Текст книги "Танец маленьких искр. Антре. Том 1 (СИ)"

Автор книги: Иван Аккуратов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 33 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]

Глава 9. Заслуженная награда. Часть 3

Спустя по меньшей мере целую вечность Персиваль наконец вышел на улицу. Достал одну из восьми оставшихся в кожаном футляре сигарет. Чиркнул зажигалкой с монограммой его дома – там до сих пор красовались инициалы отца, а не его собственные. Закурил.

Шёл дождь. Мелкий, противный, раздражающий.

– Вы все отстранены! – рявкнул на них генерал несколько минут назад. – И я прослежу, чтобы никто из вас, ублюдки, никогда больше не вступил в ряды армии Иль’Пхора! Здесь не место таким, как вы.

Это было последнее, что Персиваль запомнил. Будто в этот момент время остановилось, а чувства в груди замёрзли. Не желая признавать услышанное. Не желая верить.

Всю жизнь с малых лет он знал, что судьба его связана с армией. Сперва он свыкся с этой мыслью, затем полюбил её. Сейчас он уже и представить не мог, что могло быть как-то иначе. Не мог поверить, что в мире может быть какое-то другое место для такого, как он.

А люди смотрели на него. Искоса, исподтишка. Взволнованно шептались, и звук их голосов сверлил его череп, царапал ушные перепонки, хоть разобрать слов и не удавалось.

Ему хотелось, чтобы они заткнулись. Хотелось, чтобы они исчезли. А больше этого хотелось лишь, чтобы тот единственный голос, который разобрать получалось, замолчал с ними. Его собственный голос. Его чувство вины.

Он не был виноват. Лишь выполнил приказ. И всё же, чувствовал себя предателем. Чувствовал, что именно из-за его слов, из-за его выбора, весь их отряд отстранили. Но... он ведь не мог поступить иначе. Или мог?

Подполковник Альбрехт Орсел нарушил приказ. Вступил в бой уже после того, как генерал приказал ему отступать. Это было правдой. Как было правдой и то, что, не сделай Орсел этого, корабли Иль’Тарта, замаскированные под торговцев, разбили бы их, не оставив и щепки. Как было правдой и то, что без этого приказа – сам Персиваль был бы в плену или мёртв, а не вернулся бы домой, празднуя победу. Как было правдой и то, что он присутствовал в момент, когда весь офицерский состав слышал приказ генерала. И, как и все, ничего не сделал, решив пойти по простому пути.

В точности, как и несколько минут назад.

Он сделал так, как его учил отец. Сделал так, как было правильно. Так почему же теперь, его выпнули со службы пинком под зад? И почему он чувствует, будто сам стал тому причиной?

– Сраный, долбанный Даунстренд, – пробормотал Фарви, прислонившийся к влажной и покрытой плесенью стене казармы. На этот раз с внешней стороны здания.

– Он одумается, – неуверенно пробормотал Граф.

– Одумается, как же, – Фарви вздохнул и сел на корточки. – Где твоя фляга, Граф? Осталось ещё что-нибудь?

– Шесть глотков, – сказал Счетовод так же печально. Возможно, ему передалось настроение остальных. Или он тоже был расстроен.

– Да заткнись ты, – буркнул Фарви.

Люди вокруг Персиваля – его друзья, его братья по оружию, превратившиеся теперь в чужих, – сделали по глотку.

– Кэп? – протянул ему флягу Рыжий.

И от этого слова, Персиваля передёрнуло. Тьма внутри него встрепенулась, громыхнула цепями и едва не выплеснулась наружу.

Он толкнул Рыжего так, что тот чуть было не выронил флягу, и быстрым шагом пошёл обратно ко входу в бараки. С едким, жгущим его желанием что-то сделать, что-то исправить. Или сделать хуже – какая, в сущности, разница.

Генерал Даунстренд всё ещё должен был быть внутри. И Персиваль был уверен, что сможет... убить его.

Эта странная, назойливая мысль не давала ему покоя. Схватить его за горло, слушать, как он захлёбывается хрипом, смотреть, как его глаза наполняются кровью, а губы синеют. Неважно, сколько внутри будет солдат. Неважно, кто попробует его остановить. Неважно, что с ним случится после.

Глупая мысль, лишённая всякого смысла. В точности, как и всё, случившееся в последний час. Так что Персиваль позволил ей греть его какое-то время, как держат во рту сладкое вино, чтобы лучше распробовать оттенки вкуса. Хотя и знал, что это невозможно. Невозможно, ведь тогда ему придётся нарушить кодекс отца.

Вдруг чья-то рука схватила его за плечо. Сжала сильными пальцами и попыталась развернуть. Персиваль, который считал себя всегда готовым к бою, лишь вздрогнул и едва не вскрикнул, будто застигнутый на воровстве мальчишка.

– Болло! – взволнованно выдохнул подполковник Альбрехт Орсел. Бывший подполковник. – Боги, я так рад, что нашёл тебя. Думал, ты уже ушёл домой и мне придётся ехать... Послушай, нам нужно поговорить.

Персиваль застыл в оцепенении, не дойдя нескольких шагов до входа в бараки. Вокруг было множество людей. И все, как один, смотрели на них с подполковником. Вновь эти взгляды. Вновь этот осуждающий шёпот!

– Ты... – прошипел Персиваль. – Ещё смеешь подходить ко мне...

Орсел медленно убрал руку. Персиваль должен был поблагодарить его. За то, что остановил Персиваля от входа в бараки. За то, что был прав – там, на корабле. Должен был поблагодарить этого человека за спасение собственной сраной, ставшей теперь бесполезной, жизни. Персиваль должен был сказать, что через несколько дней добьётся аудиенции у генерала Даунстренда и сможет объяснить ему, что именно случилось во время рейда.

Вот только он сказал:

– Это всё ты... – Голос вырвался из горла злобным карканьем. – Ты виноват в том, что случилось!..

«Не я.»

– ... Ты рисковал жизнями команды! Рисковал нашими должностями! И вот, где мы очутились! Будь ты проклят за то, что выбрал наши корабли, сукин сын!

Персиваль осознал, что кричит слишком громко. Что ж, это было лучше, чем слышать осуждающий шёпот вокруг. Лучше, чем слышать голос собственного чувства вины. Будто оправдываясь, он добавил:

– Ты нарушил приказ! В самом деле нарушил!

– А ты – нет, – спокойно ответил Орсел. – И что тебе это дало?

Персиваль вновь почувствовал, что задыхается. Услышал, как бухает в висках кровь. Как голос – не голос Персиваля, но всё же знакомый, – требовательно приказал: «Отдайся мне. И отдай его мне!».

– Послушай, – Альбрехт Орсел, видимо заметивший что-то в глазах Перси, поднял руки. – Ты ведь и сам видел, что случилось. Ты не всё знаешь, но... Теперь мне нужно, чтобы ты кое-что для меня сделал. Помог мне, чтобы всё это не оказалось напрасным.

– Помог? – Персиваль едва не расхохотался. – После того, как ты разрушил мою жизнь? После того, как ты превратил меня из солдата, из героя в...

Простого убийцу. Но он этого не сказал. Просто развернулся, сдерживая гнев, и попытался уйти. Но цепкие пальцы Орсела снова схватили его за предплечье.

– Это важнее наших сраных должностей! И генерал тебя выслушает! Ведь ты рассказал правду, поступил правиль...

Персиваль с разворота врезал Альбрехту Орселу кулаком в живот. Мужчина захрипел, забулькал, и Персиваль с силой оттолкнул его на мокрую мостовую.

– Проклятье... – Лицо Орсела скривилось от боли. И Персиваль должен был признать, что от этого стало хоть немного легче.

– Пошёл ты в бездну, ублюдок! – рявкнул он. – И не вздумай ещё раз подходить ко мне!

Его голос дрожал. Его пульсирующие пальцы дрожали. Всё внутри него трепетало от ужаса. Он... ударил старшего по званию. Хотя, похоже, теперь они были равны. Были пустым местом.

Персиваль наконец заставил ноги идти. Голосов вокруг не было, улочка затихла, погрузившись в гробовую тишину.

– Эй, Перси... – попытался остановить его Граф, но Персиваль только толкнул его плечом и направился к дороге. Поймал первый попавшийся экипаж и приказал гнать подальше от этого места.

К дому.

Глава 10. Клетка. Часть 1

По меркам Иль’Пхора поместье семьи Болло было огромным. Почти пять тысяч шагов почвы, обнесённых увитой плющом стеной, с возвышавшимися над ней маленькими башенками; тремя воротами и часовыми. Расчерченных узкими дорожками и аккуратными тропинками с коротко подстриженной мягкой травой. С тремя питьевыми фонтанами, которые, в отличии от большинства городских, работали.

Даже на Царь’Древе именье считалось бы роскошным. Над стенами возвышалось трёхэтажное здание особняка, состоявшее из двух симметричных блоков из белого камня. С широким крыльцом по середине и фасадом, оканчивающимся фронтоном, расписанным нейтральным цветочным орнаментом. Возле западных ворот жались друг к другу одноэтажные бараки. В северной части – обветшалое строение, где раньше держали птиц, и загораживающие его две мастерские – кожевника и кузнеца. Несколько тренировочных площадок, разбросанных тут и там. Стройные ряды деревьев, вдоль каждой мощённой плиткой дорожки. А между главным входом и особняком...

Там было любимое место Элизы – сад. Вернее, основная его часть.

Растения казались Элизе честными. Как и люди, они любили ласку, заботу, внимание. Любили трудолюбие. Как и люди, порой оказывались очень прихотливы и своенравны. Каждое деревце, каждый кустарник, каждый росточек требовали своего подхода. Но также и результат был прямо пропорционален приложенным усилиям, потраченному времени, опыту и умениям. Пережитым трудностям. В каждый побег был заложен заранее известный потенциал. И его раскрытие зависело только от Элизы.

На Иль’Деострите, откуда Элиза была родом, растения были повсюду. Самые разные, но её мать выращивала только одни – Сейтайи. Лиственные деревья, выше человеческого роста, с толстым стеблем, раскидистыми узловатыми ветвями и широкими резными листьями на них, исписанными узором тонких прожилок, которые в темноте слегка светились. Один раз в год, после Спуска, на ветвях созревали бутоны золотого с белым цвета, наливались и разбухали, а затем раскрывались, будто бы даже поблёскивая несколько мгновений. Она с сестрой помогала матери собирать лепестки, и они толкли их, выдавливая по капле из каждого, делая целебную настойку, которую затем их мать добавляла им в чай, если кто-то болел. И непременно молилась Богу – как она говорила, чтобы Иль’Деострит послал благословение, забирая свой собственный свет.

Элиза сомневалась в целебных свойствах Сейтайи. И всё же людские усилия превращались в эти бутоны. А они, в свою очередь, в маленькие стеклянные фиалы с прозрачной, безвкусной жидкостью. Настойка была наградой за проделанный труд. Итогом заложенного в растения потенциала. Демонстрацией того, на сколько справедлив может быть мир вокруг. Ну или, по крайней мере, на сколько справедлив он должен быть.

И потому в своих неудачах Элиза могла винить лишь себя.

Сейтайи в саду Персиваля – в её саду – умирали. Из крохотных росточков вырастали от силы до пояса, кренились под порывами ветра и неуклонно засыхали. Хлипкие и неуклюжие, они совсем не походили на те величественные деревья, что росли на Иль’Деострите. А бутоны... Было удачей, если со Спуском расцветала хотя бы дюжина цветков. А в этом году, учитывая ранний выход Иль’Пхора из облаков, она боялась, что не случится и этого.

Она трудилась не покладая рук. Ухаживала за ними в точности так, как делала её мать. Соблюдала все правила. А они... всё равно погибали. Кто-то – например её муж Персиваль – мог бы сказать на это, что в мире нет справедливости. Но она не готова была с этим согласиться. Не готова была сдаться. И была уверена, что сможет найти способ доказать его неправоту.

Элиза присыпала очередной саженец почвой. Он был последним. Последний из двадцати высаженных ей за это утро. Последний из пришедших на смену умершим на прошлой неделе деревьям. Пришедших для того, чтобы в этот раз она справилась лучше.

Девушка поднялась и наконец выпрямила затёкшую спину. Накатила приятная усталость, какая бывает только после хорошо выполненной работы. Шёл мелкий, не по-зимнему тёплый дождь. Оседал на разгорячённой работой коже. Ветер принёс звуки боя с тренировочной площадки рядом: обрывистый лай команд инструкторов, нестройный стук деревянных мечей. Аллек, её сын, прямо сейчас был там. Один из суровых, выбранных лично Персивалем инструкторов выстругивал из него точную копию его отца. Выковывал на радость самому Аллеку.

Элизе не хотелось об этом думать. Не сейчас. Сейчас ей требовалось что-то хорошее. Что-то, что придаст ей сил. Поэтому она подошла к самой высокой Сейтайе, кроной доходившей ей до подбородка, и дотронулась до одного из раскрытых бутонов. Нагнулась к нему и вдохнула. Сладковатый, едва заметный аромат защекотал ноздри, заставив Элизу улыбнуться. Не искренней, но всё же улыбкой.

Она была удивлена до глубины души, когда увидела этот сад. Впервые попав на Иль’Пхор, познакомившись с семьёй Персиваля, узнала, что его отец – Фредерик Болло – выращивает те же деревья, что росли возле её дома. Как тут не уверовать в божественный план, про который вечно трещала её мать.

Фредерик Болло говорил, что сад достался ему от деда. Но Элизе не казалось, что ему нравится заниматься им, что ему нравятся сами деревья или их плоды. И всё же он подходил к этому делу ответственно, скрупулёзно, соблюдая все инструкции. За Сейтайями он либо ухаживал сам, либо поручал садовнику, а затем лично проверял его работу. Может быть, он делал это из-за любви к своему деду. Может быть, просто был ответственным человеком. Но Элизе всегда казалось, что было что-то ещё. Какая-то тайна, которую ей так и не удалось разгадать.

Когда Фредерик Болло умер, Элиза занялась садом сама. Персивалю сказала, что делает это в память о его отце. На самом же деле: в память о своей матери и своём доме, по которому она иногда скучала, хоть и ненавидела его, когда там жила. В память о том, что у всего есть цена.

И тем очевидней это становилось, когда очередная Сейтайа умирала.

Элиза ещё раз провела по одному из семи бело-золотых лепестков. Нежно повела пальцы дальше, к хрупкому стеблю. Аккуратно обхватила бутон ладонью. Нажала, чуть потянула на себя, и... сорвала. Это казалось ей безжалостным. И всё же ей требовалось что-то хорошее. Требовался результат. Требовалась справедливость.

Пусть она и будет выражаться в приготовлении новой порции лечебного снадобья её матери. Снадобья, которое, как она говорила, лечит от всех болезней. В том случае, если Бог будет благосклонен, конечно. Элиза никогда особенно в это не верила, просто сейчас... готова была пользоваться любым средством.

Вновь подул ветер. В этот раз порыв был настойчивее и холоднее. Хлестнул по её рукам дождём, затряс Сейтайи, заставил их негодующе и жалобно зашуметь. Снова послышался стук мечей, возбуждённые и яростные детские крики. Они тоже были ростками. Ростками этого острова. И по мнению Элизы, создавать из них убийц – было даже большей тратой потенциала, чем труд над Сейтайами, почти не дающими плодов.

И всё же, она верила в справедливость. Должна была верить.

Глава 10. Клетка. Часть 2

Весь день Элиза была чем-то занята. Умышленно находила себе дело, чтобы отвлечься. Чтобы не думать. С утра она сбегала на рынок за покупками. Пошла сама, к тому же пешком, и выбрала самую далёкую рыбную лавку. Затем отпустила служанку на пол дня, решив самостоятельно сготовить ужин. Объяснила это тем, что хочет позаботиться о муже, который сегодня возвращался. Устроить ему праздник. Ложь, конечно. Персивалю больше нравилась еда, приготовленная слугами. Как и ей самой.

Пока мариновалась рыба, она поработала в саду. Приготовила себе ещё одну порцию лечебного снадобья, которое планировала по капле добавлять в подогретое вино. Затем собрала овощи, перемыла их и аккуратно порезала. Трижды справилась у шофера, не поступал ли ему звонок от Персиваля, чтобы знать, когда он вернётся. И вернётся ли. Безрезультатно.

Наконец она замерла безвольной куклой в одном нижнем белье перед служанкой Бритой, которая должна была её накрасить и помочь одеться. И мысли, отгоняемые постоянной работой, наконец накинулись на неё с утроенной силой.

С самого пробуждения Элиза была на взводе. Она собиралась поговорить с Персивалем о том, что сказал ей доктор Эдмундс. О своём самочувствии. Но не представляла, какие подобрать слова, чтобы описать то, что она боялась произнести даже в своих мыслях. К тому же кашель в последние дни немного ослабел и будто бы отступал, так что, может быть, ей и вовсе не стоило лишний раз тревожить мужа из-за пустяка.

Однако, кроме предстоящего разговора, её беспокоил и разговор случившийся. Случайная встреча с Оливией Виндр. Их перепалка, её уход. Её приглашение.

Помочь острову.

Отправляясь в храм, Элиза сама надеялась на помощь Иль’Пхора. Однако всё обернулось в точности наоборот. Так что предложение Оливии сперва показалось ей оскорбительным.

«Я и так приношу пользу!», спорила она либо сама с собой, либо продолжала давно закончившийся спор с Оливией.

Верно. Ты, Элиза, состоишь сразу в трёх благотворительных обществах. Не помнишь, конечно, их названия и ни разу не была на встречах, но зато жертвуешь немалые деньги на... то, что им нужно, наверное. Правда, скорее это делает Персиваль, ведь это его деньги, дом и, в общем-то, всё, что тебя, Элиза, окружает. Вместе с тобой ему достался только дрянной торговый корабль, который ты обещала отцу сохранить, но продала сразу, как он умер. А ещё несколько религиозных побрякушек от матери, которые даже ты не знаешь, куда убрала. Ну и дом на другом конце королевства, где ты ни разу не была с момента свадьбы.

Затем предложение Оливии стало казаться обидным.

«Но я помогаю Персивалю!», – отвечала она самой себе. – «Вот уж кто приносит городу пользу!»

Приносит, конечно. Безжалостно убивая людей. И тебе стоит огромных усилий, не думать об этом, когда он возвращается, когда ты ложишься с ним в постель. Ты ненавидишь спрашивать, в порядке ли он, потому что боишься, что он начнёт рассказывать. Боишься увидеть в нём не мученика, каким себе представляешь, а жестокого мясника. Хотя и знаешь, что в этом есть доля правды. Более того, последние недели никак не можешь отделаться от мысли, что именно за его грехи Бог послал тебе эту проклятую болезнь. И именно его грехи хочешь с себя смыть.

Элиза поёжилась, когда сморщенные старческие пальцы Бриты провели по её обнажённой спине, убирая прядь волос. Но дело было не только в этом. Она знала, что сама себя накручивает. Да, к войне она относилась с отвращением. Однако Персиваля любила. Ухаживала за маленьким ростком, посаженным ещё на Иль’Деострите, и никогда не позволяла ему увять. Он не менялся после рейдов. На самом деле, он вообще почти не изменился с их первой встречи. Сразу был холоден, отрешён и смотрел... Когда-то она боялась, что мужчина, за которого она выйдет замуж, будет смотреть так на другую женщину. Но Персиваль смотрел таким взглядом вдаль. В небо, окутывавшее остров белой дымкой. В глубокую, чёрно-синюю бездну океана. Будто бы обычная жизнь его сковывала, не давала дышать.

Элиза злилась на это, но в тоже время её это восхищало. Именно этот взгляд, идущий от самого сердца, делал его человеком. Человеком, который каким-то удивительным образом оказался именно там, где должен быть. Занимался делом, для которого был рождён. Полностью реализовывал свой потенциал и даже, возможно, был счастлив.

В какой-то степени Элиза ему завидовала. Но помогала ли она ему? Это был трудный вопрос, на который ей совсем не хотелось отвечать.

«Есть ещё мой сын, Аллек!», – кричала она внутри себя. – «Я помогаю ему со всем, что не касается войны!»

Помогаешь со всем, что он ненавидит. Ведь он так похож на отца. Вечно носится с деревянным мечом, будто уже готов сражаться с Иль’Тартом. Прогуливает занятия по истории и литературе, чтобы торчать на тренировочной площадке. И однажды... Однажды он уйдёт от тебя. Уйдёт туда, куда смотрит Персиваль. И, в отличии от мужа, в котором Элиза была уверена, Аллек там погибнет. Потому что, как бы он не пытался копировать повадки отца, он не был таким же.

Вот оно. Вот, что она может сделать хорошего. Должна сделать. Помочь сыну остаться собой. Не превратиться в копию кого-то, не идти за чужими стремлениями.

И стоило понять это, как предложение Оливии стало казаться ей заманчивым. И даже необходимым.

Способом подать сыну пример. Показать, что есть и другие дороги, кроме той единственной, что он видит. Показать, что сделать мир лучше можно не только сражаясь, не только проливая чужую и свою кровь, но и создавая, помогая, оберегая. Если и существует способ спасти его – то это, несомненно, был он.

– Ай! – Элиза выдохнула, когда Брита, затягивая узел на платье, зацепила несколько волос.

– Простите, госпожа, – пробрюзжала старуха. Она вообще недовольно бубнила что-то себе под нос, в течении всего дня.

– Что-то случилось, Брита? – поинтересовалась Элиза, рассчитывая отвлечься разговором.

– Ничего особенного, – буркнула та. – Я просто радуюсь возвращению господина. Радуюсь, как могу.

По какой-то причине Брита не любила Персиваля. Как и его отца до этого. Элиза находила это очень странным свойством для прислуги, с рождения работавшей в этом особняке. И, что не менее странно, ни Персиваля, ни Фредерика это никогда не волновало. При этом женщина с теплом и нежностью относилась к Аллеку, а также к самой Элизе.

Завязки на платье хрустнули – или это была спина девушки – и Элиза, дёрнувшись, выдохнула.

– По... послабее, Брита, прошу.

– Хм? Вы ведь делаете это не ради себя, а для мужа. Думаю, он предпочитает, чтобы всё было сделано, как положено. К тому же, судя по вашему виду, вы собираетесь сказать что-то, что его расстроит.

Элиза вздрогнула и почувствовала, как краснеет. Хотя, может быть, сказывалось отсутствие воздуха в туго затянутом корсете.

– Ничего важного, – уклончиво ответила она. – Встретила подругу.

– М... подругу? – пожевала губами служанка. – Тогда я зря переживала. Уверена, господина это не побеспокоит. Скорее всего, ему вообще не будет до этого дела.

Элиза снова залилась краской, словно получила пощёчину.

– Брита, прекрати говорить о нём такие вещи. Ты знаешь, что это неправда.

Служанка затянула последние верёвочки и принялась возиться с узлом.

– Хотите сказать, миледи, что Персиваля волнует что-то происходящее в городе?

– Конечно, Брита. Конечно, волнует. Если бы ему было плевать на Иль’Пхор, разве стал бы он рисковать ради него жизнью?

– Не каждый, кто рискует жизнью, стремится защитить кого-то, миледи. Многим просто нравится воевать.

– Персиваль выполняет свой долг перед городом, – выпалила Элиза. – Приближает конец войны!

– Спросите себя, был бы он счастлив, если бы война закончилась? – усмехнулась за спиной служанка. И, прежде, чем Элиза возразила, добавила: – Я закончила.

А затем оставила Элизу одну.

Ей не нравилось наряжаться – с этим Брита попала в цель. Это казалось ложью. Попыткой спрятаться за нарядом, выставить себя кем-то другим. Идеалом, лишённым проблем и переживаний, не льющим слёз по пустякам и уж точно не умирающим от какой-то неизвестной болезни.

Персиваль поступал ради неё также. Закрывал и прятал всё то, что могло её ранить. Она не могла не думать, как сильно ему, наверное, хотелось выговориться. И как разочаровывало, что человек, находившийся рядом, не мог его понять. И даже не собирался пробовать.

И от этого становилось больнее вдвойне. Будто бы они оба просто прикидывались, так как знали, что не заслуживают, чтобы их любили настоящими.

Она подняла взгляд и посмотрела в овальное зеркало до пола. Уложенные светлые волосы, длинное платье – синее с бордовым. С кружевными короткими рукавами от самых плеч. Она выглядела ровно так, как полагалось жене, с нетерпением ждущей любимого мужа. Выглядела идеально. Выглядела фальшивкой.

С трудом отогнав эти мысли, она спустилась вниз. Однако полностью успокоиться не получалось. Корабль Персиваля пришёл в порт ещё утром. Мужа могли задержать в порту или в военном лагере. Но Перси не вернулся и в полдень, как она надеялась. Не приехал и несколькими часами позже. Не появился и когда начало темнеть.

Наконец, когда желудок начало сводить от голода, когда Аллек попросил взять хотя бы пару рисовых лепёшек, а шофёр вежливо попрощался с ней и ушёл домой, она почувствовала себя идиоткой. А ещё через час обида сменилась усталостью.

Она подошла к столу и тоже съела одну безвкусную лепёшку, запив её водой. Пошла в сад, который обычно приносил ей умиротворение. Сейтайи на Иль’Деострите прямо сейчас – во время Спуска из облаков и после захода солнца, – могли осветить целую улицу. Здесь же – лишь тускло и устало поблёскивали, словно глаза диких зверей в темноте. Поблёскивали, напоминая о её неудаче.

Обхватив себя руками, чтобы согреться, она вернулась на крыльцо.

– С ним всё в порядке, – Брита сидела на каменной скамейке и смотрела вдаль. – Просто ты не единственная его семья.

Элиза с гневом обернулась к ней.

– Ты забываешься, Брита! Прекрати вести себя так, будто всё обо всех знаешь! Будто понимаешь меня, и...

И словно довершая её отчаяние, из горла вырвался резкий кашель, и Элиза, пытаясь подавить следующий позыв, прикрыла рот двумя руками. Закашлялась снова. Затем смогла сделать несколько неровных, срывающихся вдохов. Опустилась рядом с Бритой на скамейку, чувствуя, как подкашиваются ноги.

– Миледи, что с вами? – служанка пристально смотрела на неё.

– Н... Ничего, – голова кружилась, а сердце колотилось в груди. – Ничего – правда. Думаю, я провела на улице слишком много времени и замёрзла.

Вдруг она заметила, что где-то испачкала рукав.

– Боги! Тут пятно! Вот я растяпа, и... – Слёзы неожиданно подступили к глазам, защекотали горло. Она сама не знала, откуда они взялись. За все эти недели, что на неё набрасывался кашель, душил её, она ни разу не позволяла себе плакать, а тут... Она услышала свой собственный всхлип и поняла, что смертельно устала. Будто несёт на плечах целый, мать его, мир, а путь всё не кончается. И что больше не выдержит.

– Мама! Мама! – послышался издалека голос Аллека. – Отец вернулся! Его экипаж подъехал к главным воротам!

Она подскочила на месте. Промокнула рукавом влажные веки, стараясь не испортить макияж. Глубоко вдохнула и выдохнула. Почти ровно. Почти уверенно. Вновь стала той, кем должна была быть – идеальной и фальшивой.

И побежала к воротам.