Текст книги "Как выйти замуж за ресторанного Индюка (СИ)"

Автор книги: Ирина Серебрянская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 4 страниц)

Глава 8

Следующие две недели были похожи на сон. Сладкий, тревожный, сбивчивый – как в детстве, когда под утро снится, что летишь, а потом падаешь и просыпаешься.

Катя вписалась в дом Горского, как ключ в замок, который долго не могли подобрать. Она выучила привычки Миши: он ненавидел манную кашу, обожал гречку, боялся грозы и умел спорить так, что любой взрослый сдавался на пятой минуте. Она выучила привычки Льва: он пил кофе без сахара, но с молоком, работал по ночам, забывал поесть, и если его не кормить, мог просидеть до трёх часов ночи голодным и злым, как волк.

Катя кормила его. Каждый вечер она оставляла на столе ужин – борщ, котлеты, запеканку, вареники с картошкой, лепить которые она учила Мишу, и получилось криво, но вкусно. Лев возвращался, ел, благодарил коротким кивком и уходил в кабинет. Но однажды он задержался на кухне, сел напротив и сказал:

– Расскажи о себе.

– Что ты хочешь узнать? – спросила Катя, наливая себе чай.

– Всё, – сказал он.

И она рассказала. О том, что выросла в военном городке, что папа – полковник в отставке, который до сих пор проверяет её кровать на предмет заправленности по уставу. О том, что мама – учительница начальных классов, добрая, но слишком тревожная. О том, что она поступила на филфак, потому что любит читать, а не потому, что хочет стать учительницей. О том, что её любимый писатель – Чехов, потому что он умеет смеяться сквозь слёзы.

Лев слушал. Не перебивал, не смотрел в телефон, не делал вид, что занят. Он слушал так, будто каждое её слово было важно. И когда она закончила, сказал:

– А почему ты не замужем? Такая красивая, умная, с чувством юмора.

Катя покраснела. Впервые в жизни она покраснела не от гнева, а от смущения.

– Потому что я пухлая, – сказала она после паузы. – И живу в общаге. И у меня кот. Это не самый привлекательный набор для замужества.

– Ты не пухлая, – сказал Лев, и в его голосе была такая твёрдость, что Катя поверила. – Ты мягкая. Это другое.

Они посмотрели друг на друга. В этот момент из детской донёсся крик: «Катя! Мне приснился осьминог! Он украл мой носок!».

Катя вскочила, но Лев остановил её:

– Я сам. Ты отдыхай.

Он ушёл к Мише, и Катя слышала, как он успокаивает сына – тихо, ласково, не так, как говорил с подчинёнными. «Осьминоги не крадут носки, Миша. Они крадут только варенье. И то в мультиках». Миша успокоился, засопел.

Катя сидела на кухне одна, пила чай, и улыбалась в кружку «Любимой бабушке». И думала: «А может, всё не так плохо? Может, я здесь нужна? Не как няня, а как... как человек?».

* * *

Идиллия рухнула на восемнадцатый день.

Катя вернулась с прогулки – они с Мишей ходили в парк, кормили белок и спорили о том, считать ли белок грызунами или отдельным отрядом. У подъезда стояла незнакомая машина – белый джип, чистый, новый, пахнущий деньгами и кокосовым маслом.

– Это мамина машина, – сказал Миша, и лицо его стало серым.

Катя не успела спросить, откуда он знает. Потому что из подъезда вышла женщина.

Карина была красивой. Это надо признать. Высокая, стройная, с длинными тёмными волосами и идеальным загаром, который не сходил даже зимой. Она была одета в белые льняные брюки, шёлковую блузу и туфли на шпильках, которые стучали по асфальту, как метроном. От неё пахло дорогим парфюмом и морем – тем морем, которое Катя видела только в кино.

– Мишенька, – пропела Карина, раскрывая объятия. – Мамочка приехала.

Миша не двинулся с места. Он стоял за спиной Кати, держась за её джинсы, и смотрел на мать так, будто видел привидение.

– Ты уехала, – сказал он тихо. – Ты сказала, что у тебя новая семья.

– Нет, – Карина засмеялась – звонко, наигранно. – Мамочка просто отдыхала. А теперь вернулась. Навсегда.

Катя почувствовала, как Миша задрожал. Она положила руку ему на голову и сказала спокойно, твёрдо:

– Вы Карина? Я няня Миши. Меня зовут Катя.

Карина окинула её взглядом. Тем самым взглядом, который Катя уже видела – снисходительным, оценивающим, как у человека, который привык делить мир на «своих» и «чужих».

– Няня, – повторила Карина, и в её голосе было столько презрения, что Катя сжала кулаки. – Новенькая? А где Стелла? Или как там её?

– Уволена, – сказала Катя. – Ваш сын мог погибнуть под колёсами машины. Но вы об этом, наверное, не знаете – вы же были на Бали.

Карина прищурилась.

– Ты дерзкая, – сказала она. – Льву это нравится? Он всегда любил таких. Простых. Беспородных.

– Катерина, – раздался голос за спиной.

Лев стоял в дверях подъезда. Он был бледный, злой, с перекошенным лицом. Видимо, Карина уже успела зайти в квартиру и устроить сцену.

– Что ты здесь делаешь? – спросил он ледяным тоном.

– Я приехала за сыном, – сказала Карина, разворачиваясь к нему. – Я одумалась, Лёва. Я хочу быть с Мишей. Я его мать.

– Ты бросила его, когда ему было полгода, – сказал Лев, и его голос дрожал от сдерживаемой ярости. – Ты уехала к сёрферу. Ты не звонила, не приезжала. Ты не знаешь, чем он болел, что он любит есть, какую книжку читать на ночь.

– Я исправилась, – Карина надула губки, как капризный ребёнок. – Я хочу дать ему материнскую любовь.

– Ты хочешь дать себе алименты, – сказал Лев. – Или, может быть, тебя бросил твой сёрфер?

Карина покраснела. Пятна гнева выступили на её идеальной коже.

– Не твоё дело, кто меня бросил, – прошипела она. – Миша мой сын. Я имею право.

– Ты имеешь право подать в суд, – сказал Лев. – Иди. Подавай. Мы встретимся в зале.

Карина посмотрела на него, потом на Катю, потом на Мишу, который всё ещё прятался за няней.

– Ты пожалеешь, – сказала она и ушла, хлопнув дверью джипа.

* * *

Вечером Миша не плакал. Он сидел на подоконнике, обняв колени, и смотрел на город. Катя села рядом.

– Она вернётся? – спросил Миша.

– Не знаю, – честно сказала Катя. – Но я никуда не уйду. Пока ты меня не прогонишь.

– А папу ты тоже не прогонишь?

Катя улыбнулась.

– Папа сам по себе. Он большой. Он справится.

– Он не справляется, – тихо сказал Миша. – Он плакал ночью. Один раз. Когда думал, что я сплю. Я слышал.

Катя взяла его за руку. Маленькую, тёплую, с грязными ногтями и царапиной от белки.

– Тогда мы будем держаться вместе, – сказала она. – Ты, я, папа и Васька. Команда.

– Команда «Спасаем папу от грусти»? – спросил Миша.

– Именно, – кивнула Катя.

Они ударили по рукам, и Катя почувствовала, как что-то щёлкает у неё в груди – не замок, а, наоборот, открывается дверь. В ту самую комнату, которую она держала закрытой на все засовы. Комнату, где жила надежда.

Глава 9

Карина не шутила. На следующий день после её визита в дом Горского пришло заказное письмо – копия искового заявления в суд. Карина требовала восстановления родительских прав, которые она, как выяснилось, не теряла, а просто не использовала, и определения места жительства ребёнка с ней.

Лев прочитал письмо, сидя за кухонным столом, и помолодел лет на десять – побледнел, сжал челюсти так, что заиграли желваки, и уставился в одну точку. Катя в этот момент мыла посуду. Она не смотрела на него, но чувствовала его напряжение – оно разливалось по кухне, как чернила по промокашке, тяжёлое, липкое, беспомощное.

– Она действительно может забрать Мишу? – спросила Катя, вытирая тарелку.

– Может, – глухо ответил Лев. – У неё формально есть права. Она мать. Она не лишена родительских прав, потому что я был дураком – думал, она одумается, не станет воевать. А теперь... – он провёл рукой по лицу. – У неё адвокат из Москвы, дорогой, как самолёт. У неё есть деньги, которые я давал на алименты, хотя она их не тратила на Мишу. У неё есть время, терпение и желание отомстить.

– За что? – искренне удивилась Катя.

– За то, что я не стал за ней бегать, – горько усмехнулся Лев. – За то, что я сказал «удачи» и захлопнул дверь. Женщины не прощают, когда их отпускают без боя.

Катя поставила тарелку в сушилку, повернулась к нему, прислонилась бедром к столешнице и скрестила руки на груди. В этом жесте было что-то материнское, защитное – Лев заметил и удивился.

– Значит, будем воевать, – сказала Катя. – Какие у нас козыри?

– У нас? – переспросил Лев.

– У нас, – твёрдо повторила Катя. – Я в этой команде, если вы забыли, Лев Сергеевич. Вы меня наняли, я не уволилась. И Миша мой. Не юридически, а по факту. Потому что это я читаю ему перед сном, я спорю о белках, я лечу его синяки зелёнкой и знаю, что он боится грозы, а не осьминогов. Эта женщина, ваша бывшая, даже не знает, какую кашу он ненавидит.

– Манную, – тихо сказал Лев.

– Именно. А она, будьте уверены, накормит его манкой, потому что «это полезно». И он будет плакать. А я не позволю ему плакать.

Катя сама не заметила, как перешла на «ты» в своей речи – не к Льву, а к ситуации, к Карине, ко всей этой несправедливости. Она чувствовала, как в груди разгорается огонь – не тот, который жжёт, а тот, который греет и освещает путь. Материнский инстинкт? Но она не мать. Или уже почти?

Лев смотрел на неё и не узнавал. Перед ним стояла та же Катя – русая, пухлая, в растянутой кофте и тапках-зайцах, – но в ней появилось что-то новое. Сталь. Изумрудные глаза горели так, будто внутри у неё зажгли маяк.

– Ты серьёзно? – спросил он.

– Я никогда не была серьёзнее, – сказала Катя. – Даже когда назвала вас индюком.

Ирония удалась, но Лев не улыбнулся. Он встал, подошёл к ней, взял за плечи – не как работодатель, не как мужчина, который хочет чего-то добиться, а как товарищ, как союзник, как... почти как друг.

– Спасибо, – сказал он. – Я один справлюсь.

– А я и не предлагаю справляться за вас, – Катя мягко, но решительно сняла его руки с плеч. – Я предлагаю быть рядом. Чтобы вы не были один. Потому что одинокий отец в суде – это грустно. А отец с няней, которая готова задушить любую, кто посмеет обидеть ребёнка, – это страшно. Для той женщины.

Лев усмехнулся. Первый раз за этот день.

– Ты готова задушить Карину?

– Я готова задушить кого угодно, если он доведёт Мишу до слёз, – серьёзно ответила Катя. – Даже вас.

– Меня не надо, я сам задушусь от счастья, – сказал Лев.

И это была первая шутка, которую он произнёс не с иронией, а с какой-то детской, почти наивной радостью. Катя улыбнулась.

В дверях кухни стоял Миша – в пижаме с Человеком-пауком, с растрёпанными волосами и заспанными глазами.

– Я слышал, мама хочет меня забрать, – сказал он. – Не отдавайте. Пожалуйста.

Катя присела на корточки, обняла его, прижала к себе.

– Не отдадим, – пообещала она. – Даже если придётся воевать с армией.

– С маминой армией? – уточнил Миша.

– С любой, – сказала Катя.

Лев смотрел на них – на свою няню и своего сына, которые обнимались посреди его идеальной, холодной, стерильной кухни, – и чувствовал, как что-то оттаивает у него в груди. То, что он считал мёртвым. То, что он похоронил после ухода Карины.

«Не смей надеяться», – сказал он себе. Но надежда уже проросла, тоненькая, зелёная, как первая травка после зимы.

Глава 10

Судебные заседания начались через две недели. Карина прилетела с адвокатом – мужчиной в очках без оправы, с прилизанными волосами и голосом, который звучал так, будто он зачитывал условия договора страхования. Лев привёл своего юриста – Наталью Алексеевну, женщину лет пятидесяти с лицом, которое видело столько бракоразводных процессов, что их хватило бы на сериал из десяти сезонов.

Катя не должна была присутствовать. Она была просто няней, свидетелем, которого даже не включили в список. Но она пришла. Села на скамейку в зале, рядом с Львом, сжала его руку под столом и замерла.

Мишу в зал не пустили – он остался с новой временной няней. Лев нанял её через агентство, строгую женщину лет пятидесяти, которая, кажется, не боялась ни чертей, ни детей. Но Катя каждые полчаса выходила в коридор, звонила и слушала его голос: «Катя, они уже отсудили меня? Нет? Тогда я спокоен».

Первое заседание было коротким. Судья – пожилая женщина с усталыми глазами – зачитала иск, спросила, признаёт ли Лев требования, и, получив отрицательный ответ, назначила следующее заседание через десять дней.

– Ваша задача, – сказал адвокат Карины, выходя из зала, – доказать, что мать не может обеспечить ребёнку достойную жизнь. А она может. У неё есть жильё, доход, желание.

– У неё есть съёмная квартира на окраине, которую она сняла на прошлой неделе, – парировала Наталья Алексеевна. – И «доход» в виде алиментов, которые Лев Сергеевич платил всё это время. Она не работала пять лет. Её профиль – «инфлюенсер» в Instagram. Три тысячи подписчиков. Из них половина – боты.

Карина сделала обиженное лицо.

– Я меняюсь, – сказала она. – Я хочу быть хорошей матерью.

– Вы даже не знаете, что ваш сын ест на завтрак, – не выдержала Катя.

Все обернулись к ней. Карина прищурилась.

– А вы, собственно, кто? – спросила она ледяным тоном.

– Няня, – ответила Катя, выпрямив спину. – Та, которая вытащила вашего сына из-под колёс два раза. Та, которая читает ему перед сном. Та, которая знает, что он ненавидит манку и любит гречку, которую вы, если честно, даже не отличите от риса.

– Катя, – предупреждающе сказал Лев.

– Нет, – Катя встала. – Пусть знает. Вы, Карина, не мать. Вы женщина, которая родила ребёнка, а потом уехала к сёрферу, потому что он «вселял в вас чувство достоинства». Чувство достоинства, боже мой! Вы бы лучше чувство ответственности попробовали вселить. А теперь, когда сёрфер вас бросил, вы вернулись, потому что вам нужны деньги, а может, просто чтобы досадить бывшему мужу. Но Миша – не игрушка. Он человек. И он не хочет к вам.

– Защита призывает свидетеля к порядку, – встрял адвокат Карины.

– Свидетель уходит, – сказал Лев, беря Катю за руку. – Но она права.

Они вышли из здания суда вместе. Катя тряслась – от гнева, от адреналина, от того, что наговорила лишнего. Лев молчал всю дорогу до машины. А когда они сели, он вдруг сказал:

– Ты была великолепна.

– Я была дурой, – выдохнула Катя. – Меня же могли выгнать из зала.

– Могли, – согласился Лев. – Но ты сказала правду. А правда – лучший адвокат.

– Это не юридический термин.

– Это человеческий, – сказал Лев.

И в тот вечер они впервые поцеловались. Не в губы – Лев поцеловал её в лоб, легко, почти невесомо, как целуют что-то очень дорогое и хрупкое. Катя замерла, затаила дыхание. А он отстранился и сказал:

– Спасибо, что ты есть.

– Я няня, – напомнила Катя.

– Нет, – сказал Лев. – Ты уже больше.

Глава 11

Суд тянулся. Карина подавала ходатайства, меняла адвокатов, требовала психологическую экспертизу, потом отказывалась от неё, потом снова требовала. Лев готовил документы, собирал справки, доказывал, что он – хороший отец. Катя была его тихим тылом: она кормила, успокаивала, гладила рубашки и разговаривала с Мишей так, чтобы он не чувствовал себя виноватым.

Но время шло. Август подходил к концу. Общежитие, где Катя училась, открывалось первого сентября, но до этого ей нужно было вернуться к родителям – хотя бы на неделю, чтобы забрать вещи, увидеть маму и, главное, объяснить отцу, почему она всё лето жила в доме ресторанного магната, не позвонив ни разу.

– Ты не говорила родителям? – удивился Лев, когда Катя сказала, что ей нужно уехать.

– Не говорила, – призналась Катя, сворачивая свои немногочисленные вещи в чемодан. – Папа думает, что я живу у Ритки и работаю в библиотеке. А мама... мама обрадуется, что у меня есть «постоянный мужчина». Только она представит меня замужем, с тремя детьми и козой в придачу. Я не готова к этому разговору.

– А я готов, – сказал Лев.

– Ты не в том положении, чтобы быть готовым, – усмехнулась Катя. – У тебя суд, Карина, Миша, рестораны. А у меня – папа-полковник, который проверяет женихов на прочность по полной программе. Я не хочу тебя подставлять.

– Ты не подставляешь, – Лев подошёл к ней, взял её руки в свои. – Ты спасаешь. Но если тебе нужно время – бери. Мы подождём.

– Мы? – Катя подняла бровь.

– Мы с Мишей, – поправился Лев. Но Катя видела, что он имел в виду другое.

* * *

В последний вечер перед отъездом Миша устроил истерику. Не громкую, не с битьём посуды – тихую, злую, с мокрыми глазами и сжатыми кулаками.

– Ты не вернёшься, – сказал он Кате. – Все не возвращаются. Сначала мама уехала, потом няни, потом ты.

– Я вернусь, – сказала Катя, обнимая его. – Через неделю. Я привезу тебе гостинцев. У моего папы есть знаменитый рецепт – «полковничьи котлеты». Я научусь их готовить, и мы будем есть их вместе.

– А если мама выиграет суд, пока тебя нет? – прошептал Миша.

– Не выиграет, – сказала Катя. – Потому что папа сильный. А ты ещё сильнее. Вы справитесь.

– А ты?

– А я буду скучать, – честно призналась Катя. – По тебе. По Ваське. Даже по твоему папе, который иногда ведёт себя как индюк.

– Он не индюк, – серьёзно сказал Миша. – Он просто боится.

– Чего?

– Что ты его разлюбишь, – сказал Миша.

Катя не нашла, что ответить. Она просто поцеловала его в макушку и вышла из комнаты.

Лев ждал в прихожей. Он держал переноску с Васей, чемодан и пакет с едой – дорога дальняя, восемь часов на поезде.

– Напиши, когда доедешь, – сказал он.

– Напишу, – пообещала Катя.

– И не забудь, что ты здесь нужна.

– Не забуду, – кивнула Катя.

– И...

Он замолчал. Стоял, переминаясь с ноги на ногу, как мальчишка, который хочет сказать что-то важное, но не находит слов.

– Что? – спросила Катя.

– Ничего, – сказал Лев. – Потом.

Он открыл дверь, проводил её до лифта. А когда двери закрылись, прислонился лбом к стене и простонал:

– Дурак, дурак, дурак.

Потому что хотел сказать: «Я люблю тебя». И не сказал.

* * *

Поезд отходил в девять вечера. Катя сидела у окна, смотрела на проплывающие огни города и плакала. Не над мелодрамой, не над книжкой – над собой, над своей глупостью, над тем, что оставляет двух мужчин – большого и маленького, – которые, кажется, стали её семьёй. А у неё не хватило смелости остаться.

Васька в переноске вздохнул и лизнул её в палец.

– Знаю, – сказала Катя. – Я тоже себя не понимаю.

Глава 12

Городок, где жили родители Кати, назывался Зареченск. Это была дыра, каких много на карте России: один светофор, два магазина, три улицы и воинская часть, которая кормила весь посёлок. Дома здесь были деревянные, с палисадниками, в которых росли астры и почему-то всегда укроп. Собаки бегали без поводков. Дети гоняли на великах до темноты. Воздух пах печным дымом, яблоками и свободой – той свободой, которая бывает только в маленьких городах, где все знают всех.

Катя сошла с поезда в полседьмого утра. Зареченск встретил её туманом, петушиным криком и запахом жареных пирожков с вокзального ларька.

На перроне стоял её отец.

Владимир Петрович Соболев, полковник в отставке, был мужчиной под семьдесят, но выглядел лет на пятьдесят – сухой, поджарый, с выправкой, которая не прошла даже через двадцать лет гражданской жизни. Короткая седая стрижка, острый взгляд серых глаз, усы, которые он носил ещё с Афганистана, и руки, покрытые татуировками – «память» и «боль», как он сам говорил, но не объяснял.

– Здравия желаю, товарищ дочь, – сказал полковник, беря у неё чемодан.

– Здравствуй, папа, – Катя чмокнула его в щёку. – Ты чего бриться перестал?

– Экономия ресурсов, – буркнул полковник. – Мать сказала, что на лето отпуск, можно расслабиться. Расслабился.

Мать, Валентина Петровна, ждала дома. Она была полной противоположностью мужу – мягкая, круглая, с вечно встревоженным лицом и руками, которые постоянно что-то делали: вязали, мыли, месили тесто, гладили.

– Катюша! – закричала она, едва дочь переступила порог. – Похудела! Бледная! Недосыпаешь! Некормленая!

– Мам, я набрала три килограмма, – сказала Катя, обнимая её.

– Набрала? Значит, хорошо кормят! Где ты работала? Рита сказала – в библиотеке?

Катя вздохнула. Она готовилась к этому разговору всю дорогу, но правда была сложнее, чем она думала.

– Мам, пап, садитесь, – сказала она, ставя переноску с Васей на пол. – Мне нужно вам кое-что рассказать.

* * *

Часа полтора она выкладывала им всё – про ресторан, про Мишу, про Льва, про нянь, про суд. Рассказывала с подробностями, не скрывая ни слёз, ни смеха, ни того, что называла шефа «индюком», а потом полюбила его, хотя он – миллионер, властный, сложный, но, кажется, хороший.

Мать слушала, прижимая руки к груди, и ахала. Отец слушал молча, гладя усы, и его лицо становилось всё более каменным.

– Значит, ты всё лето жила в доме у мужика, – подвёл он итог, когда Катя закончила. – Без брака. Без обязательств. На положении прислуги.

– Я была няней, – возразила Катя. – Это работа.

– А что теперь? – полковник прищурился. – Теперь ты в него влюбилась, а он? Он сделал тебе предложение? Он назвал тебя своей невестой?

– Нет, но...

– Но ничего, – отрезал полковник. – Я не вырастил дочь для того, чтобы она была временной бабой при богатеньком Буратино. Если он серьёзен – пусть приедет. Скажет мне в глаза. А нет – так и забудь. Найдём тебе нормального парня, лейтенанта из части. Надёжного. Без амбиций.

– Папа! – Катя вскочила. – Ты его даже не видел!

– И не хочу, – сказал полковник, вставая и направляясь к двери. – Мне такие зятья не нужны, которые детей бросают на нянек, а сами – в рестораны. Я из-за таких полмира прошагал. Увольте.

Дверь хлопнула. Катя осталась стоять посреди комнаты, чувствуя, как слёзы подступают к горлу. Мать обняла её.

– Он отойдёт, – прошептала Валентина Петровна. – Он просто переживает. Ты же его единственная дочь. Он думал, что ты выйдешь замуж за военного, будешь жить здесь, родишь внуков.

– Я не хочу здесь жить, – сказала Катя. – Я хочу... я хочу быть там. С ними. Даже если папа не понимает.

– А ты сама понимаешь? – спросила мать.

И Катя поняла, что не знает ответа.