Текст книги "Матросская тишина (сборник)"

Автор книги: Иван Лазутин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 33 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]

Валерий отступил к стене и рукавом рубашки брезгливо стер с лица липкую слюну.

– Что вы делаете?!..

Пан шагнул навстречу Валерию и снова повторил движение сжатыми губами и щеками, по которым Валерий понял, что он набирает во рту слюну для нового плевка.

– Прошу вас, отстаньте от… – Валерий не успел произнести слово «меня», как изо рта Пана на него со свистом брызнула напористая струйка слюны.

Валерия словно обдало жаром. Резко отступив назад, так что его лопатки коснулись холодной каменной стены, он, видя, что Пан готовится для нового плевка, молниеносно вскинул ногу и сильным, стремительным ударом в грудь отбросил Пана к противоположной стене камеры, где он мешком рухнул на каменный пол и некоторое время лежал молча с выпученными глазами.

Поднимался Пан медленно, дико озираясь по сторонам и стараясь понять, какое впечатление произвело на обитателей камеры, которую он держал в повиновении и страхе, только что происшедшее.

Втянув голову в плечи, Пан медленно, сжав кулаки, двигался на Валерия, стоявшего между двумя ярусами железных коек, с которых матрасы уже убрали, отчего они походили на железные скелеты.

– А ты, фраер, молоток!.. Таких, как ты, в эту богадельню зря не привозят. Из тебя с годами получится не только Пан, но и фюрер…

Валерий дрожал всем телом. Сжав кулаки, он отступил к стенке и пересохшим ртом процедил сквозь зубы:

– Если вы еще хоть раз плюнете в меня – вы об этом пожалеете!.. Предупреждаю вас – я занимался самбо и карате.

Пан сипло рассмеялся и огляделся по сторонам, словно ища поддержки у обитателей камеры, но, судя по выражению их лиц, поддержки этой не находил.

– А мне уже плевать больше нечем. Я всю слюну выплюнул на тебя. – Сам говорил и незаметно, словно подкрадываясь, мелкими шажками приближался к Валерию. И когда расстояние между ними было меньше метра, Пан что есть силы ударил своим огромным и тяжелым, как кувалда, кулаком в солнечное сплетение Валерия. Тот, как подрубленный молоденький клен, рухнул на пол и потерял сознание. В боксе это состояние, когда один из соперников после сильного удара падает на пол ринга и в течение десяти секунд не может продолжать бой, называется нокаутом.

Когда Валерий пришел в сознание и открыл глаза, то увидел перед собой сидящего на корточках Пана, который, вытянув вперед голову, сипло хохотал и плотно стянутыми губами и втягиванием щек набирал во рту слюну. Валерий видел, что в следующую секунду он пошлет в его лицо плевок, но пока еще не было сил ни встать, ни воспротивиться. И Пан сделал этот свой коронный плевок. Не дожидаясь, когда Валерий поднимется с пола, он неторопливо привстал с корточек и, уперев руки в бока, сверху вниз смотрел на лежавшего на полу Валерия.

– Вот что, паря, ты по душе мне. Будешь моим заместителем по политической части. Каждый день будешь читать газеты и информировать камеру, что творится в нашей стране и в мире. А все эти сексоты… – Пан злым взглядом окинул обитателей камеры, – вся эта сто семнадцатая падаль будет у нас шестерками. Они умеют хорошо чесать спину. Особенно вон тот, с Арбата. – Пан кинул взгляд на тонкого, стройного голубоглазого блондина. – У него пальцы пианиста, талантливо чешет спину. – Повернувшись к поднявшемуся с пола Валерию, Пан спросил: – Ты любишь, когда тебе чешут спину?

– Я не свинья, чтобы мне чесали спину, – ответил Валерий и посмотрел на Пана глазами, в которых тот прочитал, что он еще не окончательно сломлен.

– Ах, даже так?!.. – присвистнул Паи и удивленно посмотрел на Валерия. – А ты, я вижу, стойкий. Ну что ж, продолжим нашу педагогическую поэму после завтрака. – С этими словами он подошел к Валерию, но тот, уже не готовясь к защите, обессиленно сел на койку и опустил голову.

Пан запустил свою разлапистую пятерню в густую шевелюру Валерия и рывком вскинул его голову.

– Так ты что, не хочешь быть моим заместителем?

В глазах Валерия стояли слезы. Плечи его содрогались в беззвучных рыданиях.

– Умоляю вас, не трогайте меня… Если вы еще хоть один раз плюнете в меня или ударите – я задушу вас ночью. Задушу сонного!..

По взгляду Валерия, устремленному на Пана, тот понял, что такой может задушить сонного. И это словно прошило током коварного уголовника. Отдернув руку от головы Валерия, он отступил назад. И, как бы ища поддержки среди обитателей камеры, просительно проговорил:

– Братцы, вы свидетели. Угрожал убийством. Статья двести седьмая Уголовного кодекса РСФСР. Срок плевый. Всего полгода за колючей проволокой. – И, переведя взгляд на Валерия, назидательно, стараясь выглядеть со стороны как можно спокойнее, проговорил: – А за умышленное убийство – статья посерьезней, сто вторая. Можешь запросто схлопотать и вышку. Понял? Я спрашиваю, ты понял меня? – И снова разлапистая грязная ладонь легла на голову Валерия.

Валерий поднял голову и, глядя снизу вверх в глаза Пана, медленно проговорил:

– Я вас понял… Но хочу, чтобы и вы поняли меня. Повторяю: если вы еще хоть один раз дотронетесь до меня или унизите меня – я задушу вас!.. Задушу сонного!.. Говорю это при свидетелях.

Обстановка в камере была настолько напряженной, что когда в двери открылось окошечко и разносчик пищи протянул котелок с едой, то никто из обитателей камеры не повернулся к двери.

Глава девятнадцатая

Все четверо, арестованные по делу квартирной кражи, были помещены в следственный изолятор на Матросской тишине. Последнего в изолятор привезли Валерия Воронцова. Камеры всех четверых находились в разных корпусах, так что всякая возможность установить между собой хотя бы малейшую связь исключалась.

Следователь Ладейников, которому было поручено вести уголовное дело, после ареста четверки приехал в изолятор и первым решил допросить Николая Барыгина, по прошлой лагерной кличке Рыжий, на которого на Петровке, 38, было заведено целое пухлое досье; в нем были отражены последние четырнадцать лет его жизни. Перед тем как допросить Барыгина, Ладейников познакомился с его прошлым и мысленно уже составил себе план допроса. Больше всего он был озабочен тем, как поведет себя тройка рецидивистов по отношению к Валерию Воронцову. В его практике уже были случаи, когда отпетые уголовники по предварительному – до ареста – сговору решают: в случае провала главную вину в совершенном преступлении валить на новичка. Причем договариваются чуть ли не до сходных в мельчайших подробностях показаний, которые бывает трудно опровергнуть и разрушить даже опытному следователю, потому что пословица «что написано пером – не вырубишь топором» настолько твердо и четко проявляет себя в ходе расследования, что на всем деле она иногда стоит как неизгладимое тавро.

Ладейников, как и планировал, когда принял дело по ограблению квартиры по улице Станиславского, первым решил допросить Барыгина. А поэтому сразу же, как только прибыл в изолятор, по телефону связался с дежурным по корпусу и, представившись, попросил привести к нему в комнату следователя арестованного Барыгина. Пока он ждал подследственного – еще раз пробежал взглядом по листку, где вчера вечером им были записаны обязательные вопросы, которые – не запиши их заранее – могут быть упущены или забыты. За десять лет работы следователем в прокуратуре Ладейников много раз побывал в изоляторе на Матросской тишине. А когда лет восемь назад впервые подъехал к этому изолятору, то ему бросилось в глаза: если бы не зарешеченные узорным плетением железных кружев окна, то со стороны даже коренной москвич мог бы подумать, что в этом здании располагается или иностранное посольство, или какое-нибудь учреждение культуры. В прошлом году Ладейников выехал из дома второпях и забыл, чего с ним никогда не бывало, удостоверение. Хватился уже у проходной в изолятор. Чтобы сэкономить время, он позвонил домой и попросил жену, чтобы та взяла такси и подвезла ему удостоверение. Местом свидания он назначил одноэтажный старенький домик на той же Матросской тишине, где в крохотном дворовом скверике пенсионеры азартно резались в дурака. Жену пришлось ждать около часа. Чтобы не слоняться без дела по улице в ожидании, когда жена привезет удостоверение, Ладейников зашел в дворовый скверик, присел на свободную скамейку неподалеку от картежников, закурил. К нему, покряхтывая, подсел старик, по виду которого можно подумать, что ему уже перевалило за восьмой десяток. Был он как лунь сед и дряхл. Старик оказался разговорчивым. Чтобы вызвать Ладейникова на разговор, он ругнул картежников, посетовал на погоду, потом, пристально глядя из-под нависших седых бровей на Ладейникова, сказал:

– Вроде бы ты не из нашего дома. Что-то я тебя раньше не видал в нашем дворе.

– Я нездешний, дедушка.

– А чего же ты сидишь в нашем дворе? Чего здесь делаешь?

Ладейников ухмыльнулся. Не говорить же старику правду, почему он здесь сидит и чего ждет.

– Нога у меня болит, дедушка. Вот шел-шел и решил немного отдохнуть. Полегче станет – и пойду.

– А куда пойдешь-то? – допытывался старик.

– Домой. Я тут у дяди был, на Матросской тишине, а его, как на грех, не оказалось дома.

– Позвонил бы вперед, договорился… – подогревал беседу старик.

– Да у него нет телефона. Домишко такой же старенький, как ваш.

– Что правда, то правда… – вздохнул старик. – В наши лачуги телефонов не ставят. Начальство в них не живет. А кто из молодых выйдет в начальство или по науке пойдет – ему тут же дают ордер в новый дом. А уж там-то все есть: балконы и телефоны, паркеты и всякие ЛОДЖИ…

Чтобы не молчать, Ладейников сказал:

– Тихая у вас улочка, машин мало ходит. Да и зелени, глядите, вон сколько! Все утопает в кустах да в деревьях.

– Что верно, то верно… – крякнул старик, поправляя в руках покоробившиеся полы выгоревшей на солнце соломенной шляпы. – В Сокольниках всего хватает: и людей, и зелени, и всякой заразы. А про наш-то околоток и говорить нечего!.. – Старик отрешенно махнул рукой.

– Это почему так? – спросил Ладейников, видя, что старик хочет продолжить разговор.

– Богом проклятая верста. – Старик достал из кармана пиджака алюминиевую масленку, открутил крышку и насыпал на ладонь нюхательного табаку.

– А это как понимать? – уже не без интереса спросил Ладейников, забыв в эту минуту про жену и про удостоверение, которое она должна подвезти.

– Как хочешь – так и понимай. – Старик засунул в ноздри добрую щепоть табаку и со свистом глубоко втянул ее в себя, крутя при этом головой и дожидаясь того блаженного момента, когда подступит чих. И он чихнул… Чихнул трижды, со смаком, да так громко, что со – стороны стола, за которым играли в подкидного, донеслись голоса:

– Будь здоров, дед Евлампий!

– Евлаша!.. Еще пару раз, да так, чтоб на все Сокольники!..

– Лодыри и пересмешники, – кивнул в сторону картежников старик. – И ведь, родимцы, милиции не боятся. На деньги играют.

Видя, что старик забыл о том, о чем спросил его собеседник, Ладейников повторил свой вопрос.

– Дедушка, вы сказали, что Сокольники – это богом проклятая верста. Как это понимать?

Старик вспомнил, о чем он хотел сказать, но тут же поправил Ладейникова:

– Я не обо всех Сокольниках. Сокольники большие. Я говорю про нашу Матросскую тишину да про те улицы, что рядом.

– Ну и что?

– А то, что на этой версте всякой твари по паре. Вон через дорогу – тюрьма. – Старик загнул мизинец на левой руке. – Чуть подальше, всего пять минут хода, – сумасшедший дом. – Старик загнул на левой руке безымянный палец. – Повыше, на Стромынке, – биркулезная больница, ей в обед будет сто лет. – Средний палец на левой руке старика с разрубленным и изуродованным ногтем загнулся и лег рядом с безымянным. Два оставшихся незагнутыми скрюченных пальца, судя по взгляду, брошенному на них стариком, ждали своего череда. И этот черед наступил. – На Короленке – заразная больница – четыре. – Указательный палец уткнулся в широкую морщинистую ладонь. – Кого там только нет: и сипилисных, и чесоточных, и все в волдырях…

Видя, что старик смолк, Ладейников пошутил:

– А для пятого пальца бог никого не придумал.

Старик загнул большой палец на левой руке.

– Нет, придумал и для пятого.

– Что? – спросил Ладейников.

– Богадельню на Стромынке, у Яузы… Правда, это было давно, еще при царе, сейчас, слыхал я, после студентов туда других поселили, но сколько я себя помню – в молодости моей там была богадельня.

– И все это на одной квадратной версте?

– Не веришь – вымеряй шагами. За полчаса все обойдешь.

– А тюрьма-то здесь у вас на Матросской тишине давно?

– Тюрьма-то – недавно, лет сорок, не боле. Раньше, при царе, в ней был роботный дом. Мастеровой люд в ней жил. И работали тут же.

– Сами-то в молодости чем занимались? – чтобы как-то убить время, вил дальше нить разговора Ладейников.

– Сызмальства был ломовым извозчиком. Возил с Москвы-реки с барж товары купца Смирнова. Богатый был человек. Из приказчиков выбился. К старости вышел в миллионеры. Свои три доходных дома в Москве держал: два на Арбате, а один – на Плющихе.

И дальше бы готов был Ладейников беседовать со стариком, но, завидев идущее такси, в котором рядом с шофером сидела его жена, он поспешно встал со скамьи и махнул таксисту рукой. Когда машина остановилась и жена из нее вышла, Ладейников подошел к старику и, чтобы не обидеть его таким неожиданным уходом, попрощался с ним за руку, пожелал дожить до ста лет, на что старик затряс головой.

– Вряд ли. Еще шешнадцать лет мне не протянуть. Нет, не протянуть… Ноги не те и поясницу схватывает. Да и эти вот шайтаны!.. – Старик сердито махнул рукой в сторону картежников. – С утра до вечера на нервах играют. Базар!.. Нет чтоб делом заняться, а они, как стукнет шестьдесят, так бегом на пенсию. А ты погляди на каждого: один к одному… Об лоб хоть поросят бей, хоть в оглобли запрягай, а они дуют в карты. Да еще на деньги.

Старика в соломенной шляпе и беседу с ним Ладейников вспомнил в ожидании, когда к нему приведут Барыгина. Ровно в одиннадцать тридцать, как и было условлено в вызове.

Конвоир ввел Барыгина в комнату следователя и, дожидаясь его распоряжений, стоял молча у двери.

– Подождите в коридоре. Я вас позову, – сказал Ладейников, и сержант-конвоир вышел.

С годами выработанная профессиональная привычка сказалась и на этот раз: Ладейников с ног до головы и с головы до ног окинул пристальным взглядом вошедшего и не сразу пригласил сесть. Когда подследственный с минуту постоял, потоптался, переваливаясь с ноги на ногу, со стороны приглядываясь к следователю: что, мол, за птица? – только потом кивнул на табуретку с крепкими ножками, привинченными к полу. Каждый шаг, каждая мелочь в тюрьме рассчитаны на гарантию безопасности. Привинчены к полу и ножки стола, за которым следователь ведет допрос. На столе ничего лишнего – только чистые листы разграфленной бумаги для ведения протоколов допроса. Толщина прутьев зарешеченного окна тоже надежная: не рискнет попробовать свою силушку и богатырь. Да и куда бежать?.. В тюремный двор, где такие же угрюмые, остриженные под машинку зеки из хозотряда убирают территорию, метут двор, возят на тележках из склада на кухню продукты, подвозят к цеху материалы.

– Садись, в ногах правды нет, – сказал Ладейников, видя, что Барыгин не торопится опуститься на табуретку.

– Что верно, то верно, гражданин следователь, – вздохнул Барыгин и сел. Бросив взгляд на магнитофон, стоявший на столе, ухмыльнулся: – А техника у вас, гражданин следователь, надежная. Японская.

– С плохой не работаем, – в тон подследственному ответил Ладейников.

– Что верно, то верно. Раньше ее в ход не пускали, ваш брат обходился писаниной.

– Было и такое, – поддакнул Ладейников.

– Что, начнем беседу сразу с музыкой? – язвительно спросил Барыгин.

– Пока поговорим без музыки. Когда будет необходимость – дам знать. – Ладейников смотрел в глаза Барыгина, а сам думал: «Ему грозит предельный срок по сто сорок пятой, а он улыбается. На другого год условного осуждения наводит дикий страх и ужас, а этот… Ведь над головой повисли семь лет строгого режима… Загадочное племя…»

– А где же ваш первый следователь, что возбудил дело? – спросил Барыгин, вглядываясь в лицо Ладейникова.

– Соскучился по нему?

– Он не из тех, по ком можно соскучиться, – ухмыльнувшись, ответил Барыгин.

– Это почему же?

– Чем-то он напомнил мне робота. Молодой, а душу из него выпотрошили в первый день рождения.

– Больше любишь следователей с душою лирика? – насмешливо спросил Ладейников.

– Уважаю следователей, которые в нашем брате видят не навоз и не падаль, а человека. – И, помолчав, спросил: – Вы будете вести дело?

– Я буду вести ваше дело.

Допрос, как обычно, начался с трафаретной анкеты: фамилия, имя, отчество, время рождения, место рождения, национальность и гражданство, родной язык, образование, партийность, семейное положение, место работы, род занятий, должность, служебный телефон, отношение к воинской обязанности… От обычной кадровой анкеты он отличался лишь тем, что в фирменном бланке протокола допроса стояли и такие вопросы, которых не предусматривает гражданская кадровая анкета: в ней были обозначены дополнительные графы: имеете ли судимость, за что, по какой статье, когда?.. Ответы на эти вопросы Ладейников записывал механически. Лишь на графе «образование», в которой записал: «8 классов», Ладейников задержался:

– Дальше учиться не захотел?

– Дальше меня не захотели.

– Это почему же?

– Стране нужен рабочий класс. Одними лимитчиками Москву не построишь. А сам к станку москвич не бежит. Его нужно подвести к нему. Подвести за руку, через ПТУ.

– Наверное, учился так себе, шаляй-валяй?

– Не блестяще, но и не хуже тех, кто из восьмого шагнул в девятый. А через два года все получили аттестаты.

– Почему ты-то не шагнул, как другие? Не хотел?

– Я-то хотел, да моя мамаша послушала своего отца-пенсионера, моего деда.

– Что же сказал твой дед?

– Он сказал: «Барыгины – в седьмом колене мастеровые. К станку его, обалдуя, если, кроме гитары и двора, в голове ничего нет».

– И дед убедил мать?

– Мать он убедил. А меня обидел.

– Двух моих дружков-соклассников родители-торгаши убедили в другом, хотя учились они хуже меня и поведением тоже не блистали.

– В чем же они их убедили?

– В том, что в нашей стране конституцией дано право на образование. Что нужно кончать десятый и идти в институт. Правда, свои убеждения они подкрепляли подарками директору школы и завучу. Ну а те – люди добрые: раз такое горячее желание у деток торгашей учиться – дорогу им. А меня и еще человек семь, детей работяг, замели в ПТУ.

– И ты обиделся?

– Очень!.. – И, словно спохватившись, Барыгин задал вопрос Ладейникову: – Гражданин следователь, а ответы на эти вопросы тоже пойдут в дело?

– А что, трудно отвечать на них?

– Да не трудно… Не люблю, когда в душу лезут.

– Ну хорошо, будем тогда по делу. – Ладейников прочитал вопросы в том порядке, в каком они были записаны в протоколе допроса: – Имел ли судимость ранее, когда, за что, по какой статье судим, на какой срок осужден?.. Надеюсь, это уже по делу? – Ладейников посмотрел на Барыгина и подумал: «Ведь не глупый, и лоб светлый, и взгляд ясный, и сложен крепко. Но озлоблен. И, как видно, озлоблен очень рано, где-то после восьмого класса…»

– Это по делу. – Барыгин помолчал и, чем-то озадаченный, вяло улыбнулся. – Уж больно много вопросов сразу. Расцепите их на части, гражданин следователь, так будет для вас удобнее.

Ладейников понял просьбу Барыгина.

– Ну что ж, расцепим. Итак, первая судимость. Когда?

– Тринадцать лет назад…

– За что?

– Кража.

– Карманная?

Лицо Барыгина передернулось в брезгливой гримасе.

– Не мое амплуа. – Барыгин потряс перед собой широкой тяжелой кистью руки. – С моей-то кувалдой в свой-то карман еле залажу, а в чужой – при первой попытке накроют.

– Квартирная? – спросил следователь.

– Да! Все три судимости по одной статье. Сто сорок пятая.

– Грабеж?

– Да.

– Когда был совершен первый грабеж?

– Я же сказал: в пятьдесят пятом году. А еще точнее – двадцать второго июня. Как раз совпало с днем начала войны и с получением моими школьными дружками аттестатов зрелости.

– Это имеет какую-нибудь связь с аттестатами старых школьных дружков?

– Да! – твердо ответил Барыгин. – Если не прямую, то косвенную. Они получали аттестаты, а я заработал срок.

– Какой?

– Четыре года.

– Срок прошел без зачетов?

– От звонка до звонка. – Увидев на столе Ладейникова сигареты, Барыгин попросил закурить. – Не угостите, гражданин следователь? Два дня ни одной затяжки.

– Кури. – Ладейников пододвинул Барыгину сигареты и спички.

– Спасибо.

– А второй грабеж когда совершил?

– Второй?.. – Барыгин, словно что-то припоминая, вскинул голову. – Второй?.. Через неделю после того, как два моих старых дружка по школе, сынки торговой номенклатуры, получили дипломы об окончании Плехановского института.

– Какой факультет?

– Советская торговля. – На этот вопрос Барыгин, ухмыльнувшись, ответил незамедлительно, словно давно его ждал.

– И получили хорошее распределение?

– Думаю, что неплохое. Оба пошли товароведами в крупные универмаги Москвы.

– По семейной традиции?

– Как видите.

– Когда это было?

– Это было через год после того, как я освободился. И тоже летом, а точнее, в августе.

– Грабеж был совершен в пьяном состоянии? – спросил Ладейников.

– Нет, гражданин следователь, эти вещи по пьянке не делаются. Где-то у Хемингуэя я вычитал: «В двух случаях пить нехорошо: когда пишешь и когда сражаешься». Я бы его поправил и добавил: «И когда идешь на взлом квартиры». Это делать нужно обязательно трезво.

– Как вижу, у тебя на этот счет есть целая теория? – съязвил Ладейников.

– Теория не теория, но кое о чем мозгую.

– И какой же был второй срок?

– На всю железку. Групповая. Часть вторая. Семь лет.

– И тоже без зачетов?

– Вы же грамотный, гражданин следователь. У рецидива зачетов не бывает.

– Есть ли связь твоего последнего грабежа, который был совершен неделю назад по улице Станиславского, с твоими предыдущими грабежами?

– Связь прямая, – хмуро ответил Барыгин и глубоко затянулся сигаретой.

– В чем выражается эта связь? – Пристально вглядываясь в посуровевшее лицо подследственного, Ладейников ждал, что тот сейчас скажет что-то такое, что прозвучит желчной иронией в ответ на его вопрос.

– В том, что она совершена после успешной защиты кандидатской диссертации одним из моих школьных дружков, о которых я вам уже говорил.

– Где он сейчас, этот твой школьный дружок, который не дает тебе покоя?

– Неделю назад, после шумного банкета в «Метрополе» по поводу защиты диссертации, мой школьный дружок уехал отдыхать на Солнечный берег в Болгарию. Уехал вместе со своей сердобольной мамашей, которая вот уже около двадцати лет работает директором одного из крупнейших ювелирных магазинов в Москве. Да вы ее можете знать. Личность популярная на Олимпе московской торговли.

– Понятно, – сказал Ладейников. – Теперь вопрос тоже не для протокола. Тебе приходилось после отсидки встречаться со своими школьными дружками, один из которых уже кандидат наук, а другой… – Ладейников замешкался.

– А другой, как мне известно, возглавляет крупнейший продовольственный магазин на Ленинском проспекте.

– Вы все-таки поддерживаете старую школьную дружбу?

Горькая, ядовитая усмешка покоробила губы Барыгина.

– Они сторонятся меня как чумы. Обходят за километр, если увидят издали. А ведь когда-то были оба у меня в шестерках. А гниду кандидата я однажды спас, когда он тонул в Клязьме. Я сам из-за него тогда чуть не отдал богу душу.

– И где же проживает твой старый школьный дружок, которого ты когда-то спас и который сейчас отдыхает в Болгарии?

Барыгин бросил взгляд на протокол допроса.

– Адрес у вас в протоколе уже записан. Еще при задержании.

– Повтори еще раз.

– Можно и повторить: улица Станиславского, дом семь, квартира двадцать четвертая.

Ладейников поспешно перевернул страницу протокола допроса, пробежал ее глазами и, словно еще не понимая, что тут не просто совпадение, а один и тот же адрес, спросил, кинув строгий взгляд на Барыгина:

– Так выходит, ты ограбил квартиру своего школьного друга?

– Из таких друзей, гражданин следователь, нужно варить хозяйственное мыло, а они лезут в советскую торговлю и в науку. – Барыгин докурил сигарету почти до конца, так что она стала жечь пальцы. Он не знал, куда ее бросить.

– Потуши и брось в урну. – Ладейников показал на плетеную пластмассовую корзину, стоявшую в углу. – Ну, а эти двое: Темнов и Шамин?.. Давно их знаешь?

– Недавно.

– Когда и где познакомились?

– В парке «Сокольники» месяц назад.

– Знал, что оба сидели?

– Нет.

– Интересно, как ваш брат рецидивист ухитряется каким-то особым чутьем выходить друг на друга? Никак этого понять не могу.

Слова следователя Барыгина рассмешили.

– Гражданин следователь, тут заложена тайна природы. Вам ее не понять. Гуси и лебеди, рожденные на Севере, осенью летят через моря и океаны в теплые страны. Первый раз летят, а с дороги не сбиваются. И прилетают, куда им нужно. Так и мы: чутьем, нюхом за версту друг друга чуем. По взгляду, по походке…

– Да, интересно… – неопределенно сказал Ладейников. – Впору можно писать об этой невидимой связи рецидивистов исследование.

– Не пропустят. Да и не напишешь, гражданин следователь, если сам не пройдешь через эти медные трубы. А это трудно. – И, словно вспомнив что-то веселое, всем телом подался вперед. – Вы когда-нибудь были в Костроме?

– Нет, а что?

– О, это очень интересно… Гражданин следователь, если будете в Костроме, то экскурсовод обязательно вам расскажет, как в прошлом веке монахи и монашки прорыли под Волгой тайный ход. По одну сторону Волги был мужской монастырь, по другую – женский. Как раз друг напротив друга. Ну вот, любовь-то, она у монашек человечья. А может быть, даже посильнее в кельях-то тянет на клюковку. Ну и начали рыть монахи и монашки тайный ход: с той и с другой стороны. Целый год рыли.

Тайну хранили, как гробовую. – Барыгин смолк, жадно глядя на пачку сигарет в ожидании разрешения закурить еще.

– Ну и что, дорылись? – спросил Ладейников, пододвигая Барыгину сигареты.

– Дорылись. Торец в торец, как по какому-то сверхточному прибору, который еще не придумали горные инженеры для строительства тоннелей.

– Нет, Барыгин, насчет горных инженеров – ты брось! У них все есть. Сейчас проходчики тоннелей выходят навстречу друг другу с точностью до дециметра.

– Ну, может быть… Это я для красного словца. – Барыгин жадно затянулся сигаретой и продолжал: – Так вот, наш брат, кто годами хлебал за проволокой баланду, как волк волка, видит друг друга издалека. Вот так и я снюхался с Темновым и Шаминым.

– И оба сразу же раскрыли свое прошлое?

– А что им в маскарад играть? О Шамине я слышал на Колыме. Имя его когда-то гремело.

– Кличка есть?

– А как же? Без клички нашему брату нельзя. На Колыме его звали Рысью.

– За что так зло?

– Рысь – человек коварный и жестокий. Не прощает предателей и подлюг.

– А Темнов?

– Темнов – тряпка. Ломовая лошадь. Недаром и нарекли Верблюдом.

Допрос пока протекал так, как и планировал его Ладейников, если не считать некоторых побочных отступлений, которые не были обязательными в ходе расследования. Бросив взгляд на листок, где у него был написан план допроса, он дошел до пункта о Валерии Воронцове.

Ладейников взглядом показал на магнитофон, стоявший на столе перед Барыгиным.

– Ну а теперь поработаем с музыкой, не возражаешь?

– С превеликим удовольствием. Только вы почему-то, гражданин следователь, нарушили статью сто сорок первую УПК РСФСР.

– Каким образом я нарушил ее? – удивился Ладейников, который к магнитофону при допросе обвиняемого прибегает впервые.

– В этой статье сказано, что о применении звукозаписи следователь обязан уведомить допрашиваемого до начала допроса.

– Я вас уведомил в начале допроса, – сказал Ладейников и уже хотел было достать из портфеля Уголовно-процессуальный кодекс, чтобы прочитать статью сто сорок первую, но удержался. Не решился обнаружить свою неосведомленность перед обвиняемым.

Улыбка на лице Барыгина была самодовольной и в некоторой мере торжествующей.

– А ведь в сто сорок первой статье УПК РСФСР, введенной в августе 1966 года, черным по белому сказано, что звукозапись, если она применяется, должна отражать весь ход допроса, а не часть его. А вы свою музыку хотите включить, когда мы уже с вами досыта наговорились.

Только теперь Ладейников вспомнил, что допрашиваемый был прав. Почувствовав, как к лицу его прихлынула кровь, он долго в упор смотрел на Барыгина.

– Ну что ж, не будем нарушать УПК. Обойдемся на этот раз без фонограммы.

– Да, пожалуй, так будет лучше. Без нарушений.

– Из тебя мог бы получиться хороший юрист, Барыгин, – сказал Ладейников, прикидывая в уме, каким очередным вопросом возобновить прерванную нить допроса.

– Мог бы, но не получился. Помешали жизненные обстоятельства.

– Не могу понять одного – как к вам затесался мальчишка Валерий Воронцов? Неужели ты не знал, Барыгин, что вы могли сломать всю его жизнь? Что, не могли справиться с задачей втроем? Такие опытные в своем привычном амплуа, и вдруг… Так замазать парня!.. Расскажи, как он очутился с вами?

– Случайно, гражданин следователь. Валерка ни в чем не виноват. Отшейте его от нас. Он даже не знал, что находилось в чемодане, который ему передал Верблюд. Валерка сидел в скверике и ждал нас. Он только на другой день, в Софрино, догадался, что влип в историю. Его мы кое-как отвязали от себя, но, думаю, что и он сейчас, наверное, где-то хлебает тюрягу. – Следя за напряженным выражением лица следователя, Барыгин на некоторое время замолк, потом, бросив на Ладейникова тревожный взгляд, озабоченно спросил: – Скажите, Валерий арестован?

Ладейников почувствовал, что во взгляде Барыгина колыхалась искренняя тревога за парня, который совсем случайно попал в историю.

– Валерий на свободе? – Вопрос Барыгина прозвучал настойчиво.

– Он тоже арестован, – ответил следователь. – Расскажите подробно, как Валерий Воронцов попал в вашу компанию?

– Ну, как… – начал Барыгин и, подняв голову, устремил взгляд вверх. – За день до этого я зашел во двор дома, где живет Валерий, чтобы отдать дворнику трешку, взаймы брал. И вдруг вижу – сидит в углу скверика Валерка. Дворника я не нашел. Наверное, в кафе пиво дул. День был жаркий. Вижу – парень сам не свой. Я его спрашиваю: «Ты чего?..» Он молчит. Глаза заплаканные. Вижу, что на душе у него кошки скребут. Говорю ему: «Иди домой… Умойся, ты весь в потеках от слез…» Он говорит: «Пошел бы, да ключи от квартиры потерял. А матери и отчима нет дома. Уехали за город, в двухдневный дом отдыха. На субботу и воскресенье. Куда – в записке в дверях не написали». А Валерка, как я понял, только что из турпохода вернулся. С ним маленький чемоданчик. Ну, думаю, нужно выручать парня. Не на улице же ему скитаться двое суток. Пригласил к себе. Благо, что родичи мои – мать и дед – уехали к тетке под Рязань, говорят, там грибов – море. Ну, уговорил Валерку, он пошел со мной. И тут, как на грех, зашли Верблюд и Рысь. Пришли не пустые. Началась выпивка. Угостили и Валерку. Он запьянел быстро, как цыпленок. Спал до вечера. А вечером мы, как и запланировали, вышли на дело. Ну что, думаю, оставлять его одного в квартире опасно. Проснется и ничего не поймет, где он, что с ним. Решили взять его с собой. – Каждое слово Барыгин говорил отчетливо, чтобы следователь успел записать в протокол его показания.