Текст книги "Как выйти замуж за ресторанного Индюка (СИ)"

Автор книги: Ирина Серебрянская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 4 страниц)

Ирина Серебрянская
Как выйти замуж за ресторанного Индюка

Глава 1

Катя Соболева сидела на подоконнике пятого этажа общежития № 6 – бетонной коробки, которую студенты ласково называли «санаторий имени Галкина». Название пошло от того, что стены здесь были такие сырые, что галки, если верить легендам, залетали внутрь и отказывались вылетать, выводя птенцов прямо в вентиляционных шахтах.

Было начало июня, но сессия уже закончилась. В воздухе висела та особенная университетская пустота, когда коридоры больше не пахнут потом, кофем и отчаянием, а пахнут пылью, забытыми носками и свободой, которая оказалась слишком резкой на вкус. Катя смотрела в окно. Двор общаги был усеян окурками и прошлогодней листвой – дворник, дядя Витя, ушёл в запой ещё в мае и не появлялся.

– Кать, ты слышала? – Ритка, её соседка, вылетела из душа в одном полотенце, зажав в зубах зубную щётку. – Комендантша сказала: первого июля всех выселяют. Нафиг. На фиг. В лес.

– Я слышала, – спокойно ответила Катя, наблюдая, как дворник дядя Витя, который всё-таки появился к началу июня, боролся со скамейкой. Борьба была неравной. Скамейка выигрывала.

Катя была русая. Не пепельная, не золотая, а русая – того оттенка, который художники называют «русый с солью», будто волосы успели слегка выгореть на южном солнце, хотя на юге она не была никогда. Волосы свои она собирала в пучок, который вечно норовил развалиться – непослушные пряди выбивались, обрамляя лицо круглое, румяное, с веснушками, что россыпью загорались всякий раз, стоило Кате провести на улице больше пятнадцати минут. Веснушки она ненавидела. Её бабушка, впрочем, говорила: «Это ангел тебя пальцами перебирал, когда ты родилась. Где нажал – там и печать».

Глаза у Кати были зелёные. Того глубокого, сочного оттенка, какой бывает у изумрудов в старой бабушкиной шкатулке – с тёмной каймой по краю радужки и золотыми искорками в глубине. Когда Катя злилась, искорки гасли, и глаза становились холодными, как балтийская вода в ноябре. Когда смеялась – в них плескалось что-то тёплое, почти янтарное.

Фигура у Кати была та, которую в журналах называют «пышной», а бабушка называла «кровь с молоком, девка – загляденье». Катя называла это «ой, да ну, отстаньте». Она была не толстой – она была плотной, мягкой, с широкими бёдрами, на которых так удобно сидеть на жёстких лекционных стульях, и с грудью, из-за которой пуговицы на рубашках вели свою тихую, но упорную войну. В свои двадцать два она давно смирилась с тем, что не влезает в платья подруг, зато умела так вкусно готовить, что даже голодный декабрьский ветер, залетая в общагу, сбавлял обороты.

– Так, – Ритка влезла в джинсы, чуть не порвав их о мокрое тело. – У меня план. Ты идёшь в няни.

– Что? – Катя оторвалась от окна.

– В ня-ни. Объявление висело в фойе. «Требуется няня для мальчика пяти лет. Опыт приветствуется. Проживание в доме работодателя. Зарплата – высокая». – Ритка выделила последнее слово голосом биржевого брокера. – Это спасение. Ты любишь детей.

– Я люблю детей, которые спят, – уточнила Катя. – И которые не писают на мои конспекты. У тебя есть опыт общения с пятилетками? Это не дети, это торнадо с ножками.

– Зато крыша над головой, – философски заметила Ритка, застёгивая лифчик. – И потом, ты же филолог. Дети – это маленькие люди. А ты большая специалистка по людям.

– Я специалистка по романам Достоевского. Это, Рита, немного разные вещи. Если пятилетний ребёнок начнёт рассуждать о бунте Раскольникова, я, конечно, почувствую гордость. Но скорее он начнёт рассуждать о том, почему нельзя кидаться макаронами в кота.

Кот – Васька, толстый рыжий нахал, принадлежавший уехавшей на лето соседке из сто тринадцатой, – в этот момент сидел на холодильнике и смотрел на Катю с выражением, которое можно было прочитать только как «ты меня не подведи, я на тебя надеюсь».

– Кстати, о коте, – спохватилась Ритка. – Ваську тоже надо пристроить.

– Я его не брошу, – твёрдо сказала Катя.

Она спрыгнула с подоконника, налила в кружку «Любимой бабушке» остатки вчерашнего чая и сделала глоток. Чай отдавал пластиком и ностальгией.

– В общем, я схожу, – сказала она. – Посмотрю, что это за люди. Но если там какой-то извращенец в халате и с плетью – я ухожу, и ты меня будешь отмазывать перед мамой.

– Договорились, – кивнула Ритка и, подумав, добавила: – А плеть, кстати, это, может, и неплохо. Свяжешь, потом продашь на Авито.

Катя запустила в неё подушкой.

Глава 2

Объявление гласило: «Ресторан «Лимончелло», итальянская кухня, приглашает гостей. Скидка студентам по вторникам». Это было совсем другое объявление, и Катя, честно говоря, пошла не няню искать, а просто поесть. Потому что Ритка выиграла в онлайн-казино три тысячи рублей, и девчонки решили, что боги азарта послали им знак – отметить последний экзамен в месте, где не пахнет жареным луком из студенческой столовой.

Ресторан «Лимончелло» располагался в центре, на улице, где каждый квадратный метр стоил больше, чем Катина стипендия за пять лет. Внутри было прохладно, пахло лимоном, оливковым маслом и деньгами. Мраморные полы отражали свет хрустальных люстр, бархатные диваны были такого глубокого бордового цвета, что хотелось утонуть, а у входа стоял швейцар, глядя на Катю и её подруг с выражением «ну, заходите, если припёрло».

– Мы студентки, – гордо заявила Ритка. – У нас скидка.

– По вторникам, – напомнил швейцар.

– А сегодня что? – спросила Юлька, роясь в телефоне.

– Четверг.

Три минуты переглядок. Катя уже открыла рот, чтобы сказать «идём в «Шаурму у дяди Ашота», как швейцар вздохнул и махнул рукой:

– Ладно. Только тихо. У нас сегодня хозяин. С переговоров приехал.

– А нам-то что? – удивилась Катя.

Швейцар ничего не ответил. Только закатил глаза, как человек, который видел слишком много желающих познакомиться с «хозяином».

Их посадили в углу – маленький столик, вид на стойку и на ВИП-зону, отгороженную стеклянной перегородкой. Катя села спиной к ВИП-зоне, потому что не хотела случайно увидеть кого-то важного и тем более не хотела, чтобы этот кто-то важный увидел её сиреневое платье.

Платье она любила. Сиреневое, в мелкий белый цветочек, с пышной юбкой и рукавами-фонариками – его Катя купила в секонд-хенде за четыреста рублей и собственноручно перешила, убрав лишний объём на талии. В этом платье она чувствовала себя уютно, как в детстве, когда бабушка укутывала её в пуховый платок. Но при этом платье делало её похожей на кекс в праздничной упаковке – аппетитный, с сахарной пудрой на макушке, такой, что хочется откусить.

– Тебе идёт, – сказала Ритка, когда они заказали пасту карбонара, салат «Цезарь» и на десерт – фирменный лимонный тарталет с безе. – Ты сегодня похожа на фею-сладкоежку.

– Я всегда на неё похожа, – вздохнула Катя, отправляя в рот хлебную палочку.

Она ела с удовольствием, тем особенным удовольствием, которое доступно только тем, кто не следит за калориями и не боится наслаждения. Катя ела медленно, смакуя, иногда закрывая глаза, если блюдо было особенно вкусным. Тарталет оказался именно таким – хрустящее песочное тесто, нежная лимонная начинка с кислинкой и шапка воздушного безе, тающего на языке, как облако.

– Это божественно, – простонала Катя, облизывая ложку.

И в этот момент где-то за стеклянной перегородкой раздался детский крик.

Сначала Катя подумала, что это какая-то передача по телевизору. Потом крик перешёл в визг, визг – в истерику, и из ВИП-зоны, подобно торпеде, выпущенной из подводной лодки, вылетел мальчик лет пяти.

У мальчика были тёмные, почти чёрные волосы, нечесаные, торчащие во все стороны, словно он только что воевал с электричеством и проиграл. На нём была надета белая рубашка с пайетками, синие шорты и кроссовки с подсветкой, которые мигали в такт его движениям. Лицо у мальчика было тонкое, с острым подбородком и большими карими глазами – сейчас налитыми слезами, злые, но отчаянные.

– Не отдам! – завопил мальчик, прижимая к груди планшет. – Не отдам!

За ним выбежал мужчина. Это был администратор – огромный дядька в чёрном костюме, с лицом, которое могло бы принадлежать профессиональному борцу или вышибале в баре для байкеров. Лицо было красное от злости, на лбу вздулась вена.

– А ну стой, паршивец! – заорал администратор, и его голос был таким, что в зале зазвенели бокалы.

Мальчик, не глядя, метнулся между столиками, задел край стойки, опрокинул вазу с цветами, юркнул под чей-то столик и, наконец, забился под столик Кати.

Он сидел у её ног, сжимая планшет, трясясь, и смотрел на неё снизу вверх. Глаза у него были огромные – в них плескались страх, злость и что-то ещё, что Катя распознала мгновенно: обида на несправедливость мира.

– Не дай им меня забрать, – прошептал мальчик. – Они злые.

Катя не успела ответить. Администратор и два повара – тоже здоровенные, в белых колпаках и заляпанных фартуках – нависли над столиком, как скала над путником.

– Выходи, – рявкнул администратор, наклоняясь. – И планшет отдай. Твой отец сказал – никаких игр за обедом.

– Не выйду! – заорал мальчик. – Ты, толстый дядька!

Администратор схватил его за руку. Мальчик дёрнулся, закричал – резко, пронзительно, не детским, а каким-то звериным криком. И заплакал. Не так, как плачут дети от боли или испуга – тихо и жалобно. А так, как плачут, когда рушится что-то важное, когда тебя предают, когда ты остаёшься один против целого мира.

Катя почувствовала, как что-то сжалось у неё в груди. Где-то под рёбрами, там, где прячется самое древнее, самое инстинктивное – желание защитить, укрыть, прижать к себе и не отдавать.

– Отпустите ребёнка, – сказала она.

Администратор повернул голову. Посмотрел на неё сверху вниз. В его взгляде читалось: «Ты кто такая вообще?»

– Девушка, не лезьте, – бросил он, не разжимая руки на Мишином запястье. – Это сын хозяина. У нас аврал. Сидите ешьте свой тарталет.

– Я сказала, отпустите, – повторила Катя, и в её голосе вдруг появилась такая сталь, что сама она удивилась.

Она отодвинула стул, встала. Обошла столик. Положила руку на Мишино плечо – мягко, но твёрдо.

– Вы сейчас напугаете ребёнка до нервного тика, – сказала она, глядя в глаза администратору. – Он маленький. Ему пять лет. У него ещё не сформирована нервная система. А вы орёте и таскаете его за руки. Вы бы на себя в зеркало посмотрели. На кого вы похожи? На быка в посудной лавке. Только посуда здесь – ребёнок.

Администратор открыл рот. Закрыл. Повара переглянулись. В зале повисла тишина – та редкая ресторанная тишина, когда даже вилки перестают звенеть, а все гости поворачивают головы в одну сторону.

– Отойдите, – тихо, но отчётливо сказал Катя. – Или я звоню в полицию. За жестокое обращение с несовершеннолетним.

Тут она, конечно, блефовала. Она не знала, можно ли привлекать полицию за то, что мужчина громко говорит с ребёнком. Но прозвучало убедительно.

Администратор разжал руку. Миша выдернул запястье, отполз назад и прижался к Катиным ногам, как к спасательному кругу.

– Да что здесь происходит?

Голос раздался откуда-то из-за спины Кати. Голос был низкий, бархатный, с той особенной интонацией человека, который привык, что ему подчиняются. В нём слышались усталость, раздражение и – чуть-чуть – любопытство.

Катя обернулась.

Лев Горский стоял в трёх шагах от неё. Она узнала его мгновенно – по фотографиям в светских хрониках, по рекламным плакатам его ресторанов, по слухам, которые ползли по городу, как паутина по углам.

Он был высок. Это первое, что бросилось в глаза. Под два метра, наверное, – широкие плечи, узкие бёдра, длинные ноги в идеально отглаженных брюках. Он был одет в тёмно-синий пиджак, под которым угадывалась белая рубашка, расстёгнутая на верхнюю пуговицу, – там блестела тонкая золотая цепочка. Волосы у него были тёмные, с проседью на висках – седина, которая не старила, а, наоборот, придавала лицу благородство и загадочность. Глаза – серые, холодные, как северное небо перед грозой, смотрели на Катю пристально, изучающе, будто она была не человеком, а статьёй расходов, которую нужно утвердить.

А вот лицо. Лицо было красивое. Катя не хотела этого признавать, но это было так – правильные черты, чёткая линия скул, прямой нос, губы, которые в данный момент были сжаты в тонкую линию недовольства. В двадцать пять он, наверное, был просто красавчиком. В тридцать пять (а выглядел он примерно на столько) он был красивым мужчиной – тем типом мужской красоты, которая не бросается в глаза, а въедается под кожу, как заноза. Разглядываешь его – и не можешь отвести взгляд, хотя знаешь, что это опасно.

Лев Горский медленно перевёл взгляд с Кати на Мишу, с Миши на администратора, с администратора на разлитую воду, опрокинутую вазу и ошалевших официантов.

– Максим, – обратился он к администратору. – Объясни.

– Миша выбежал из ВИП-зоны, отказался отдавать планшет, устроил истерику, – отрапортовал администратор. – Я пытался его успокоить.

– Ты орал на него, – поправила Катя.

Лев перевёл взгляд на неё. И тут началось то, что Катя запомнила на всю жизнь – его оценивающий взгляд. Лев Горский посмотрел на неё так, как опытный антиквар смотрит на подозрительную вазу: сразу видит цену, подлинность и возможный изъян.

Увидел сиреневое платье в цветочек – и едва заметно скривился (Катя заметила). Увидел пучок на макушке, из которого торчали пряди, – и его бровь дрогнула. Увидел щёки, веснушки, пухлые руки – и в его глазах промелькнуло что-то, похожее на усмешку.

Потом его взгляд упал на надкусанный тарталет, на кружку с какао и на подруг Кати, которые смотрели на него с открытыми ртами.

– Благодарю за участие, – произнёс Лев ледяным тоном. – Но с моим сыном мы разберёмся сами.

Он сделал шаг к Мише, протянул руку. Миша зашипел и ещё сильнее прижался к Катиным ногам.

– Миша, домой, – сказал Лев.

– Нет! – закричал мальчик.

Лев вздохнул, потёр переносицу. И тут его взгляд снова упал на Катю. Теперь в нём не было и тени сомнения – только холодная, циничная уверенность.

– Спектакль был убедительным, – сказал он, не обращаясь ни к кому конкретно. – Могу дать на чай. Вы, случайно, не из театрального института? У вас талант. Или вы просто хорошо проработали над ролью.

Катя почувствовала, как кровь прилила к лицу. Щёки, и без того румяные, стали пунцовыми. Глаза, зелёные и тёплые, превратились в два ледяных изумруда.

– То есть, – медленно начала она, – вы хотите сказать, что я специально разыграла сцену спасения вашего ребёнка, чтобы... чтобы что? Произвести на вас впечатление?

– Я хочу сказать, – Лев скрестил руки на груди, – что в этом городе есть определённый типаж девушек. Они видят мою фамилию в новостях, узнают, где я бываю, приходят в мои рестораны... – он сделал паузу, – и стараются оказаться в нужное время в нужном месте.

– В нужном месте? – голос Кати вдруг стал тихим. Таким тихим и спокойным, что Ритка, знавшая её несколько лет, побледнела. – Вы думаете, я пришла в ваш ресторан, чтобы вы меня заметили? Чтобы вы предложили мне стать вашей... кем? Любовницей? Няней? Очередной игрушкой?

– Я ничего не думаю, – холодно ответил Лев. – Я констатирую факты. Слишком много совпадений.

– Каких совпадений? – Катя шагнула к нему. – Я вообще не знала, что вы существуете до этой минуты! Я студентка филфака! Я пришла сюда с подругами отметить сдачу экзамена! Мой лимонный тарталет остыл, пока я спасала вашего ребёнка от ваших же сотрудников-дебилов! И вы мне говорите про «театральный институт»? Да вы... вы...

Она запнулась, потому что слова кончились, а ярость осталась.

– Вы напыщенный, самовлюблённый, неблагодарный индюк! – выдохнула она наконец.

Тишина в зале стала абсолютной. Даже лёд в бокалах перестал звенеть.

Лев замер. Его бровь, которая до этого была приподнята в усмешке, медленно опустилась. Глаза сузились.

– Что вы сказали? – переспросил он очень тихо.

– Индюк, – повторила Катя, глядя ему прямо в глаза. – Потому что вы высокий, красивый и гордый, но при этом – пустой и глупый, как индюк, который распускает хвост, думая, что все вокруг должны восхищаться. А на самом деле индюков не едят. Потому что они сухие и тупые.

Она развернулась, вытащила из кошелька купюру (последние полторы тысячи, прощай, стипендия), шлёпнула её на стол, схватила за руку оторопевших Ритку и Юльку и вышла из ресторана быстрым шагом, не оглядываясь.

* * *

Только на улице, когда дверь за ними закрылась, Катя остановилась, прислонилась к стене и выдохнула.

– Ты в своём уме? – простонала Ритка. – Ты только что назвала индюком человека, у которого, наверное, в кармане столько денег, сколько мы все вместе не заработаем за жизнь.

– Мне плевать, – сказала Катя, но внутри всё тряслось. – Он заслужил.

– А ещё, – добавила Юлька, заглядывая в окно ресторана, – он сейчас смотрит на тебя через стекло. С очень странным выражением лица.

Катя обернулась.

Лев Горский стоял у окна, держа на руках Мишу, который, кажется, уже успокоился и обнимал отца за шею. Лев смотрел на Катю. И в его глазах не было злости. Там было что-то другое – что-то похожее на... любопытство. Удивление. И, возможно, даже уважение.

Катя отвернулась и пошла прочь, чеканя шаг по вечернему тротуару, и в ушах у неё стучала кровь, а на губах оставался привкус лимона и триумфа.

Она не знала тогда, что этот привкус – пролог к чему-то гораздо большему.

Глава 3

Две недели после инцидента в «Лимончелло» Катя жила в состоянии «между».

Между общагой, из которой её должны были выселить со дня на день. Между родительским домом, куда она не хотела возвращаться. Между Риткиной съёмной квартирой с надувным матрасом. Между надеждой и отчаянием, которое подкрадывалось по ночам, когда не спится и кажется, что весь мир – это сплошная вакансия с пометкой «опыт работы от трёх лет», а у тебя только студенческий, кот Васька и кружка «Любимой бабушке».

– Кать, ну что ты как варёная? – Ритка в очередной раз застала её за перебиранием резюме. – Ты же филолог. Ты можешь работать где угодно. Корректором, редактором, копирайтером, учителем...

– Учителем в школу не берут без педагогического, – монотонно ответила Катя, намазывая на хлеб плавленый сырок, который был ужином, завтраком и обедом одновременно. – Корректором – нужны связи. Копирайтером – надо писать про «купить диван в Краснодаре за 24 часа», а я не могу, у меня язык сломается от такого текста.

– Ты привередливая, – вздохнула Ритка.

– Я с чувством собственного достоинства, – поправила Катя, дожёвывая хлеб.

Вкус плавленого сырка напоминал ей детство. Бабушка всегда покупала «Дружбу» и намазывала на чёрный хлеб толстым слоем, приговаривая: «Ешь, внучка, в сыре кальций, зубы будут крепкие». Зубы у Кати и правда были крепкие – белые, ровные, один к одному, – а вот нервы сдавали. Особенно после того, как она прочитала в новостях, что сеть ресторанов Горского открывает новое заведение в центре, и фотография Льва на церемонии разрезания ленточки была такой, что Катя случайно нажала на неё два раза, прежде чем сообразила, что делает.

– Ты просто злишься, что он красивый, – сказала тогда Ритка, заглядывая через плечо.

– Я злюсь, что он напыщенный индюк! – рявкнула Катя и закрыла вкладку.

Но внутри, где-то глубоко, шевельнулось нечто противное – сожаление? Досада? Или просто любопытство? Она не стала разбираться.

Тридцатое июня наступило внезапно, как всегда приходит конец – не тогда, когда ты готов, а когда заканчивается терпение вселенной.

– Соболева, вещи на выход! – комендантша тётя Зина стояла в дверях, похожая на памятник эпохи застоя. – Общага закрывается. Санитарная обработка. Тараканов травить будем.

– А я? – спросила Катя, сидя на чемодане. Васька сидел на подушке.

– А ты поедешь к мамке с папкой, как все нормальные люди, – отрезала тётя Зина. – Или вон, найди себе мужика богатого, чтобы крышу над головой дал.

– Спасибо за совет, – сухо сказала Катя, взяла чемодан одной рукой, потому что вторая была занята переноской с Васей, пакет с кружкой и вышла.

Двор был пуст. Дядя Витя, дворник, спал в кустах сирени – очередной запой. Солнце светило так, будто ничего не случилось. А случилось то, что Катя Соболева, филолог второго курса, осталась без жилья, без денег и с котом, которого нужно было кормить.

Она шла по улице, не разбирая дороги. Чемодан катился плохо – одно колесо заедало, и он всё время норовил повернуть налево. Васька в переноске орал, как сирена воздушной тревоги. Катя мечтала только об одном – найти скамейку, сесть и выплакаться.

Она дошла до перекрёстка. Загорелся зелёный. Она шагнула на пешеходный переход, но в последний момент отпрянула назад, потому что на встречку, визжа шинами, вылетел чёрный внедорожник. За ним – ещё одна машина. Кто-то громко сигналил.

Катя хотела выругаться, но вдруг заметила, что между этими двумя машинами, прямо на асфальте, стоит маленькая фигурка. Мальчик. Лет пяти. В джинсовых шортах, сандалиях и с рюкзаком за спиной в виде черепашки. Он стоял, раскрыв рот, глядя на несущуюся на него машину, и не двигался.

Катя не думала. Она бросила чемодан, который уехал в сторону, стукнувшись о бордюр, швырнула переноску с Васей на газон и рванула вперёд.

Она бежала, чувствуя, как ветер треплет её выбившиеся пряди, как гулко стучит сердце где-то в горле, как дорога под ногами становится скользкой от какой-то жижи – то ли нефть, то ли вода. Она успела. Она схватила мальчика поперёк живота, прижала к себе и, потеряв равновесие, откатилась на тротуар.

Колено ободралось о бордюр. Локоть заныл от удара. Левый бок, кажется, встретился с фонарным столбом – но мальчик был цел. Он дышал, моргал, смотрел на неё и не плакал.

– Ты... ты цел? – выдохнула Катя, садясь на корточки и ощупывая его голову, руки, плечи. – Голова цела? Шея? Позвоночник? Где болит?

Мальчик молчал. Он смотрел на неё огромными карими глазами – теми самыми, которые Катя уже видела две недели назад в ресторане «Лимончелло». Те же пайетки? Нет, сегодня пайеток не было, была только зелёная футболка с динозавром, который, кажется, тоже был в шоке.

– Ты, – сказал мальчик наконец. Голос у него был хриплый, но спокойный. – Ты та тётя, которая назвала папу индюком.

Катя поперхнулась воздухом.

– Ты сын того... Льва? – спросила она.

– Миша, – представился мальчик, протягивая руку для пожатия так серьёзно, что это выглядело смешно. – Миша Горский. А ты Катя. Папа потом искал тебя. Но не нашёл.

– Папа искал меня? – Катя почувствовала, как где-то в животе что-то ёкнуло. – Зачем?

– Не знаю, – Миша пожал плечами. – Наверное, хотел извиниться. Или нанять. Он говорил, что ты «интересный экземпляр». Только это нехорошо, да? Называть человека экземпляром.

Катя не успела ответить, потому что из внедорожника выскочил водитель – дядя Костя, лицо которого было похоже на карту боевых действий: морщины, шрамы и вечная озабоченность.

– Миша! – закричал он. – Ты как отсюда... ты зачем сбежал? Няня! – он обернулся и заорал в салон: – Стелла! Вы что, не уследили?!

Из машины вылезла девица. Катя сразу её невзлюбила – такие девицы бывают в дешёвых сериалах: длинные наращенные волосы, платье на размер меньше, чем нужно, и лицо, которое говорит: «Я не няня, я будущая миссис Горская». Девицу звали Стелла, она была астрологом-любителем и, как позже выяснилось, носила с собой карты Таро и верила, что Юпитер в пятом доме сулит ей скорое богатство.

– Мишенька! – заверещала Стелла. – Ты почему убежал? Я же сказала, мы идём за мороженым!

– Ты сказала, что хочешь познакомиться с папой, потому что у него «хорошая карма», – отрезал Миша. – А я не хочу быть твоим другом в этом.

Катя прыснула. Это прозвучало настолько по-взрослому, что она не удержалась. Стелла покраснела – даже сквозь тональный крем было видно.

– Как ты разговариваешь со взрослыми! – взвизгнула она. – Я пожалуюсь твоему отцу!

– Жалуйся, – равнодушно сказал Миша. – Ты всё равно не пройдёшь. Как и другие няни.

– Тринадцать? – переспросила Катя.

– Няни, – пояснил Миша, вздыхая, как старик, уставший от суеты мира. – Они все хотят не меня нянчить, а папу. Ты первая, кто назвал его индюком. И ещё ты меня спасла. Два раза. – он посмотрел на неё снизу вверх и добавил: – Ты теперь наша. Папа так решил.

– Я не могу быть вашей, – мягко сказала Катя, выпрямляясь и охая от боли в боку. – У меня кот, чемодан и нет жилья. Я сейчас сама не своя.

– Это как раз хорошо, – серьёзно ответил Миша. – У нас тоже нет нормальной няни. И папа постоянно злой. А ты злая, но добрая. Я вижу.

Катя хотела что-то ответить, но не успела. Потому что с визгом тормозов подъехала ещё одна машина – чёрный Maserati Quattroporte, такой низкий и длинный, что казалось, он стелится по асфальту, как змея.

Дверь распахнулась.

Лев Горский вышел на тротуар так, будто выходил не из машины, а из собственной рекламной кампании – неторопливо, с чувством собственного достоинства, которое было у него в крови. Но сегодня достоинство слегка потрепало: галстук съехал набок, рубашка была расстёгнута на две пуговицы, волосы взлохмачены, а в серых глазах – паника. Настоящая, мужская, отцовская паника, которую он пытался скрыть за маской ледяного спокойствия.

– Миша, – сказал он. Только одно слово, но в нём было всё: и страх, и облегчение, и злость, и любовь.

– Папа, – ответил Миша. – Это Катя. Она меня снова спасла. Теперь она точно будет нашей няней.

Лев перевёл взгляд на Катю. И замер.

Она стояла перед ним – растрёпанная, с пыльным локтем, из которого сочилась кровь, с джинсами, разорванными на колене, с огромной ссадиной на ноге. Волосы, которые ещё утром были аккуратно собраны в пучок, рассыпались по плечам и были похожи на спелую пшеницу после града. Щёки горели – то ли от бега, то ли от смущения. А глаза – изумрудные, глубокие – смотрели на него с вызовом, который Лев уже видел две недели назад.

– Вы, – сказал он. Голос его сел. Он кашлянул. – Опять вы.

– Я, – ответила Катя, чувствуя, как земля уходит из-под ног – то ли от усталости, то ли от того, как он смотрел на неё. – Вашего сына надо регистрировать в МЧС как чрезвычайную ситуацию.

Лев не улыбнулся. Он подошёл ближе, наклонился, взял её за руку и повернул ладонью вверх. Осмотрел. Катя замерла. Его пальцы были тёплыми и сухими, и это прикосновение почему-то обожгло её до самого сердца.

– Нужно обработать, – сказал он, отпуская руку. – И ногу. И бок. Вы ударились?

– Фонарный столб, – призналась Катя. – Я не рассчитала траекторию.

Лев кивнул, словно для него было совершенно нормально, что няня его сына обсуждает траекторию падения. Потом он посмотрел на чемодан, который валялся в двух метрах, открывшись и вывалив на асфальт кружку «Любимой бабушке» и пару носков. Потом – на переноску с Васей, который орал так, будто его резали.

– Кот, – констатировал Лев.

– Васька, – поправила Катя. – Он мой. На передержке. Я его не брошу.

– Я и не предлагал бросать, – сухо сказал Лев. Затем повернулся к Стелле, которая стояла с открытым ртом и переводила взгляд с Кати на Льва, обратно и снова на Катю. – Стелла, вы уволены.

– Но я только начала! – взвизгнула та.

– Вы упустили ребёнка на проезжей части, – сказал Лев тоном, не терпящим возражений. – Я заплачу вам за две недели. До свидания.

Стелла попыталась что-то возразить, но Лев уже потерял к ней интерес. Он снова повернулся к Кате.

– У вас есть жильё? – спросил он, хотя, кажется, уже знал ответ.

– У меня был чемодан и кот, – ответила Катя, обводя рукой эпицентр хаоса. – Теперь у меня есть ещё ссадина и чувство глубокого несоответствия реальности.

– Вы можете жить у меня, – сказал Лев, и в его голосе не было вопроса. – Комната для персонала. Отдельный санузел. Питание за счёт дома. Зарплата – в два раза выше рыночной. Ваши обязанности – Миша. Он сейчас не ходит в садик.

– Почему? – спросила Катя, хотя догадывалась.

– Потому что его отовсюду выгоняли, – признал Лев. – Последний раз – после того, как он накормил воспитательницу пластилиновыми червями и сказал, что это «диетическая альтернатива мясу». Воспитательница уволилась.

Катя закрыла глаза. Открыла. Миша стоял рядом, держал её за руку и смотрел на отца с таким выражением, будто говорил: «Ну что, пап, я молодец?»

– У меня нет педагогического образования, – сказала Катя, делая последнюю попытку сохранить благоразумие.

– У меня его тоже нет, – сказал Лев. – А я воспитываю его пять лет. Всё равно никто не знает, как правильно.

– Это слабый аргумент.

– А вот это, – Лев указал на Мишу, – сильный. Он вас хочет. Я вас... – он запнулся, подбирая слово, – ценю. Вы его спасли дважды. Этого достаточно.

Катя посмотрела на Мишу. Миша посмотрел на неё.

– Будешь моей няней? – спросил он серьёзно.

– Буду, – сказала Катя и удивилась собственному голосу – твёрдому, спокойному, не допускающему сомнений.

– А кот? – спросил Миша.

– Кот – комплектом.

– Замечательно. – Миша кивнул с удовлетворением и, развернувшись, зашагал к Maserati, как генерал, завершивший успешные переговоры.

Лев протянул Кате руку. Она пожала её – на секунду, не дольше, чем нужно для приличия. Но и за эту секунду успела заметить, что у него на запястье тонкий шрам, похожий на молнию, и что он пахнет деревом и дымом – так пахнут дорогие мужские парфюмы, смешанные с чем-то своим, личным.

– Добро пожаловать в хаос, – сказал Лев и открыл перед ней дверцу машины.

Васька в переноске заорал с новой силой. Чемодан догрузили в багажник. А Катя села на заднее сиденье, рядом с Мишей, который тут же прижался к ней плечом, и почувствовала, как что-то тяжёлое и тёплое опускается ей на сердце – не страх, не сожаление, а странное, незнакомое чувство, похожее на... возвращение домой.

Даже если домом оказался пентхаус ресторанного магната, которого две недели назад она назвала индюком.