![](/files/books/160/oblozhka-knigi-andrey-krasko.-nepohozhiy-na-artista-bolshe-chem-artist-190076.jpg)
Текст книги "Андрей Краско. Непохожий на артиста, больше чем артист"
Автор книги: Иван Краско
Соавторы: Анна Величко
Жанр:
Биографии и мемуары
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 13 страниц)
Время от времени я бываю в комиссионных магазинах, приобретаю забавные фарфоровые статуэтки: Емелю со щукой, пионера с собакой… Так что есть вот такая небольшая коллекция.
Я очень ленивый, если, например, речь о том, чтобы елку выкинуть… Но уж что начну, довожу до конца, по возможности победного.
Я никогда не осуждаю людей за какие-то поступки. Задача актера какая: понять персонажа! Постоянно занимаясь разбором роли, поступков своих персонажей, я могу понять многое.
Когда я не работаю, то лежу на диване, у меня включен телевизор и открыта книжка. Смотрю туда, смотрю сюда и переключаю каналы. Есть передачи, от которых я не могу оторваться. Например, это передача «Смехопанорама», когда я ее вижу, то канал не могу переключить уже психологически. А если серьезно, то мне нравятся «Школа злословия» и бокс.
Когда очень устаю, сажусь в машину, еду за город, километров сто, разворачиваюсь – и обратно. За это время отдыхаю. За рулем. Машины вообще очень люблю.
Как-то в Москве молодые актеры признались мне, что с трепетом ожидали начала съемок: «Вот в Питере актеры – это да!» Даже в училище им рассказывали о питерских актерах: их надо смотреть, у них учиться… Ни я, ни Костя Хабенский, ни Миша Пореченков не ездили в Москву и не «мелькали» там. В Москве можно работать и жить в это время в гостинице или на квартире. Переехать туда – значит стать «одним из…» в тусовке. А так мы для них «петербургские штучки»…
Сейчас у меня очень плотный график. Есть ощущение, что хорошо бы это все в молодости испытать, когда перелеты и смена климата – в удовольствие. Упал в воду – не барахтайся, потому что потеряешь силы и утонешь, лучше ждать, пока тебя течением прибьет к берегу. Тогда ты сможешь по суше спокойно добраться к тому месту, откуда упал.
Для меня действительно самое главное – покой внутри себя. Достигается он, с одной стороны, легко, а с другой – очень сложно. В общем, надо не делать ничего такого, за что потом может быть стыдно.
Говорить правду меня в свое время научил мой хороший друг Володя Резник. Я тогда первый раз попал в вытрезвитель и не знал, что сказать маме. Он посоветовал: «Скажи правду, это проще». И действительно так. Когда не врешь – меньше проблем. Он вообще меня многому научил – а шить мы с ним учились вместе. Это была несколько странная дружба, но сейчас я понимаю, что это – настоящее. Мы познакомились в монтировочном цехе, когда я не поступил в театральный. Были периоды, когда мы с ним не виделись по нескольку лет. Однажды я узнал, что он работает директором Музея-усадьбы Н. Рериха, и поехал к нему. Мы тогда не виделись лет семь. Я вошел, вижу: он сидит за столом и чистит вяленую рыбу. Он поднял глаза, увидел меня и сказал: «Если будешь пить пиво – стакан вон там». Удивительный был человек: знал четыре языка, ему всегда было интересно делать то, чего он не умел. Когда у него начинало получаться, он находил что-то другое.
Я человек спокойный и терпеливый. Но у меня так: копится, копится, а когда накопится – мало не покажется. Не переношу вранья. Всегда вижу, когда люди прячутся за масками из-за боязни себя выдать. Разбираться в таких вещах помогает профессия, ведь актер – как психолог: работа над ролью – как разбор личности у врача. Психолог принимает тебя таким, каким ты хочешь показаться, но в то же время видит, какой ты настоящий.
Я живу с ощущением, что у меня все еще впереди.
Андрей о службе в армии
Мне было двадцать семь лет, и я не мог попасть в армию ни при каких условиях, кроме прямого божественного вмешательства. Фактически оно и осуществилось. Меня отмазывал от армии «Лен– фильм» – я должен был играть у Динары Асановой в «Пацанах». Отмазывал родной ленинградский Театр Ленинского комсомола, ныне «Балтийский дом». Меня готовы были принять в объятия четыре военных ансамбля и спортрота, плюс к тому я два месяца отлежал в психбольнице и имел твердую рекомендацию в течение ближайшего года меня не призывать. А по истечении этого года я был уже непризываем по возрасту. Но тут в театре случился спектакль «Кукарача» по повести Думбадзе, где я создавал образ милиционера Тушурашвили. Образ милиционера на сцене был большой редкостью. Первый, кажется, после «Деревенского детектива» про Анискина – его много ставили. Как раз в этот момент зять товарища Брежнева – Чурбанов – озаботился созданием положительного образа милиции в искусстве. В театр приехала комиссия. Генералы, полковники… Ну, мне они сказали только, чтобы я верхнюю пуговку застегнул и рукава опустил. А буквально через несколько дней я призвался, причем так, что никакие связи в Северо-Западном округе не могли помочь: это были войска ПВО, часть московского подчинения. На самом севере области, в непосредственной близости от Архангельска.
А через десять, значит, лет звонит мне среди ночи приятель. Как сейчас помню, три часа, но он этого не замечает, спрашивает: «Ты «Совершенно секретно» получаешь?» Я говорю: «Да, покупаю, но времени-то сколько?..» Он, не слушая: «Последний номер открывал? Там интервью Чурбанова!» А за это время Чурбанов успел уже сесть, отсидеть в колонии, выйти на волю – и вот он, значит, рассказывает теперь, как при нем все было хорошо. Что же, говорят ему, вы и в культуру не вмешивались? Ни-ни, не вмешивался! А журналист ему приводит пример – вот документ: «Мною, Чурбановым, принято решение о просмотре спектакля «Кукарача» по повести Думбадзе… Перечисляется состав комиссии… Комиссией установлено, что образ солдата охраны правопорядка (исп. А. Краско) не соответствует требуемому моральному уровню…» Этого ему мало показалось, Чурбанову: он созвал комиссию из двух министерств – внутренних дел и культуры, и секцию драматургов потребовал туда позвать и обсудил неподобающий образ Георгия Тушурашвили!
Два года я служил обычным рядовым, но все-таки возраст выручал, я был старше даже офицеров, не говоря уж о сопризывниках. Ротного своего был старше. Он, например, вечером мне говорит: «Почему не бриты, товарищ солдат?» – «Брился, – отвечаю, – но я обрастаю». – «А почему я не обрастаю?» – «Потому, наверное, что у вас не растет». Ну он же младше, у него и не растет…
Я довольно быстро выучился оформлять ленинские комнаты и так профессионально это делал, что скоро у меня уже свои подчиненные были. Я руководил художниками – выпускниками Мухи, из Львовского архитектурного! Главным образом проверял, чтобы не было ошибок, и чтобы использовались три краски: черная, белая и красная. В армии существенно единообразие. У нас сложился коллектив художников, мы оформили большое количество ленинских комнат, научившись так размещать плакаты, чтобы они были видны с любой точки… Это наука целая! Конфликтов у меня не было ни с кем – я в силу возраста быстро сориентировался, что в армии их стараются гасить на первом, низовом уровне, чтобы не доходило до начальства. Командир отделения боится взводного, взводный все прячет от ротного… Потом, если бы кто из офицеров и захотел на меня наорать, допустим, – я же сам писал плакаты о том, что офицер должен быть вежлив с солдатом, обращаться должен на «вы», без грубых слов… У меня все эти выписки из уставов были под рукой! Потом, я напрямую подчинялся начальнику политотдела дивизии. Никто не верил, конечно, что я могу ему пожаловаться, я и не стал бы, но все-таки он же сам нами распоряжался, художниками. Он полетит куда-нибудь с инспекцией, увидит, что ленинская комната плохая, и тут же нас туда отправляют на вертолете, подтягивать. Пик маразма, восемьдесят четвертый год. Армия была в этом смысле прекрасной школой гротеска, потому что боевой подготовкой почти не занимались. Ну занимались, наверное, в немногих специальных боевых частях, а в массе это был такой идиотизм, что сразу становилось ясно, куда все катится. Солдаты занимались максимально бессмысленными вещами вроде постоянной уборки, еще они устраивали весну – то есть водой из шланга расчищали плац от снега. А происходило все это при минусовой температуре, и из плаца мгновенно получался каток, и очень было увлекательно наблюдать строевую подготовку в условиях искусственной весны… Опять-таки насчет плаца: в другом месте он был неровный, во впадинах собирались лужи, и после каждого дождя защитников Родины гоняли с тряпками эти лужи убирать. Причем уровень идиотизма был обратно пропорционален званию: чем оно ниже, тем он выше. «Наверху» встречались нормальные люди, с которыми можно было говорить по-человечески. Однажды я концерт самодеятельности сделал. Его увидел генерал. Спрашивает замполита: «Кто сделал концерт?» Тот: «Й-йя!» Генерал ему запросто так: «Да я твой уровень знаю, давай того, кто концерт сделал». Привели меня. «Ну что, – генерал говорит, – отпуск?» Я отвечаю: «Конечно, отпуск, товарищ генерал, но если это будет решаться в части, этот отпуск замотают обязательно!» И он меня лично отправил.
Еще проблема с письмами была. У меня жена первая была полька, училась со мной в ЛГИТМиКе на одном курсе. А в Польше уже четыре года «Солидарность» вовсю воюет. И тут мне в армию письма идут польские, с иностранными марками. Хотели мне запретить ей отвечать, но я как-то сумел доказать абсурдность этой затеи… В общем, веселья много было.
Служил я в войсках ПВО и со всеми тамошними летчиками был одного возраста. Когда я приехал, в часть как раз привезли три фильма с моим участием. Так что эти летчики посмотрели их и пришли со мной знакомиться. Мы здорово подружились и стали на выходные уезжать из части в город: я ложился на заднее сиденье машины и проезжал незамеченным через КПП. А однажды мы уехали не в пятницу, а в четверг – и как-то упустили из виду, что в воскресенье – всесоюзные выборы. В общем, начальник меня хватился. А больше трех дней отсутствия в части стопроцентный дисбат. Мои друзья сильно за меня испугались. Но я-то законы знаю. Говорю им: спокойно, я вернусь во вторник. Они только за голову хватаются.
Короче, возвращаюсь во вторник – у начальника истерика: «Ты отсутствовал пять дней! В дисбат отправишься!» Я ему говорю: «Какие пять? Только два». Он рот раскрыл от такой наглости. А я: «Вы что, хотите сказать, что ваша часть проголосовала не полным составом?» Он как завопит: «Вон отсюда!!!» Но больше меня не трогал. Меня умудрились даже отпустить домой не в ноябре, как полагалось по срокам, а 31 декабря вечером. Посадили в поезд, а я через остановку вышел – и обратно в часть. Вот, думаю, сейчас завалюсь в клуб и такое им всем устрою! Они в ужасе: «Ну что еще?» А я говорю: «Не буду Новый год в поезде встречать, и все». Они меня на самолет сажать, а я им: «Но в магазины-то я не успеваю в Ленинграде». В общем, дали мне с собой на прощание еще и трехлитровый бидон спирта.
Андрей о спорте, здоровье и здоровом образе жизни
До 9-го класса я занимался спортивной гимнастикой. И как только понял, что из меня не получится даже чемпиона города, перестал и зарядку делать. И при этом лет до 25 спокойно крутил сальто.
Физическую форму я никак не поддерживаю, но думаю, что уже пора. О здоровье я начал думать, когда никакого здоровья уже нет. Выспался, хорошо покушал – и уже здоровье. Ну и выпил, конечно. Не сильно, а так, для аппетита, для настроения.
Спасает меня то, что болеть некогда. В этом году (имеется в виду 2004 год. – А. В.) меня увезли в больницу прямо со съемочной площадки. Открылась язва двенадцатиперстной кишки, возникло предынфарктное состояние. Сказался очень напряженный график съемок, к тому же меня уговорил Никита Высоцкий спеть на вечере памяти Владимира Семеновича, из-за чего я здорово переволновался. Я поначалу отказывался: «У меня нет слуха, я не пою!» В концерте же собрались актеры, которые поют один лучше другого: Харатьян, Безруков, Певцов, Домогаров… Ко всему прочему меня поставили первым номером: «Нам надо, чтобы ты задал атмосферу!» – и попросту вытолкали на сцену петь балладу Владимира Семеновича Высоцкого «Он не вернулся из боя». После концерта был назначен банкет, но мы с Мишей Пореченковым не остались, потому что торопились на съемки «Агента…». Помчались в аэропорт, прилетели в Питер и сразу попали на ночные съемки. А к утру меня на «скорой» отвезли в больницу. Благо, мне попалась прекрасный молодой доктор. В общем, с помощью доктора, лекарств, капельниц и прочего через пять дней меня вернули на съемочную площадку.
Андрей о женщинах
Вообще у мужчины всю жизнь только одна любимая женщина. Та, которую он любит в данный момент.
У меня после сериала «Агент национальной безопасности» имидж этакого раздолбая. Ничего не поделать, коль так люди воспринимают. Со своей женой Леной мы познакомились, когда она пришла в «Агента…» работать помощником режиссера. Занятно, что мама Лены, моя будущая теща, посмотрев несколько серий, полюбопытствовала: «А вот этот Краско и в жизни такой же придурочный?» На следующий день я пришел к ним в дом знакомиться…
Меня однажды барышня порезала в порыве ревности. Причем беспричинной. Не люблю я об этом вспоминать, все давно в прошлом… Это истрепанные нервы и подорванное здоровье, а не любовь. Нож проткнул легкое, задел артерию, кровь хлестала – только держись, хорошо, «скорая» быстро приехала. Сразу отправили меня на операционный стол, а во время операции случилась клиническая смерть. С тех пор я поверил в жизнь после смерти. Читал потом похожие описания: тоннель, свет. И так легко… Мне тогда крупно повезло: попались врачи, служившие в Афганистане, спасибо им, откачали. Конечно, больше мы не общались. Она, как я слышал, жива-здорова.
Однажды из-за любви я попал в психиатрическую лечебницу, у меня был сильный стресс. Это я так расставался с первой женой. Мы вместе учились в театральном институте. Наташа не могла жить без «итальянских страстей», считала, если все не «горит синим пламенем», значит, это не любовь. Мы все время скандалили, а я очень болезненно это переживал, по-моему, каждая ссора вносит трещину даже в самое сильное чувство. Мы в итоге развелись. Она потом вышла замуж за хорошего человека. За Игоря Скляра. А я загремел в психушку. Хорошо, повезло с врачом: с его помощью я избавился от всего, что мне мешало, – и от комплексов, и от мыслей ненужных, и от лишних предметов в институте. Я посещал актерское мастерство и другие занятия по специальности. Психолог выдал справку. Взял самый большой бланк, наверху было крупно напечатано «Научно-исследовательский неврологический институт». Понаставил разных печатей, включая «для рецептов», и написал, что я освобожден от всех предметов, которые мне не нравятся. Помогло: я перестал ходить на политэкономию, на историю партии. И от армии на тот момент был избавлен. В театральных кругах на такие вещи, к счастью, смотрели сквозь пальцы. Еще в институте я снова женился – на девушке по имени Мириам, полячке, у нас родился сын Ванька. Потом я распределился в театр в Томске. В Питер возвращался, чтобы с сыном повидаться. Его воспитывала в основном бабушка, а мы с женой мотались кто куда: я работал в Томске, Мишка (так я называл Мириам) делала диплом в Киеве. А если без шуток, ничего хорошего в этом не было, жизнь врозь не сближает. Да и Ванька у нас сам по себе рос, как сорняк. В общем, мы вскоре разошлись. У Мириам не сложились отношения с преподавателями, и она уехала доучиваться в Польшу, вместе с сыном. Она сейчас работает звукорежиссером на Варшавской киностудии.
Я каждый раз влюбляюсь по-настоящему, поэтому каждый раз отношения перерастают в семейные.
Сейчас я живу с любимой девушкой, Тасей, мы квартиру снимаем (выдержки из интервью 2001 года. – А. В.). А познакомились на съемках, она реквизитор в нашем сериале. Тася – на самом деле Лена. У нее фамилия – Шевченко. Сначала я ее Тарасом называл, потом Тасей. Я ушел из семьи. Объяснил все жене, ведь в такой ситуации молчать невозможно. Нам всем нелегко пришлось. Но притворяться и врать я бы все равно не смог. Как-то ехали мы за город на съемки. Я себя неважно чувствовал «после вчерашнего». Попросил остановиться, выпал из машины воздухом подышать. Тася оказалась рядом. Тут я ее и «разглядел». Говорю: «А ты знаешь, что у тебя ноги красивые?» А она мне: «Конечно знаю» – отвернулась. А я влюбился…
Официально я женат два раза. Первый раз – на своей однокурснице. Второй раз я женился в восьмидесятом году на польской гражданке после того, как она родила сына. После свадьбы жена сразу уехала жить в Варшаву. С тех пор я ее видел, чтобы не соврать, два раза. Хотя мы регулярно перезваниваемся, общаемся, потому что у нас есть Ванечка. Сынок приезжает каждый год в Питер отдохнуть, навестить дедушку и папу. Ваня несколько раз ездил со мной на съемки, даже снялся в одном из эпизодов «Агента…».
Андрей о «прелестях» популярности
Сидел я как-то в кафе с Ваней и Леной. Подошли девушки, попросили автограф. Протягивают мне ручку и… женскую прокладку с крылышками. Говорят: «Извините, ничего другого нет». Сын с женой просто ошалели, на меня же это сильного впечатления не произвело. Бывали случаи и покруче. Помню, как-то на «Боях без правил» пошел в туалет. И в тот момент, когда я повернулся от писсуара, человек протянул мне программку со словами: «Вы не могли бы чего-нибудь написать!» Я ему и написал: «С облегчением!» С тех пор меня сложно чем-то удивить.
Популярным быть плохо. Гулять по улицам очень сложно. А для того чтобы решить какой-то вопрос – вот тут известность иногда помогает. Впрочем, бывает и наоборот: какой-нибудь мелкий чиновник упрется, чтобы свою власть показать, вставляет палки в колеса именно потому, что видит перед собой актера. Последний раз я гулял спокойно по улицам в Чехии. А дома хватает безумцев, людей развязных. Подходят, хлопают по плечу, предлагают опять же: «Пойдем, я тебя угощу!» – как будто мне не с кем, кроме него, выпить. Далее следуют вопросы: «Ты меня обидеть хочешь? Ты меня не уважаешь?» Поэтому стараюсь передвигаться на машине. В Москве такие концы и такие пробки, что удобнее и намного быстрее ездить на метро, но приходится брать такси.
Меня стали узнавать в последние три-четыре года. Правда, по улицам я практически не хожу. В основном езжу на машине. Стараюсь свести общение до минимума. Люди ведь разные бывают, и обижать кого-то не хочется. Донимают обычно по-разному. Кто за рукав хватает, кто спрашивает (одно и то же: «Когда будут следующие, новые серии?»), кто автограф просит. Мы с Мишей Пореченковым как-то ловили на улице в Москве такси. Сложно было и поймать его, и погрузиться. Моментально народ окружил.
В Израиле снимали одну из серий «Агента…». Нам с Михаилом просто не давали прохода на улицах! Примерно треть населения – выехавшие из России, поэтому и там автографы просили.
Мой зритель постарше, меня любит другое поколение. На рынок прихожу, солидные тетеньки советуют: «Вот это не берите. Я вам сейчас получше дам…» И я этим пользуюсь.
Меня часто гаишники тормозят: «О! Краснов! Как там Леха?» И прощают, если пьяный или превышение скорости.
Если считать славой то, что невозможно ездить в метро, то я достиг славы… Тут у меня машина сломалась, так было ужасно. Если просто смотрят, шепчутся – полбеды, хотя чувствуешь себя как на сцене. Вот когда начинают приставать – очень утомительно. Раз молодой человек цитировал мою роль с первой серии до последней, пока я не вышел из вагона. А тут выхожу из магазина, навстречу парень: «Привет». – «Здорово». – «Чего ты побежал-то?» – «Дела». – «Ну, на, докури, сигара дорогая» – и протягивает окурок. У меня были совершенно фантастические случаи. Однажды подбежали девушки с блокнотиками, я уже потянулся за ручкой, вдруг спрашивают: «Сколько лет Пореченкову?» У Миши поклонники в основном молодежь. Ему из театра не выйти, Владимирский запружен. А у меня поклонники постарше, не совсем оголтелые.
Один из больших чинов спецслужб сказал мне в частной беседе: «Ну, таких, как ты, у нас в органах, конечно, нет, но наши все любят именно твой персонаж». Им бы хотелось быть такими. (Имеется в виду Андрей Краснов – герой сериала «Агент национальной безопасности». – А. В.)
Андрей о случаях на съемочной площадке
Снимали «72 метра» в Севастополе. Все в кителях: Башаров, Гармаш, Ливанов, Галкин. Сидим и курим, ждем, пока свет переставят. Подходит офицер местный, отдает мне честь и спрашивает: «Товарищ капитан первого ранга, вы мне так в «Агенте национальной безопасности» нравитесь, разрешите у вас автограф взять?» То есть мужик знает, что я артист, но погоны проигнорировать не может. Такая вот сила привычки.
На съемках «72 метра» мы с Маратом Башаровым погружались на лодке, поскольку параллельно со съемками проходили учения.
Даже когда лодка опускается на перископную глубину – девять метров, – ощущения те еще: кругом начинает капать вода, давление чувствуется прилично, лодка потрескивает, несмотря на то, что она титановая. Но больше всего впечатляет работа этих людей, потому что командир одновременно слушает доклады восьми постов, мгновенно обрабатывает эту информацию и отдает приказы, да еще смотрит в перископ, чтобы поблизости не оказалось кораблей. Вот такого командира я в этом фильме и играю. Конечно, с настоящим командиром – Игорем – мы подружились, и я приглашал его в гости в Питер, но он мне ответил, что последний отпуск у него длился три часа. Он едва успел доехать до дому, а жена ему сразу с порога: «Звонили из штаба. Перезвони». Оказалось, вызывают на боевое дежурство. Дело в том, что из двадцати пяти субмарин у нас в Черном море осталась только одна. На ней мы и снимались.
Курьезы бывают у веселых артистов, а я очень серьезный. Правда, был случай, когда Федя Бондарчук увидел карьерный самосвал БелАЗ. Сказал, что его надо целиком хромировать, оборудовать кожаным салоном – и на Рублевку! Я добавил: «А в кузов джакузи поставить и посадить туда голых девчонок». – «Точно», – сказал Федя. В этот момент нам и пришла счастливая мысль погонять на самосвалах по карьеру.
В сериале «Агент национальной безопасности» у нас на каждом шагу «знакомая обстановка». К примеру, все бандюги на фотографиях в милицейской картотеке – это члены съемочной группы. Представьте, идет текст: «Вы посмотрите на эти лица, это же не лица, а свиные рыла!» А там – приличные люди, наш художник-оформитель или ассистент оператора. Или дается «ориентировка»: «Разыскивается матерый медвежатник Севостьянихин». А это фамилия нашего постановщика трюков. Митя Светозаров – режиссер-постановщик «Агента…» – большой мастер на такие придумки.
Помню, в Театре Ленинского комсомола была срочная работа – спектакль «Роман и лед». Огромная роль, длинный спектакль, я вообще не ухожу со сцены. На репетицию – всего три дня. Я пошел к администратору с последней репетиции, в костюме, мне нужно было два билета для моей девушки и ее подруги. А там сидит такое обтекающее жиром животное в кожаном пиджаке, моего возраста, и говорит, что билеты нужно за два дня заказывать. Ну, я снял костюм прямо у него в кабинете, положил на стол и сказал: «Сегодня ты будешь сам играть». Каждый должен заниматься своим делом. Администрации нельзя забывать, что они кормятся от артистов.
В фильме «Блокпост» мой герой – прапорщик Ильич – носит берет, который положен только особо отличившимся бойцам спецподразделения. Мне льстит, что после «Блокпоста» ребята-спецназовцы сказали: «Ты свой берет заслужил!»
Когда снимали сериал «У.Е.» в Америке, с нашей группой работали два русских по происхождению американца – второй режиссер и его ассистентка. Однажды к ним подошли американские актеры, с которыми я там снимался, и спросили: «Какого это ранга актер? С кем из наших можно сравнить?» И ассистентка ответила, что с Гэри Олдменом, а второй режиссер – что с Шоном Пенном. Это было лестно. Но они тут же добавили, что даже эти названные звезды на съемках ведут себя гораздо скромнее – не начинают материться и говорить партнерам, что они неправильно все делают, а надо делать так и так. На что я им ответил, что у них, наверное, сценарии лучше написаны.
На съемках фильма «Сволочи» мы жили на высоте 2 тысячи 600 метров, а снимали на высоте 2700. Казалось бы, 100 метров по вертикали, а езды на машине – больше получаса. И просто трудно было, особенно в первое время, работать на съемочной площадке из-за разреженного воздуха. А у меня астма. И вообще… я старый больной человек. Плюс изобильная и гостеприимная Армения. Долго отходил. В Армении меня порадовало то, что, во-первых, нас встретили шикарным букетом цветов. Потом нам дали машину в пользование и водителя, который живет в Ереване. Он поселился в нашем пансионате, и мы могли пользоваться машиной в любое время. Правда, машина была одна на двоих, но мы легко решали этот вопрос. В какой-то момент у нас образовалось несколько выходных дней, на которые мы не рассчитывали, и мы спускались в Ереван. А первым делом Александр Ашотович, режиссер, повез нас в Эчмиадзин (резиденцию Католикоса всех армян). Еще была поездка в Гегард, где мы посмотрели храм, высеченный в скале, – это произвело неизгладимое впечатление! Природа невероятно живописная. Мы приступили к съемкам, когда начал таять снег и зацвела вишня. В начале съемок, когда мы поднимались в горы, дорога была расчищена, но вокруг снег лежал толщиной в два метра, а когда съемочный период близился к концу, после вишни зацвел розовенький персик.
…Мы с Атанесяном придумали, что у дяди Паши – моего героя – на предплечье должна быть вытравленная татуировка. Будто бы он сделал ее в детстве, когда сидел на зоне для малолеток.
…Картина не имеет никакого исторического значения, это художественный вымысел. Во-первых, потому, что из детей невозможно сделать диверсантов. У них организм просто не выдержит накала, сломается. Во-вторых, в фильме есть такой фрагмент. Офицер спрашивает пацана: мол, пойдешь воевать? Тот показывает пальцем на портрет Сталина и с презрением в голосе говорит: «За него, что ли?» А не будучи фанатиками, ни на какие подвиги парни не пойдут. Кстати, мы-то думали, что снимали реальную историю. Автор книги и сценария Владимир Кунин утверждал, что сам был когда-то в одном из таких лагерей. И только за пару минут до премьеры он сообщил по телефону режиссеру Атанесяну, что сюжет «Сволочей» – полный вымысел. В итоге Атанесян сказал зрителям: «Чистая правда – первые 30 секунд фильма». Он имел в виду титры.
Андрей о сыгранных ролях
Одна из моих любимых ролей в кино, безусловно, «Болдинская осень» Александра Рогожкина. Хотя съемки длились всего четыре дня, фильм дался непросто – и не только из-за финансовых проблем. Я, человек довольно сильный, после съемок достаточно долго болел – и физически, и морально было тяжело. Хотя за фильм мне не стыдно, но какая-то зависимость в смысле энергетики все же существует.
Я как-то позвонил своему приятелю-сценаристу, который писал «Агента…», и попросил придумать для меня роль. Он не раз это для меня делал, но режиссеры (сценаристы же в кино ничего не смыслят!) брали других актеров. Но здесь режиссером был Дмитрий Светозаров, у которого я уже в нескольких картинах снимался. Так и появился мой герой. Поначалу была идея сделать «агента» героем-одиночкой. Но любому супермену все равно нужен напарник, который вовремя позвонит, появится в последний момент. И этим человеком стал я.
Сначала роль Краснова в «Агенте национальной безопасности» была вспомогательной, хотя со временем разрасталась. Причем не только благодаря сценаристам – актеры во время работы часто добавляют в сценарий новые сцены, импровизируют. Мы, например, на съемочной площадке придумали, что Николаев, в которого постоянно стреляют, состоит из одних дырок. А Краснов (то есть я), гениально стреляющий в тире, выбивающий только десятки, меняется, как только доходит до дела: то не учитывает поправку на ветер, то промахивается, потому что неудобно было лежать… Они с Лехой – идеальная парочка, в которой один все время нарушает закон и не умеет составлять бумаги, но хорошо дерется и еще лучше соображает, а второй – довольно грамотен при составлении бумаг и отписок всяческого рода. Это Бивис и Батхед, только на российской почве. Краснов мне, конечно, нравится, его интересно играть – причем именно потому, что мы с ним абсолютно не похожи. Мой Краснов не придурок, а просто не любит делать лишнюю работу, брать на себя ответственность. Я бы сказал, что он скорее придуривается. Как всякий человек, ленив: если можно чего-то не делать, не делает. Например, предпочитает не сходить, а позвонить, говорить «не понял», пока работу не отдадут другому. Если Мишиному герою проще пойти самому разобраться, набить морду, то моему лучше сидеть в кабинете и писать бумаги о том, что ходил, но не застал никого. Но когда жареный петух клюнет, у него есть и оперативная сметка, и драться может, и стрелять. Но все-таки лучше не напрягаться. Приятно играть узнаваемый образ. Например, когда человек долго держит себя в рамках, а потом после 4–5 рюмок вдруг проявляет жлобство, то в жизни это неприятно, а играть интересно. Как актер, могу понять любого героя, это профессиональная обязанность. Моя любимая серия в «Агенте…» называется «Алиса». В ней Краснова показывают в кругу семьи три сына-имбецила, жена, которую жизнь сделала стервой, с жуткой прической, в безумной кофточке. А когда она уходит из комнаты, в которой сидят ее муж и Николаев, Краснов говорит своему напарнику: «За ней все бегали в школе». – «Чтобы убить?» – «Дурак ты!» А дальше – пьяный и откровенный мужской разговор с по уши влюбившимся Лехой. Это самая сильная и самая страшная сцена в сериале.
«Сволочей» я видел всего один раз на премьере и больше смотреть не стал. Я считаю, что монтаж убил картину. Блистательная тема, актеры работали великолепно. А фильм затянутый получился. По законам жанра медленные сцены не должны идти одна за другой. А когда две сцены без темпа, три, четыре… В общем, картине не хватает динамичности. Хотя от операторской работы я в восторге.
Я везде такой, как есть. Роли разные, типаж один. Мужик из народа. Свой. Хотя я, например, разведчиков играл, ментов, олигархов, палача. И вот что примечательно: целых 24 серии кавказца играл.
Чистая техника – это неинтересно. Надо почувствовать, как ведет себя герой и почему он делает именно так. Я крупных планов вообще не люблю, подолгу ругаюсь из-за них с режиссерами. Потому что считаю, что актера не должно быть слишком много, его должно хотеться видеть еще. Казалось бы, сколько работ сделал Евстигнеев? На самом деле довольно мало.
Подводник – это особая каста. Флот сам по себе – отдельное сообщество, а подводный – каста в касте. Чтобы это выдержать, чтобы вообще на это идти, надо быть фанатиком. Там люди знают, чем рискуют, и относятся друг к другу соответственно. В замкнутом пространстве любой конфликт способен надолго отравить атмосферу. Командир лодки разговаривает вполголоса – не дай бог голос повысить! – и все, что он приказывает, делается бегом! Офицеры при матросах называют друг друга только по имени-отчеству. Наедине, может, еще по именам и на «ты», но при матросах – ни-ни! И я знаю, что это не только при нас, не для киногруппы. Это действительно так и есть, и в «72 метрах» почти ничего не придумано.