Текст книги "Граф Калиостро"

Автор книги: Иван Лукаш

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 6 страниц)

   – Прекрасную? – от шеи на щеки, на виски государыни проступили красные пятна. Ее приятное лицо постарело:

   – Оставьте дипломатические формалитеты... Я вижю, вам пришлась по нрав сей заезжая девка.

   – Государыня, государыня! – смуглые ладони Ланского растерянно затеребили серебряные пуговки сиреневого камзола.

   – Причины нет слюшать о ваших петербургских амурах.

   – Ваше Величество!

   – Я знаю мое величество! У меня не в обычае насильно держать кого при себе. Вы вольны, Александр Дмитриевич, в своем сердце.

   – Государыня, но вы не хотите слушать меня. Смуглое лицо Ланского посерело. Он так сильно ударил себя в грудь кулаком, что перстень плеснул вишневыми огнями.

   Екатерина медленно шла к павильону. Коготки господ Сира и Тома выстукивали на паркете легкую барабанную дробь.

   – Ступайте, сударь, на амурные ваши прогулки в столица. В Сарском Село вас боле не ждут...

   Ланской растерянно смотрел вслед императрице. Потом его лицо осветилось улыбкой.

   – Астрея, ревнуешь, – Астрея?..

   А вечером, когда в полукруглых окнах дворца замерцали многие свечи, в павильон молодого генерала пробралась мимо оранжерей Марья Саввишна Перекусихина. В желтом шелковом душегрее, в черном корсаже полоской, востроносая, тощая, походила камер-фрау Перекусихина на осу.

   Ланской лежал на канапе к стене лицом. Марья Саввишна подергала генеральс-адъютанта за белую косицу, обвитую черным гро-греном.

   – Ай, хорош молодец, начудесил, – зажужжала Перекусихина, подбоченясь. – Было бы молчать о вечерашних авантюрах твоих, кто за язык-то потянул.

   – Государыне моей я не лжец, – хмуро ответил Ланской. – Что вам надобно?

   – Пожалуй на половину Ее Величества. Там узнаешь...

   В спальне императрицы на шифоньере горит свеча. Екатерина, поджав ноги, сидит на смятых пуховиках. Один парчовый башмак упал, другой еще держится на кончиках пальцев.

   Камер-фрау легонько втолкнула Ланского.

   – Вы? – государыня разжала руки с колен. Кончиком ноги, не глядя, поискала под постелью упавший башмак. В ночных одеждах казалась она пышнее, величественнее и старше, чем утром.

   – Тут вам вольный абшид, отставка, чины, деревни – ее продолговатые пальцы пошуршали в бумагах на шифоньере. – Вот, возьмите... Благодарствую, что были мне другом. Понимаю: я стара, вы молоды. Идите... Ничего.

   Последнее слово она выговорила – "нишево".

   – Вы вольны меня удалять, государыня, – поклонился Ланской. – Но чинов и деревень мне не надобно... Гоните, когда не верите. Все едино, без тебя не жить... Люблю, не лгал, никогда не солгу, люблю тебя, царица славная, великая, светлая.

   И пал на колени, сильно охватил ее ноги. Государыня испуганно долго смотрела в его пылающие глаза. И вдруг коротко рассмеялась.

   – Любишь, не врешь... по глазам вижю: любишь... Я, старая баба, – я тебя ко всему свету ревную. Встань.

   Государыня так быстро ходила с Ланским по спальне, что ее белые одежды, раздуваясь, обдавали генерала свежестью.

   – Говори, Александр, точно хороша Санта-Кроче?

   – Хороша, государыня, не солгу. Но не о ней речь – а о Фениксе.

   – Лысый бес? Накаверзничав с моими масонами, он удерет. – Калиостро пустое.

   – Нет, государыня... Как он взглянул на меня, я тотчас... Страшные глаза... Я мигом руку от него вырвал, карету погнал... Испугал меня сей кавалер... И всю ночь он мне виделся, смотрит из тьмы: "Ланской, хочешь золота?" И я думаю, государыня, что...

   Генеральс-адъютант покосился на темное окно, где от дуновения сквозняка стлался желтым копьем огонь одинокой свечи.

   – Что кавалер Калиостро – черт.

   – Черт?.. Тише. – Суевер, и меня напугал... Пустой вздор. Точно ли Калиостро – черт, я не ведаю, а что он дерзостный шарлатан, шут полосатый, мартышка, то ведомо всем.

   – Выгони его из Империи. Страшные глаза... Чую, для зла прибыл сей кавалер. Выгони.

   – Нет, хочу подождать, что он тут накуролесит, выслать успею. Не с такими боролась. Маркиз Пугачев чем не черт? А коли Калиостро – подлинно господин сатана, тем виктория над ним будет славнее.

   – Бесстрашная ты...

   – Вижю, Калиостро тебя попусту затревожил, – оставь. А я полагал, от робости ты невесть что плетешь, отойти думаешь, а сказать боишься. Вот и лжешь.

   – Не могу лгать тебе. Ровно Нарцисс, я увидел себя в твоих глазах. Я от любви к тебе умру... Думаешь, не брезговал я прозвищем фаворита, думаешь, не шептались о сем в кумпаниях... Честью отцовой клянусь, не переступил бы порога опочивальни твоей, ежели б...

   – Что, милий? – на ее круглом подбородке разбежались приятные морщинки, лукавая звездочка.

   – Ежели б не судил так Бог. Сударушка, лебедь, воистину взяла ты сердце мое. Чудесна моя судьба: кавалергардский офицер полюбил императрицу всероссийскую... И не стыжусь, не стыжусь, что округ нынче шепчут – Ланской в случае, Ланской фаворит...

   Они сидели в одних креслах. Государыня приблизила к Ланскому потемневшие глаза и улыбнулась странной жалобной улыбкой.

   – Фавориты, фавориты. Точно. Много их было... Слюшай, вот скажу... Девчонкой привезла мать в Россию. Принцесса Катрин, дочь прусского полковника, я был тогда худенькой, неуклюжей девчонкой Фикэ, нищенка при дворе Елисавет. Но от натуры имел девчонка Фикэ ум смелий, смешливый. Была я философ о шестнадцать лет. А Петр Федорович, покойный император, ту худенькую девчонка Фикэ по плечам, глиняной трубкой, с огнем, по плечам... Видит Бог!..

   Екатерина встрепенулась, дрогнула, прижалась к Ланскому.

   – Катя, Катя...

   – Там на окне бабочка у свечи, бьется... Видит Бог, в крови императора Петра Федоровича неповинна. В блудах грешна, во лжах, в сердце жестком, а в крови Петра Федоровича, видит Бог. Никогда не была жадной до человеческой кровь. Алексей Орлов, рубец у него, во всю щеку, Алешка, пьяный, императора прикончил... Свершилось. La revolution... В ногах вонючие царедворцы ползали, руки обуглили поцелуями – псы. А мне тогда больше всего на белый конь, – Бриллиантом его звали, – на белом конь пред гвардейскими полками гарцевать желалось. Богиня в Преображенском мундире, лавровый венок... Но вскоре Фикэ понял, или быть ей императрицей, или придушат ее в дворцовых чуланах: императору Петру Третьему изменили, изменят императрице Екатерине Второй... Да, я лестью, я приятством взяла. Я, Александр, по рукам пошла. Любой гвардейский солдат, мой сподвижник в петербургской гистории, мог тогда изъявить на меня права... И пошла Фикэ по рукам...

   Государыня привстала:

   – Я властна требовать молчания от россиян современников, но что скажет потомство?.. Ведаю, найдутся средь потомков бесстыжие, которые поглумятся вволю над принцессой Фикэ, забыв императрицу Екатерин.

   И жалобно, тоненько засмеялась закрыв руками лицо. Ланской пробовал отвести ее пальцы.

   – Нишево, нишево... Нашлись у Фикэ и друзья. Князь Потемкин – отвага ума, Григорий Орлов – мягкое благородство, а я между ними – курц-галопом, курц-галопом.

   Екатерина тряхнула головой, утерла глаза.

   – Нишево, я не плачу... Курц-галопом, – отчего все дела мои, самой великой важности, стали принимать мягкое изящество... Дурно токмо одно, у твоей государыня было и осталось бабье сердце. Ведь я немка. А немки до старости мечтают о своем человеке. Понимаешь – mein Mann... ]Мой человек (нем.)[ Но судьба дала мне великую державу, войны, устроение народов и много, много Manner...]Мужчины (нем.)[ Екатерина высморкалась, гибко встала.

   – А, черт, разревелась. От таких расстройств у меня подымается желудочный ураган. А государям надобно свежая голова и хороший желудок.

   Ланской по-детски рассмеялся.

   – Вот ты смеешься. А понял ли ты, кроткий душа, почто должна была льстить, приятствовать, покупать похвалы продажных перьев Европы? Глупцы скажут: Екатерина вздорно тщеславна. Глупцы не поймут никогда, что северная монархия Immortelle Ekatherine II, как зовут ее нынче философы, заботилась токмо, чтобы все забыли в императрице российской немецкую, худенькую девчонка Катрин, ту принцессу Фикэ, который ходил по рукам...

   Ланской склонил голову к ладоням государыни:

   – Не будь ты царицей, твой трон и так воздвигся бы в сердцах.

   – Мои пииты льстят краше... Идем, мой друг, ужинать.

   Уже за полночь, Марья Саввишна меняла свечи. Императрица и генеральс-адъютант сидели, склонясь над столом, тесно прижав друг к другу головы. Они рассматривали любимые Ланским продолговатые римские камеи, – фиолетово-прозрачные, если смотреть их на свет, – резанную на камне головку Junius Bratus и Младого Ахиллеса.

   Когда Перекусихина ставила канделябр, Екатерина вскинула голову, весело улыбнулась:

   – Не сердись, Саввишна, ступай... Твой Катрин всегда быль явной дура.

КАЛИОСТРОВЫ ШУТКИ

Вертится свет, а для чего он так –

Не ведают того ни умный, ни дурак.

Фонвизин

   Граф Феникс роговой палочкой чистит крепкие ногти.

   Бакалавру противно, что граф чистит их тут же, за кушаньями, и что короткие его пальцы лоснятся от сала: граф обсасывал крыло рябчика. Теперь на его тарелке горка оранжевой кожуры. Апельсинные косточки граф выплевывает в горсть. Его белая салфетка, повязанная на затылке ослиными ушами, залита соусом. Граф ест неряшливо, чавкает, ковыряет мизинцем в глубине рта. Его лысый лоб от удовольствия в поту.

   Сунув роговую палочку в карманчик камзола, граф стал прихлебывать горячий кофе. Он прищурил один глаз на Елагина, над другим, – круглым и строгим, – ерошится черная бровь.

   – Вы спрашиваете, сколько мне лет, – граф, выпятив нижнюю губу, шумно глотнул, поперхнулся. Неспешно утер маслянистый пухлый рот, оставив на салфетке коричневые пятна.

   – Уважая ваше гостеприимство, рыцарь и брат, я могу вам открыться: жизни моей 5557 лет.

   – 5557? Быть не может! – Елагин всплеснул руками. Кривцов от стыда кашлянул: до чего дерзко врет этот неряшливый итальянец с блестящими, как у рака, глазами.

   – Несносный лжец, подумали вы, – я вижу по лицам, – граф сорвал салфетку, отшвырнул, злобно приподнялась верхняя губа, обнажив мелкие зубы. – А я подтверждаю: кавалер Калиостро живет на земле 5557 лет, а может быть, больше...

   – Граф, простите, но не могу вам поверить, – канцлер с досадой отодвинул тарелку.

   Калиостро побледнел. Черные глаза запылали.

   – Не верьте, снова вас убеждать, мало вам явных знамений?.. Калиостро, Калиостро, ты бродишь по странам слепых, среди народов глухих... Весь мир будет твой, а они, маловеры, скажут: Калиостро – плут, Калиостро – обманщик.

   – Остановитесь, граф, вам не говорят таких позорных слов, – твердо сказал Елагин. – Но согласитесь, 5557 – подобных сроков человеческой жизни не обнимает мой бедный, темный ум.

   – Но вы забыли, что я владею камнем мудрости, что я победил смерть. Даже для глупых старух, даже для расслабленных сластолюбцев имею я рецепты вечной молодости и долгой жизни: каждые пятьдесят лет, в майское новолуние, поститься два месяца, питаться только чистым воздухом и чистой водой, пускать кровь, принимать Materiae primae, втирать мои египетские помады Robantia, Stimulantia и масло премудрости.

   – Целая аптека, – сказал Елагин по-русски, подмигнув бакалавру.

   – Да, наконец, вы забыли имя мое. Не подумали, что означает имя, принятое мною, – Феникс, Феникс...

   – Феникс? – встрепенулся Кривцов, – Феникс, из пепла вечно рождаемый?

   – Вы правы, молодой кавалер... О, сколько стран, народов, веков, имен прошли и пройдут в глазах моих.

   – Да кто же вы, откройтесь? – Елагин внимательно посмотрел на графа.

   – О, только Джузуппе Калиостро, бродячий итальянец... – Глаза графа блеснули под полуопущенными веками, как дальние молнии. – Или не видите вы, кто перед вами?

   – Вы, вы, может быть... Вы – Агасферус? – неуверенно спросил канцлер.

   – Агасферус? Не знаю такого. Я – Феникс... Помню, когда я впервые был в Санкт-Петербурге...

   – Как, вы уже были у нас? – удивились и канцлер и секретарь.

   – Конечно, в 1762 году, когда ваша belle-femme ]красавица (фр.)[, верхом на гвардейском солдате прискакала на трон. Кстати, кланяйтесь от меня новому фавориту, Ланскому.

   – Не извольте, сударь, отзываться так фривольно о государыне нашей, – сухо проворчал канцлер. – А вас в памятные те дни я в столице не видывал.

   – Меня тогда звали граф Сен-Жермен.

   – Позвольте, тот тощий седенький французик, темный приятель Орловых, всех уверявший, что владеет философским камнем и жизненным эликсиром?.. Точно, он был тогда в столице, но у него с вами никакого сходства.

   – А между тем, граф Сен-Жермен – я!

   При этих словах Калиостро порылся в заднем кармане кафтана, вытянул нечистый шелковый платок, печатку, затрепанные листки, червонец, и, наконец, тяжелую, окованную золотом табакерку.

   – Угощайтесь, – протянул он табакерку Елагину.

   Канцлер взял понюшку, смеясь.

   – Этак вы скажете, что были и Казановой, тоже приезжавшим сюда...

   – Джиакомо Казанова? – Да, это был я.

   – Как? Тот старый, вонючий итальянец, коричневый, как выжатый лимон, – побойтесь, граф, Бога, – я отлично помню Казанову: в пыльных чулках, в поношенном дорожном кафтане, трактирный болтун, от которого несло дешевым вином и дешевыми гостиницами, где веселых девок торгуют за наш алтын – безбожно так шутить, граф.

   – А между тем, я жив и в Казанове – задумчиво сказал Калиостро. Оперев голову на пухлые кулаки, он повел глазами на окно. И вдруг, гневно багровея, засопел, фыркнул.

   – Калиострова ложь, застольная болтовня, – я вижу, так думают мои кавалеры и рыцари. А то, что явилось вам тут, в моем волшебном алмазе, тоже Калиостровы шутки? Перстень блеснул влажным огнем.

   – Нет, то не шутки, – холодно сказал Елагин, жмурясь от блеска бриллианта. – Но имена, названные нам в ложе Гигея, отнюдь не понятны. Что означает Ма-Ро-Бо?.. ероглиф невразумительный, китайская надпись, – прочтите ее.

   – О, нет. Читайте сами. Все имена в имени Феникс... читайте сами, сами.

   Граф встал с гневом, быстро зашагал по многооконной зале. А на пороге пробормотал под нос, покусывая губы.

   – Прочесть им имена... О, если бы я мог... Если б их знать...

   После обеда канцлер и секретарь, без графа, курили по трубке крепкого кнастера в диванной, что окнами на Неву.

   – Разгневался гость наш, – ворчал уже по-русски Елагин из облака табачного дыма. – Имажинирует изрядные небылицы, такую ермолафию развел, каково, брат: выходит, вначале бе сей кавалер Калиостр, да он же и в конце. Альфа и Омега.

   – Кощунник он, – нахмурился Кривцов. – А может...

   – Что может? Не тяни... – нахмурился и канцлер.

   – Сам, сударь, не ведаю. То видится он мне шушигой, обманщиком, шпыней иностранным, коего в три шеи отседова гнать надобно... А то...

   – Ну?

   – А то явно мне, что ужасный маг сей человек, камень мудрости разумеющий. И что нарочно над нами он потешается, глаза нам отводит.

   – Отводит? – Елагин мягко рассмеялся. – И точно: приметил ли, как лики его меняются? То впрямь свиное рыло, то огнь быстрый, бледный. Вовсе иные люди в нем заключены. Уповательно, он маг.

   – Маг, – печально и твердо повторил Кривцов.

   А потом, отмахнув рукою табачный дым, спросил с робостью:

   – Сударь, почто же госпожа графиня за стол к вам не жалует?

   – А видишь ли, батюшка, сказывал граф, что неможется ей и что выходить к нам не будет.

   Они оба умолкли, выдыхая клубы дыма... Не в пример графу Фениксу, не ложатся они отдохнуть после обеда. Да и ночи Кривцова бессонны. Похудело его лицо. Глаза ввалились, стали большими, печальными, теперь он не убирает в букли рыжих волос. С вечера до рассвета проводит бакалавр время свое в подвале, в подземной алхимической лаборатории канцлера, где окна забиты наглухо досками.

   А в каморку к себе выбирается уже на заре. Ложится на жесткий диван, каждый раз задевая головой гравюру "Похищение Европы", которая описывает на шпалере дугу. Бакалавр вовсе забросил часы и скрипки. На коричневых грифах пушистая серая пыль, как проведешь обшлагом по столу, – останутся темные дорожки.

   Только флажолета не забыл бакалавр. И в безмолвии раннего утра, в чутком сумраке мертвого дома, насвистывает он, пугаясь пробудить кого-либо, журчащие легкие песенки. А их льющийся звук похож на жалобный зов.

   Намедни, когда увлекся он так мелодией своей, ему послышался шелест быстрых шагов. Выглянул из покоя, а наверху лестницы, в стеклянном фонаре, где уже зарделась зарей мраморная лысина Сократа, повиделось меж пламенных оконниц озаренное облако, – белая Санта-Кроче, Феличиани. И тотчас исчезла.

   – Подай мне очки, да и к делу, – перебил тут Елагин мечтательные мысли бакалавра.

   Кривцов с благоговейной робостью входит в кабинет канцлера, в бедную и чистую келью высокого покровителя. Он не забывает, еще на пороге, перекреститься на белое Распятие и на маленький, совсем темный образок, медный венчик которого поблескивает над зеленой выцвелой ширмой в головах канцлерской постели...

   В кабинете тонко пахнет книжной пылью и ладаном: запахом чистой старости.

   Елагин пишет и читает, стоя у окна, за обтертой конторкой. В роговых очках, сильно увеличивающих глаза, он становится сморщеннее и точно бы меньше ростом. За светлыми стеклами углубленные глаза канцлера, как прозрачно-зеленые чистые воды лесных озер.

   Помусолив палец, Елагин перекинул листы книги, лежащей на конторке.

   – Прошлую середу мы на чем остановились?

   – На двунадесятом элементе состава камени философского, на Меркурии сиречь, – отвечает Кривцов, разглаживая на столе шершавую бумагу, уже исписанную кругом значками, треугольниками, змейками и прочими фигурами алхимических формул. Расщепив на пальце гусиное перо – "ладно ли будет писать?" – бакалавр сказал:

   – Я, сударь, готов.

   – Тогда пиши, душа моя, покудова сердитый граф почивает... В химической псалтире Феофраста Парацельса показано: "Философский камень составлен из Серы и Меркурия. Меркурий суть семя женское всех металлов, имеет знак луны".

   Перо заскрипело, голос старческий тихо диктует:

   – "Сера суть мужское семя металлов, имеет знак солнца".

   От алхимических формул Парацельса добрались до книги еврея Абрагама, до разбора магических надписей Николая Фламеля Аш Мезереф на портале парижскаго собора Notre Dame.

   Кривцов вслушивается в тишину. Над самой головой, над плафоном "Торжество Справедливости", который кажется снизу желтовато-розовым пятном, ему слышны чьи-то шаги. Точно пугливые нестройные струны отзываются в сердце: "Феличиани там, наверху, ходит в покоях".

   Елагин быстро перелистывает "Ключ Соломонов" и "Каббалу".

   – Еще запиши для графа: в книге еврея Абрагама рецептура философского камени обозначена тако: "Зеленый Лев. Змея. Молоко Девы"... Постой, батюшка, а в тигелях вы до чего доварились?

   Бакалавр смахивает ресницами. Его бледное лицо с померкшими синими глазами розовеет смущенно:

   – О чем, сударь, изволите спрашивать?

   – Спрашиваю, далеко ли в подвале дело зашло, – доварились до чего, али посуду токмо бьете?

   – Доварились, сударь: в семи ретортах зеленое кипит, в семи – серое. И с бурлением. А нынче в ночь господин Калиостр все что-то в медной ступке толок. Ажио вспотел. Ворчит с сердцем. Толок, толок, да и бросил. Сызнова толочи стал.

   – Ну, ну. Нынче я сам к вам буду... Может, и сии реторты бурлящие – тоже Калиостровы шутки, однако пиши:

    "А сам философский камень, видом гибкий, красный, пахнет морской солью и по свидетельству господина Прелати Алхимика, – хрупкий".

   Кривцов обмакнул в чернильницу перо, глянул на серый лист и дрогнул.

   Под словами "А сам философский камень" его же рукой в строку раз десять написано: "Феличиани, Феличиани, Феличиани"...

   – Ахти, беда.

   – Что еще?

   – Да чернильных шлепков на лист нагвоздал, уж я табличку сию зачеркну, а вы, сударь, Абрагамово означение – извольте не гневаться – повторите.

   – Экая ты, брат, неловкая попадья... Ну вновь пиши. "Ходит, ходит Феличиани", – заскрипел пером бакалавр. До ночи слышен в кабинете диктующий старческий голос, скрипит перо и шелестят бумаги. Дворецкий Африкан, белый, в пушистой седине, моргая белыми ресницами, как ослепшая птица, неслышно войдет и легонько стукнет огнивом, высекая огонь над высокой жирандолью.

   – Глаза себе, о сударь мой, слепите, – скажет древний дворецкий, низко кланяясь сухопарой канцелярской спине.

   – Поди, дед, поди: тебе на боковую пора.

   И уже потрескивают нагоревшие свечи, а в окне, за темными пустотами Невы, мигает тусклый фонарь над корабельной дамбой, когда застучат на лестнице красные каблуки графа Феникса.

   Со сна граф кашляет и говорит хрипло. Всклокочена лысая голова, черными вихрями стоят волосы по краям лба, лицо одутловато и заспанно. Точно в римскую тогу, кутается граф в свой черный китайчатый балахон, прожженный бурыми пятнами алхимических жидкостей. Его желтый с красными запятыми чулок полуспущен. Сидя в креслах, он качает стоптанной туфлей, поеживает плечами и сердито зевает со звуком сиплым, собачьим.

   – Исполнено ли задание мое?

   – Прошу обождать, граф, – канцлер подымает очки на лоб. – Мой секретарь по случайности плеснул чернилами на лист, вам нужный.

   Но Кривцов уже подает графу исписанные листы. Калиостро близоруко подносит их к глазам:

   – Однако французские обозначения тут неразборчивы, – говорит он, шевеля густыми бровями так строго, что бакалавр тревожится: "А ну как приметит имя ее под сими мараньями?"

   Но граф только фыркает и спешно свертывает листы в трубку.

   – В подвал, signore, в подвал!

ГОСПОЖА ИЗ ДОРОЖНОГО СУНДУКА

Различные шутки, загадки, древние

агюфогсмы и Епиктитово нравоучение.

Заголовок в письмовнике Курганова

   Багровеют угли под навесом кузнечного горна. Закоптели балки над неугасаемой свечой, пирамидой желтого воска, какую ставят на сорокауст в церквах, в поминовенье усопших.

   В багровом сумраке поблескивают на дощатом столе стеклянные реторты в трехногих таганах. Пыточным колесом тычется из угла диск неуклюжей электрической машины. Колбы, причудливые щипцы, медные стопки расставлены на полках. Алхимический кабинет канцлера похож на аптеку и на подземную тюрьму. Металлически-кисло пахнут составы, тихо кипящие на огне. Воздух сухой и душный.

   Бакалавр, повесив на крюк кафтан, засучив рукава рубахи, налегает крепко на поддувало.

   Загудело. Струя огня пробежала по углям. Блеснули выпуклые бока склянок. Красновато озаренное лицо Елагина, – лоб собран в морщины, в багровых отблесках круги очков, – склонилось из тьмы к волшебным составам.

   – Кипят... – шепчет канцлер торжественно.

   В отсветах огня и скуластое лицо Калиостро, глаза сощурены в косые щелины. Отсвечивают волоски на пухлых руках. Перстень мага горит тяжко и сильно, как красный глаз зверя...

   – Кавалер и брат, – шепчет Елагин. – Почему ты, показавший нам в один миг столько золота, добываешь его теперь в столь многих трудах?

   – Для того, мой рыцарь, чтобы и вас научить тайне деланья золота... Однако сегодня я зван на куртаг к князю Потемкину – пора начинать... Но, мой рыцарь, – для троих тут тесно.

   – Иду, иду... Да благословит Великий Строитель Вселенной труд искателя философского камня...

   – Аминь. Прощайте, рыцарь, до утра...

   Кривцов остается с магом с глазу на глаз. В душном подвале они еще не сказали друг другу ни слова. Великий маг, чудной кавалер в китайчатом черном халате, ставит сорокаустную свечу на стол. В ее неверном свете выступает пасмурное лицо мага, полузакрыты его глаза. Молча посапывая, он пересыпает, взвешивает на аптекарских весах, мешает многие свои порошки, от которых разливается в сухом воздуха сладковатый и горький запах корицы, миндаля и вербены. Тяжелеет голова бакалавра.

   Плавно колышатся черные рукава Калиострова балахона. Маг щелкает табакеркой, чихает, фыркая по-кошачьи, пишет свинцовым карандашом, толчет. Звякают медные гирьки весов. Маг бормочет невнятно, маг заклинает...

   От плавного колыхания его черных крыл мелькают в глазах бакалавра огненные змейки, Саламандры... "Саламандры, саламандры", – жмурится бакалавр.

   – Огня! – сипло командуете маг. – Сильнее, огня!

   Его багровое лицо склонилось над тигелем. Бурлят и брызгают кипящие составы. Из узких горлышек выкидывает пар.

   – Довольно, я буду сливать.

   Калиостро ловко подхватывает склянки с таганов, переносит на стол, он сливает все в горло большой колбы, кипящий сплав пронзительно визжит...

   Грохнул вдруг выстрел, сверкнул огонь, маг сгинул в черном дыме.

   – Лопнула! – Опаленное лицо Калиостро вынырнуло из дыма. – Это ты, ты!

   Пылающие глаза метнулись на бакалавра, тот обмер. Но взгляд мага, скользнув, уставился в угол, где громоздится электрическая машина:

   – Ты всегда, всегда мне мешаешь! – Калиостро затопал ногами, схватил скляницу, размахнулся, швырнул.

   Гулко загремело. Бакалавр, трясясь, повис на поддувале.

   Горшки, колбы, весы – со свистом ринулись в угол, стекла лопаются, звенят, как фейерверочные ракеты...

   От бомбардировки Калиостро устал. Сопит, отирает рукавом лысину:

   – Но я добуду, добьюсь тебя... Где записки?.. Элемент – С, элемент – М, зеленый Лев, Дева, Змей... Поддержать огонь на всю ночь! А я спешу, я зван к князю... Я вскоре вернусь.

   И, подхватив полы халата, граф ныряет в подвальную Дверку.

   – Убег? – Кривцов растерянно огляделся.

   В щелине ставни пронесся голубоватый свет, страшно озарил ему лицо. Ударил громовый раскат.

   – Свят – свят – свят. Да ефто Божий гром, а я невесть что подумал... Чтобы я тут один пребывал, да пропади оно пропадом!

   Крестясь, он шмыгнул из подвала, побежал темной ротондой. Стекла фонарика на верхней площадке охватило голубым заревом, в его трепете сверкнул мраморный лоб Сократа, ухнуло все в черную тьму. Порыв ветра отбросил дверь в парк – прихлынула шумящая теплая тьма. Бакалавр залюбовался грозой, вдыхая сухой гул бегущего ветра. Голубоватые, дымные углы молнии, зияя, раскраивали черное небо. Вдруг от тощих ног бакалавра упала на порог тень. Он оглянулся.

   На антресолях замелькали огни. С факелами медленно сходят вниз по ступенькам графские слуги Жако и Жульен. Мечутся набухшие языки пламени. За слугами идет граф. Он несет на плече мертвую, в белом саване, – мертвую госпожу Санта-Кроче.

   – Феличиани, – бакалавр попятился, Калиостро мгновенно поставил Санта-Кроче на ноги. Белая госпожа сама двинулась вниз. Ее лицо в отблесках факелов, алые губы полуоткрыты, влажно сияют глаза сквозь пушистые ресницы. Графиня, улыбаясь, идет прямо на бакалавра.

   – Сундук! – дико вскрикнул Кривцов.

   Он кинулся прочь в многооконное зало. Голубые зияния озаряют бегущую темную фигуру.

   – Сундук! – с криком ворвался он в кабинет канцлера. Елагин еще читал в постели при свече. Его нахохленная белая голова выглянула из за ширмы.

   – Сундук! – упал бакалавр к его тощим ногам. Белая голова канцлера затряслась:

   – Андрей, – святые угодники, – Андрей, друг мой?

   – Спасите, спасите!.. Там, на лестнице, госпожа из сундука, мертвая.

   – Бредишь! – вспрянул Елагин. – Толком сказывай, что за мертвый сундук?

   Кривцов широко раскрыл глаза, потер ладонями лоб:

   – Сундук? Повремените, сударь, забыл, о чем я... Какой сундук?.. А господин Калиостр с госпожой Санта-Кроче к светлейшему отбыли, – на ротонде их повстречал.

   – Знаю, что отбыли... – А про какой сундук вопиял? Чего ночью пужаешь? – Сундук, сундук, – силился что-то припомнить Кривцов. Он ступил к окну. Черную бездну за стеклами раскроило голубоватым потоком огня. Выхватило из тьмы угол крыши с торчащей трубой, кусок дороги, голубую сосну, голубой дормез Калиостро и голубых слуг, согнутых на запятках от ветра. Сгинуло все.

   О черные стекла невнятно застучал дождь.

   Елагин изумленно следил за секретарем поверх круглых очков.

   – Брат Кривцов, я разумею, вы утомились до крайности, но надобно собою овладеть. Повелеваю вам, молодой рыцарь, утвердить в крепости духовные силы ваши, дабы продолжать искания камени мудрости.

   – А, камень, камень... – Кривцов провел ладонями по лицу, неуверенно улыбнулся. – Я, право, виноват, сударь: в подвале с ног сбился... Что такое почудилось, никак не вспомнить. Ровно бы некий сундук... В небылицах, сударь, плутаю.

   – Пойдем, батюшка, токаем тебя подкреплю. Да ложись тут на ковре, подле меня. Никакая мертвая госпожа не привидится...

   Они пробрались в буфетную на носках, чтобы не разбудить Африкана, мирно храпевшего в креслах, под канделябрами. А ужинали они при свече, стоя у голландского шкафа. Канцлер рассмотрел на огонь бокал – пунцовое вино золотисто лучилось изнутри.

   – Послушай меня, Андрей. Не принимай ты близко к сердцу земных комедий, различных шуток и земных загадок... Может, и маг сей Калиостр, и сам философский камень – тоже токмо комедия да пустая загадка. Но мы ее отгадывать будем, испытаем ее, понеже человеку, созданию бесстрашному и свободному, все испытывать, во славу Божию, надлежит. А ты, вишь, с ума сходить вздумал: в комедии трагическую ролю играть. Оставь... Послушай меня: держи сердце веселым и чистым, высоко над земными юдолями. Токмо веселые сердца надобны Богу, Даятелю чаши радостей всей Вселенной... Здоровье твое!

   И старый канцлер чокнулся с бакалавром. Свежо шумел у стекол ночной дождь.

ПРИКЛЮЧЕНИЯ В ЧУЛАНЕ

«Lilium pedibus destrue».

Девиз Калиостро

[Лилия должна быть сорвана (лат.)]

   Бакалавр улегся на ковре. Старик перекинул ему через ширму ветхий камзол, чтобы прикрыться. От канцлерского камзола пахло церковным воском, старыми книгами, черешней и нюхательным табаком.

   Старик еще возился. На зеленой ткани ширмы его тень двигалась той смешной зверюгой, каких заезжие фокусники показывают в китайских тенях, через волшебный фонарь. Канцлер покряхтел, уминая сухим телом жесткий тюфяк, задул свечу...

   А бакалавру не спалось. Шуршал-позванивал у окна дождь. Уходил сырой гром, – Кривцову чудилось, что каретные колесы гудят на влажных настилах, у въезда.

   Елагин уже похрапывал за ширмой, с высвистом печальным, высоким. Бакалавру вспомнилось, что маг приказал держать всю ночь огонь в горне:

   – Как бы уголья не погасли.

   Он поднялся, у самых дверей толкнул коленями визгнувшее кресло. Канцлер высвистывал во сне некую весьма мирную песенку с длинными переливами...

   Потайная дверка в подвал – у самой лестницы на антресоли, в шпалере... Кривцов взглянул на верхнюю площадку, где в стеклянном фонарике почудилось намедни озаренное облако, кроткая госпожа Санта-Кроче.

   – А что, ежели... Ежели мне в графские покои подняться, покуда маг с тихой госпожой на куртаге. Хотя бы горенки те посмотреть, где пребывает она...