил и советовал почаще читать его произведения.

– Это, по-моему, правильно, – заметил Белоусов, – я тоже люблю читать критиков, их отзывы о книгах. Да, кроме того, у меня есть замечательный друг – профессор Грузинский. Он много помог мне в понимании литературы.

И Иван Алексеевич увлекательно стал говорить о своем друге, Алексее Евгеньевиче Грузинском, который работал над архивом Л. Н. Толстого в Румянцевском музее.

– Он привозил иногда что-нибудь интересное, никому не известные варианты и главы из «Войны и мира», читал их, и это производило на слушателей сильное впечатление. Это был человек с прекрасным и чистым сердцем, желавшим всем только добра. Все окружающие любили и ценили его за душевную чистоту.

И мне казалось при каждом взгляде на Ивана Алексеевича, что он и сам похож на чистый, отшлифованный водою камешек из звенящего ручья, который берешь в руку, любуешься на него и не хочется расставаться с ним.

Лучшей характеристики для Ивана Алексеевича дать нельзя, чем она дана А. Е. Грузинским в последнем письме к писателю:

«Дорогой мой, милый старый друг, Иван Алексеевич. Слышу, что опять тебе стало нехорошо. И тоскую по тебе, и защемило мое тоже нездоровое сердце. Годы наши с тобой немалые и ненадежные, кто знает, когда и как придется опять свидеться после последней нашей встречи 10 декабря у тебя.

И мне захотелось написать тебе то, что сейчас мне думается и чем полна душа.

Мы с тобой водили дружбу очень долго, пожалуй, около 40 лет, сколько именно, я сейчас не помню, да оно и неважно, важно то, как далеко я ни углубляюсь в прошлое, я не помню времени, когда мы не были знакомы и дружны.

Конечно, было оно, такое время, когда-то, но, повторяю, я забыл его, а во весь длинный ряд годов, с тех пор, как я начал жить здоровым и крепким молодым человеком и до сего дня, в моей душе твой милый образ стоит как близкий и радушный и дружественный. И мне хочется сказать тебе, что за все время я не помню не только поры, не помню ни одного дня, когда бы между нами прошла тень ссоры или неудовольствия. Для меня эти 30—40 лет дружбы с тобой полны ласкового света и тепла.

И за эту безоблачность, которая не так уже часто бывает в жизни, мне хочется сказать тебе спасибо и ото всей души поцеловать.

Вот несколько слов, которые меня потянуло написать тебе, милый друг.

Я знаю, что ты не сомневаешься в моем искреннем отношении, но надеюсь, что мой дружеский порыв, родившийся прямо из сердца, найдет созвучный отклик в твоей душе. Желаю тебе, милый друг, найти еще сил для борьбы с твоим недугом. Обнимаю тебя по-братски.

Твой Ал. Грузинский».

Утром, в день похорон Белоусова, с профессором Грузинским сделался тяжелый сердечный припадок, а через две недели, 22 января, не стало и его.

Так, один за другим ушли два друга из жизни, оставив после себя светлую память и пример глубокой искренней дружбы…