Текст книги "Зов первой Звезды (СИ)"

Автор книги: Ирина Серебрянская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 12 страниц)

Ирина Серебрянская
Хроники сибирских волков. Зов первой Звезды

Пролог

За окном деканата бушевал праздничный май. Солнце лениво отражалось в стёклах новеньких корпусов клинического городка, воздух дрожал от предвкушения выпускного вечера, от смеха и криков «ура!», доносившихся с площади. Там, в той реальности, пахло свободой, шампанским и бесконечными возможностями.

В кабинете декана пахло старым деревом, пылью и холодным разочарованием.

Ася стояла по стойке «смирно», сжимая в потных ладонях края своего скромного пиджака. Красный диплом, ещё пахнущий типографской краской, лежал на краю массивного стола, как неуместный, почти издевательский артефакт. Рядом с ним – единственный лист бумаги с гербовой печатью. Направление.

Декан, Игорь Васильевич, человек с лицом усталого администратора, не смотрел на неё. Он разглядывал золотые ригели на своих часах, будто сверяя внутренний ход времени с моментом, когда эта неприятная сцена наконец закончится.

– Алиса Викторовна, – начал он, и его голос звучал натужно-вежливо, как заученная скороговорка. – Поздравляю с окончанием. С блестящими результатами. Ваши академические успехи… вне всяких похвал.

Он сделал паузу, достал платок, протёр уже чистые стекла очков.

– Однако университет – это не только академическая среда. Это… система. Со своими правилами. Принципами взаимодействия. Вы показали себя человеком, для которого… как бы это помягче… буква закона и этический кодекс иногда перевешивают прагматику ситуации.

Ася чувствовала, как по спине бегут ледяные мурашки. Она знала, о чём он. Знаменитый «инцидент с профессором Каревым». Тот самый пациент в отделении – немолодой рабочий с запущенной, но излечимой патологией. И знаменитый профессор Карев, спешивший на международную конференцию, выставивший ему поверхностный, красивый для отчёта диагноз, который означал бы для мужчины пожизненную, дорогую и бесполезную терапию вместо реального лечения.

– Я просто настаивала на дополнительном исследовании, – тихо, но чётко сказала Ася. Голос её, к собственному удивлению, не дрогнул. – Данные его истории болезни не сходились с предварительными выводами. Это могло стоить ему здоровья.

– Да, да, «здоровья», – Игорь Васильевич кивнул, наконец подняв на неё взгляд. В его глазах не было гнева. Была усталая, почти клиническая констатация. – И это очень благородно. По-детски благородно. Но, видите ли, вы поставили под сомнение не только диагноз. Вы поставили под сомнение авторитет. Репутацию. В научном сообществе это… не прощается. Профессор Карев – наш крупнейший грантодатель. Его слово весомо.

Он потянулся к тому самому листу и, не глядя, пододвинул его к ней через весь стол.

– Вам, как целевику, необходимо отработать распределение. Мы нашли для вас место, где ваш пыл, ваша… принципиальность, будут максимально востребованы. И где вы никому не сможете помешать.

Ася медленно, будто в замедленной съёмке, взяла бумагу. Буквы плясали перед глазами.

« Направление.

Крылова Алиса Викторовна, выпускница лечебного факультета.

Место распределения: Фельдшерско-акушерский пункт, деревня Рассвет, Туруханский район, Красноярский край.

Срок отработки: 5 (пять) лет. »

Слово «Туруханский» ударило по сознанию, как обухом. Это было не просто «село». Это был конец света. Заброшенный, вымирающий край тайги и вечной мерзлоты, о котором она читала лишь в учебниках по медицинской географии в разделе «экстремальная медицина».

– Деревня Рассвет, – произнесла она вслух, и голос наконец дал трещину. – Это… это же за Полярным кругом. Там нет нормальной дороги. Нет связи.

– Очень… нуждается в специалистах, – повторил декан свою раннюю фразу, словно это был официальный, исчерпывающий ответ на все вопросы. – Там всего двести жителей. Им как раз нужен человек, который будет бороться за каждого пациента до конца. Как вы. – В его голосе прозвучала тончайшая, ядовитая насмешка. – Это ваш шанс проявить себя. Без… посторонних помех.

Ася подняла глаза с бумаги и встретилась с его взглядом. Всё стало кристально ясно. Это была не случайность. Это был приговор. Изящный, бесшумный, юридически безупречный. Её принципы, её вера в справедливость и клятву Гиппократа обернулись не геройством, а профессиональной смертью. Её вычеркивали из системы. Отправляли в небытие, откуда не возвращаются.

За окном грянул особенно радостный взрыв смеха. Кто-то кричал: «В добрый путь!».

– У вас есть неделя на подготовку, – сказал декан, вставая и давая понять, что аудиенция окончена. – Билеты и сопроводительные документы вам оформят. Желаю… плодотворной работы.

Он не протянул ей руку. Он просто повернулся к окну, спиной к ней и к своему решению, будто наблюдая за праздником, в котором ей теперь не было места.

Ася стояла ещё секунду, сжимая в руке листок, который жёг пальцы, как лёд. Красный диплом лежал на столе, сиротливый и бесполезный. Её будущее, выстраданное за шесть лет бессонных ночей, уложилось в три строчки на гербовой бумаге. Деревня Рассвет. Туруханский район. Пять лет.

Она развернулась и вышла, не хлопнув дверью. Звук праздника за окном теперь казался не радостным, а жестоким и далёким, как трансляция с другой планеты.

Она спустилась по мраморной лестнице, прошла мимо ликующих однокурсников в мантиях, не слыша их. В её ушах стоял гул. Не от шума. От оглушительной, совершенной тишины, которая ждала её там, за тысячи километров, в деревне с идиллическим названием «Рассвет». Тишины, в которой предстояло затеряться и, возможно, исчезнуть навсегда.

Глава 1. Рассвет

Цивилизация кончилась примерно на вторые сутки пути. Сначала исчезли привычные заправки с кофейнями, потом – асфальт, превратившийся в бугристое полотно, напоминающее хребет доисторического зверя. Наконец, исчезли и другие машины. Остался только убогий рейсовый автобус цвета грязного снега, подпрыгивающий на колдобинах, да бесконечная, безразличная тайга за стеклом.

Ася прижалась лбом к холодному стеклу, пытаясь не думать о том, сколько километров отделяет её от того кабинета, от того солнечного майского дня. От той жизни. Она выглядела как тень себя прежней. Двадцать три года, но в тусклом отражении в стекле она видела лицо, состаренное усталостью и недоумением. Темно-русые волосы, обычно собранные в тугой медицинский пучок, сейчас выбивались непослушными прядями. Большие серые глаза, которые бабушка называла «умницами», теперь смотрели пусто, устав от бесконечной зелёно-серой хвои. Прямой, чуть вздёрнутый нос и плотно сжатые губы выдавали упрямство, но в уголках рта уже залегла горькая складка.

Друзей, чтобы проводить её, не было. Отношения с одногруппниками не клеились – она была слишком серьёзной, слишком погружённой в книги, слишком принципиальной в спорах на семинарах. «Наша совесть», – дразнили её, но не звали на вечеринки. Семья… семья была бабушкой. Ольгой Петровной, бывшей медсестрой, которая на свою скромную пенсию подняла внучку, вложив в неё всё: и любовь к медицине, и железное «никогда не лги, особенно себе». Бабушки не стало за год до выпуска. И теперь Ася была абсолютно одна. Наедине с тайгой и своим приговором.

– Ну что, докторша, скоро твои владения, – хриплый голос водителя, мужика лет пятидесяти с лицом, вырезанным ветром и самогоном, нарушил гул мотора. Он не оборачивался, глядя в дорогу. – Рассвет. Красивое название, да? Рассвет… конца света. – Он фыркнул, выпуская струйку едкого дыма из окна. – Там тебе и больница, и морг в одном флаконе будет. Экономия, хе-хе.

Ася не ответила. Она просто сильнее сжала пальцы на коленях, чувствуя, как внутри закипает не страх, а холодная, ясная ярость. «Никогда не лги себе», – звучал в голове бабушкин голос. Страшно. Безумно страшно. Но она не позволит этому месту, этим людям сломать её. Она врач. Даже здесь.

***

«Рассвет» встретил её не светом, а удушающим полумраком позднего северного вечера. Автобус, плюнув черным дымом, развернулся и укатил обратно, оставив её одну на краю грунтовки с одним чемоданом и ящиком с книгами и самым необходимым инструментом.

Деревня была похожа на выдох, на последний, замерший вздох жизни. Полузаброшенные, почерневшие от времени срубы. Пустые глазницы заколоченных окон. Улица, поросшая бурьяном по колено. Живым казался только дымок из двух-трёх труб да пара кур, копошившихся у покосившегося забора.

Из тени ближайшего дома вышли трое. Впереди – коренастый мужчина в стёганой безрукавке, с лицом, на котором морщины легли глубокими, недобрыми бороздами. За ним – две старухи, закутанные в платки так, что видны были только носы и недоверчивые, блестящие глаза.

– Крылова? – буркнул мужчина. Голос у него был низкий, сиплый, как скрип двери в заброшенном доме.

– Да. Алиса Викторовна, – отчеканила Ася, выпрямляясь. Врач. Она врач.

– Я Игнат. Староста. – Он кивком показал на избушку чуть в стороне, самую обшарпанную. – Вона твоя… консультация. Ключ под половиком. Печь истопить можешь сама, дрова снаружи. Продукты раз в две недели привозят, если дорогу не размоет. Завтра обойдёшь, кого лечить надо. Больше вопросов?

Его тон не предлагал задавать вопросы. Одна из старух, та, что потоньше, прошамкала:

– Молодая очень… Разве такую в такую даль… И видать, городская. Не выживет тут.

– Выживу, – чётко сказала Ася, глядя не на старуху, а прямо в глаза Игнату. – Я врач. Моя задача – лечить. Покажите мне, где что, и я приступлю к работе.

В её голосе прозвучала та самая сталь, которую отшлифовали годы упорной учебы и бабушкино воспитание. Игнат на секунду прищурился, будто оценивая не её слова, а её запах. Потом буркнул:

– Ладно. Делай, что должна. Только с вильками не связывайся. Лес ихний. Не твоё дело.

Он развернулся и ушёл, не прощаясь. Старухи, бросив на неё последние испепеляющие взгляды, поплелись за ним.

Больница. Её царство. Это был небольшой, покосившийся набок сруб с прогнившей крышей. Дверь скрипела на ржавых петлях. Внутри стоял промозглый холод и пахло плесенью, мышами и давно ушедшим отчаянием. Посередине – ржавая, панцирная койка с разорванной клеёнкой. У стены – печка-буржуйка, стол с отколотой столешницей и пустая аптечная тумбочка. Одно маленькое окно, затянутое грязью и паутиной.

Ася поставила чемодан на пол. Внутри всё сжалось в комок. Но она не позволила себе ни сесть, ни заплакать. Она выдохнула белое облачко пара и начала действовать. Разожгла привезённую с собой походную горелку, вскипятила воды. Вымыла стол и тумбочку. Разложила инструменты: стетоскоп, тонометр, хирургический набор в стерильной упаковке. Каждое движение было чётким, методичным. Ритуалом утверждения: «Я здесь. Я на работе».

***

Ночь навалилась на деревню чёрной, тяжёлой массой. Такой темноты Ася никогда не видела. В городе ночь всегда была освещена – фонарями, окнами, неоном. Здесь тьма была абсолютной, живой и давящей.

Она легла на ту самую койку, не раздеваясь, укрывшись своим тонким городским одеялом поверх пальто. Тишина была не благословенной, а физически болезненной. Она давила на барабанные перепонки, заставляя слышать собственное бешено колотящееся сердце, шум крови в ушах. И сквозь этот звон пробивался ветер. Он выл в щелях сруба, скрипел ветвями сосен, и этот вой был настолько одиноким и пронзительным, что казалось, плачет сама земля.

Ася лежала, глядя в потолок, который терялся во мраке. Сомнения, которых она не позволяла себе днём, набросились на неё стаей голодных псов. Что она здесь делает? Кому нужна её наука среди этих суеверий и этой безнадёжности? Она потратила жизнь на то, чтобы стать хирургом, а стала… фельдшером в конце света. За что? За честность? Бабушка была бы разочарована. Или горда? Ася не знала.

И тогда, поверх воя ветра, донёсся другой звук. Далекий, но чёткий. Не ветер. Вой. Настоящий, животный, полный дикой, первозданной силы. Он шёл из глубины леса, нависавшего над деревней чёрной стеной. Он не был агрессивным. Он был… зовущим. И леденящим душу.

Ася замерла, вцепившись пальцами в края одеяла. Внутри всё сжалось от первобытного страха. Но рядом, сквозь страх, пробилась странная, острая мысль. Не «какой ужас». А «что это»? Какая анатомия гортани производит такой резонанс? Какое животное?

Она была одна. Всем была одна. Но в этой кромешной тьме, под этот ледяной вой, её внутренний стержень, выкованный одиночеством и бабушкиными заповедями, не согнулся, а лишь закалился. Она зажмурилась.

– Ладно, – прошептала она в темноту, себе и этому незнакомому миру. – Я здесь. Начали.

А за окном, в непроглядной черноте тайги, чьи-то невидимые глаза, казалось, услышали этот шёпот и внимательно, с холодным интересом, наблюдали за огоньком свечи в окне её избушки – единственной точки жизни в море мёртвого сна.

Глава 2. Первые пациенты

Первое утро в старой избушке началось для Аси с запаха сушёных трав и пыли. Она разбирала ящики, расставляла склянки на полках, которые сама же накануне выстругала из старых досок. Мысли путались: дед, город, брошенный университет, этот странный посох, который она упрямо прислонила к печке. Зачем он ей здесь, в этой глуши?

Тишину разрезал скрип калитки.

Вошедший мужчина был похож на сломанное дерево. Лет пятидесяти, широкий в кости, но движения резкие, скованные, будто каждое причиняло боль. Он не сел на предложенный стул, а остался стоять посреди комнаты, сжимая и разжимая кулаки.

– Ломит, – выдавил он хрипло, не глядя в глаза. – Все кости. Особенно… перед полнолунием.

Ася почувствовала напряжение, исходящее от него волнами. Велела показать язык, попробовала взять пульс. Кожа на его запястье была сухой и обжигающе горячей. Пульс бился частой, неровной дробью. Она заглянула в глаза – зрачки были неестественно широкими, почти не реагировали на свет из окна.

– У вас температура. Сильный жар, – осторожно начала она. – Нужно…

– Не температура! – он резко дернул головой, и в его глазах мелькнула настоящая животная мука. – Он… зверь внутри. Он шевелится. Кости хотят… иначе.

Он забормотал, почти бессвязно, про сны, про шум в ушах, похожий на волчий вой, про то, как боль обостряется, когда луна становится круглой. Ася слушала, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Она выписала ему успокоительные травы, рекомендацию обратиться в райцентр к неврологу. Мужик взял бумажный сверток, кивнул, и у самого выхода обернулся.

– Дед ваш понимал. Не гнал. Спасал, чем мог. – И, опустив голову, вышел, оставив после себя запах пота, боли и чего-то дикого, угасшего.

Ася долго смотрела на дверь. «Ипохондрия, психосоматика, – твердила она себе, будущий врач. – Массовая истерия на почве местного фольклора». Но пальцы сами потянулись к посоху у печки. Дерево было прохладным и успокаивающе шершавым.

Второй визит был тихим. Молодая, испуганная женщина буквально втолкнула в горницу мальчика лет семи. Лицо её было бледным, глаза бегали по углам, будто выискивая что-то в тенях.

– Петька, покажи тёте руку.

Мальчик нехотя протянул руку. От локтя до запястья, по внутренней, нежной стороне, шли три ровные, почти параллельные царапины. Неглубокие, но свежие. Ни кошка, ни сук так не оставят.

– Во сне, – прошептала мать, наклонясь так близко, что Ася почувствовала запах её страха – кислый, пронзительный. – Просыпается – а они уже тут. Каждую ночь в новом месте. Спит, не шелохнётся, а они… появляются.

Ася обрабатывала царапины, стараясь быть профессиональной, рациональной. «Сомнамбулизм. Невротическое расстройство. Ребёнок сам…»

– Это Вильки, – вдруг совсем тихо, губами, произнесла женщина. Она схватила Асю за руку, и тара её пальцы были ледяными. – Они чуют слабость. Чуют, где род истончился, где нет защиты. Они метят. Чтобы потом увести.

– Кто такие Вильки? – спросила Ася, высвобождая руку.

Женщина лишь покачала головой, схватила уже обрадованного Петьку за плечи и почти выбежала из избы, оглянувшись лишь раз на пороге. В её взгляде было не благодарность, а что-то вроде жалости. И предупреждения.

Вечером пришла старуха Нина, соседка, принесла глиняный горшок с парящими пирожками и свою особую сушёную мяту для чая. Сидели за столом при керосиновой лампе. Нина пила чай неспешно, её морщинистое лицо казалось картой этого леса, этих мест.

– Ну что, городская, испугалась? – спросила она наконец, и в её глазах блеснула не насмешка, а усталая мудрость.

Ася рассказала про больного с ломотой и про мальчика с царапинами. Про шепот про «Вильков». Нина слушала, кивая.

– На Игната похожа, – наконец сказала старуха, прищурившись. – Во взгляде. Тот же упрямый, цепкий огонёк. Хоть и выросла в городе, среди асфальта да машин.

Ася слегка вздрогнула. Имя деда, произнесённое здесь, в его доме, звучало как отзвук давно забытого колокола. Бабушка-медсестра в городе почти не говорила о нём. «Твой дед Игнат жил далеко, в лесной деревне. Был знахарем. Ушёл из жизни давно. Нечего копаться в прошлом», – отрезала она на все вопросы. Но Ася знала. Знание это было смутным, обрывочным: корни семьи здесь, в этой глуши; дед, которого она никогда не видела, – местный лекарь, почти легенда; родители, чьи имена и лица стёрлись в бабушкиной памяти (или в её нежелании помнить). Она приехала сюда не только разобрать рухлядь, но и поймать призрак собственной истории. Теперь этот призрак смотрел на неё глазами старухи Нины.

– Жаль Игната, – продолжила старуха, не как соболезнование, а как констатацию большой потери для всего окружающего мира. – Не просто лекарь он был. А… балансир. Понимал язык и тела, и леса. Последний из настоящих. После него остались только рецепты да тени знаний. А теперь ты приехала.

Ася сжала кружку в ладонях, чувствуя, как знакомое, ночное чувство потерянности обостряется в этих стенах. Она выросла в маленькой квартире с бабушкой, среди запахов больничного антисептика и учебников. Лес, род, корни – всё это было абстракцией, почти сказкой. А теперь сказка обернулась тёплым деревом стола под локтями и пронизывающим взглядом старухи.

– Бабушка почти ничего о нём не рассказывала, – тихо призналась Ася. – Только что он был… необычным.

– Необычным, – фыркнула Нина. – Это мягко сказано. Он знал то, что в твоих городских больницах и не снилось. И охранял то, о чём городские и слышать не хотят. – Она перешла к главному. Её рассказ был не сказкой, а холодной, выверенной хроникой, будто она зачитывала строки из пожелтевшей летописи. Про людей, уходящих в лес по зову крови и возвращающихся «иными» – молчаливыми, зоркими, с проседью в двадцать лет и взглядом, прожигающим насквозь. Про клан, живущий по законам, более древним, чем любая человеческая власть. И про болезнь, что точит их род изнутри, как жук-древоточец.

– «Лунария», – произнесла старуха, и слово повисло в воздухе, тяжёлое, как свинец. – Сила, ставшая проклятием. Кости ломит, разум мутит. И с каждым поколением – всё хуже. Дети слабее рождаются, а те, что посильнее, сходят с ума от боли при полной луне. Вырождаются.

Ася хотела возразить, сказать что-то про генетические болезни, про изоляцию популяции, но слова застряли в горле. Потому что старуха смотрела на неё так, будто видела насквозь – и её дипломы, и её городскую спесь, и ту самую трещину незнания, что пролегла через всю её жизнь.

– Альфе ихнему нужна пара, – тихо, но чётко выговорила Нина. – Не для любви там глупой. Для выживания рода. С чистым сердцем – чтоб чужая ихняя хворь не тронула. Да со светлой головой – чтоб разумом, а не одной силой звериной, их вести. Целительница. Тот, кто может лечить не только тело. Дед твой… он как мост был между ними и нашим миром. Лечил, чем мог, успокаивал. Сдерживал. А теперь моста нет. – Она пристально посмотрела на Асю. – А посох его, говорят, только к родной крови руки подпускает. И к избранной душе. Ты Игнатовна. Кровь его в тебе течёт, хоть и разбавленная городской жизнью. И посох тебя признал. Может, не случайно ты здесь, в его доме, оказалась? Может, ты та самая? Не по чьему-то выбору, а по праву крови и наследия?

Внутренние сомнения Аси взметнулись вихрем. «Чушь. Деревенский фольклор, помноженный на моё же подсознательное желание обрести корни. Я врач, я здесь, чтобы закрыть гештальт с прошлым, а не чтобы стать «невестой» для какого-то лесного культа.** Но под этим напором рациональности копошилось другое. Воспоминание о том, как посох в её руках будто согревался, становясь не чужим предметом, а чем-то… родным. О деде-загадке, чью профессию она, сама того не желая, продолжила. И о странном чувстве, будто эти стены, этот лес – не чужие. Будто в них есть пустота, оставленная Игнатом, и эта пустота зовёт её по имени, которого она даже не знала.

– Даже если всё это правда, – голос Аси звучал хрипло, – я не инструмент для «обновления крови». Я не знала деда. Я не знаю этих людей. У меня есть своя жизнь.

– Жизнь, – старуха Нина кивнула, и в её глазах мелькнула безжалостная мудрость. – Конечно. Та жизнь, где корни подрезаны, а история – тёмное пятно. Ты можешь вернуться в неё. Заблудиться в своих учебниках навсегда. Или… узнать, кто ты на самом деле. Откуда твои руки знают, как держать этот посох? Почему ты не испугалась и не сбежала после первого же странного пациента? Лес зовет не громко, Ася. Он зовет тихо, в самой крови. Игнат это слышал. И, вижу, ты – тоже.

– Это не сказка, Ася, – сказала она тихо. – Это хроника. Летопись. Тут, в глубине чащи, живут люди. Вернее… род. Клан. Вильки – их прозвище от людей. А сами они зовут себя… да какая разница. Живут по своим законам. Старым, жёстким. Уходят в лес и возвращаются иными.

– Иными? Как?

– Сильнее. Злее. Ближе к зверю. У них болезнь, что ли, своя, родовая. Лунария. На костях сидит, в крови бродит. Она силу даёт, но и гложет изнутри. Вырождаются. Бесятся от боли. Их Альфа, глава рода, ищет путь. Не сила им нужна теперь, а… равновесие. Целение.

Старуха налила ещё чаю. Пауза повисла густая, как смола.

– Говорят, – продолжила Нина, глядя прямо на Асю, – что Альфе нужна пара. Не из своих. Со светлой головой и чистым сердцем. Не ведающая их хвори. Целительница. Чтобы род обновить. Болезнь отогнать. – Она отпила глоток. – Дед твой, Игнат, им помогал. Как мог. Травы знал, успокоение давал. Они его уважали. А теперь ты пришла. С тем самым посохом. На который только его рука и ложилась.

Ася почувствовала, как комок подкатывает к горлу. Глупость. Деревенские суеверия. Примитивная мифология.

– Я врач. Вернусь в университет. Это всё… предрассудки, – сказала она, но голос прозвучал слабее, чем хотелось.

– Врач? – старуха усмехнулась. – Ну-ну. А боль того мужика ты лекарством снимешь? А царапины у ребёнка мазью вылечишь? Тут другая медицина нужна. Тут надо слушать лес. И понимать язык боли, который не в книгах написан.

Она поднялась, поставила чашку.

– Думай, городская. Лес тебя уже позвал. Иначе бы и не приехала. Он тебе пациента своего скоро настоящего приведёт. И выбор делать придётся: отвернуться и убежать к своим учебникам… или шагнуть в их хронику. Стать её частью.

Нина ушла, а Ася осталась сидеть в пустой горнице. Лампа потрескивала. Тени плясали на стенах. Внутри всё кричало о нелепости, о бреде. Но холодок по спине не проходил. Она вспоминала горящую кожу мужика, животный ужас в его глазах. Шёпот матери про «метки». Твёрдый, уверенный взгляд старухи.

«Чистое сердце и светлая голова. Целительница».

Она подошла к печке, взяла в руки дедов посох. Дерево отозвалось едва уловимым, тёплым пульсом, будто спящее сердце. Ася быстро отложила его, как обжёгшись.

– Чушь, – громко сказала она пустой избе. – Полная чушь.

Но спать в эту ночь она не смогла. Прислушивалась к шуму леса за стеной. И ждала. Сама не зная, чего.