Текст книги "Как выйти замуж за ресторанного Индюка (СИ)"

Автор книги: Ирина Серебрянская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 4 страниц)

Глава 4

Дом Льва Горского находился на двадцатом этаже нового жилого комплекса в центре города. Катя ожидала увидеть что-то помпезное – мрамор, позолоту, лепнину, хрусталь. Вместо этого лифт вынес её в пространство, которое можно было назвать только одним словом – «минимализм».

Пол был из тёмного дерева, тёплого, скрипучего – единственное, что создавало ощущение жизни. Стены – белые, гладкие, без единой картины, если не считать огромной фотографии в чёрной рамке, изображавшей... кинжал? Или это был нож? Катя не поняла. Мебель – серая, угловатая, такая, на которой, наверное, нельзя сидеть в вязаных носках, потому что это «нарушает эстетику». Огромные панорамные окна выходили на реку – город внизу был похож на муравейник, а небо казалось ближе, чем на земле.

– Холодно, – сказала Катя, потирая плечи. Было начало июня, но в пентхаусе работал кондиционер на полную мощность, и воздух пах стерильностью больничной палаты.

– Это стиль, – сказал Лев, закрывая входную дверь.

– Стиль морга, – парировала Катя, и Миша прыснул.

Лев бросил на неё короткий взгляд, но ничего не сказал. Он вообще был неразговорчив в машине – всю дорогу молчал, смотрел в окно, иногда проводил рукой по лицу, будто стирая усталость. Катя заметила под его глазами тени – чёрные, глубокие, как у человека, который забыл, что такое нормальный сон.

– Твоя комната на втором этаже, – сказал он, показывая на лестницу. – Рядом с детской. Ванная – отдельная. Вещи можешь разобрать позже.

– А покормить Ваську? – спросила Катя, освобождая кота из переноски.

Васька вылез, огляделся, чихнул и немедленно направился к дивану, чтобы проверить, насколько тот удобен для когтеточки.

– Коту купят лоток, миску и корм, – сказал Лев, наблюдая за Васей с выражением лёгкой обречённости. – Премиум-класса, конечно.

– Васька ест «Вискас», – сказала Катя. – Он неприхотливый.

– Васька теперь будет есть то, что полезно, – отрезал Лев, и Катя поняла, что спорить бесполезно. Этот человек привык управлять всем – от поставок морепродуктов до кошачьего рациона.

Первый вечер прошёл в режиме «адаптации». Катя распаковала чемодан. У неё было три футболки, две пары джинсов, одно сиреневое платье, любимая кофта, растянутая на локтях, и тапки в виде зайцев. Тапки были мягкие, розовые, с длинными ушами. Она надела их, и это было её маленьким бунтом против серо-белой эстетики пентхауса.

Миша позвал её через полчаса, держа в руках книгу.

– Почитаешь мне перед сном? – спросил он, и в его голосе не было просьбы – была констатация факта, будто они договаривались об этом ещё в прошлой жизни.

– Что читать? – спросила Катя, похлопывая по кровати.

– «Винни-Пуха», – сказал Миша. – Я люблю, когда Винни говорит: «Кто ходит в гости по утрам, тот поступает мудро». Папа говорит, что так делать нельзя. А я считаю, что Винни просто весёлый.

– Винни мудрый, – согласилась Катя. – Просто его мудрость – в умении радоваться мелочам.

Она читала вслух, водя пальцем по строчкам. Миша слушал, иногда задавал странные вопросы, а потом вдруг затих и уснул, положив голову ей на колени.

Катя посмотрела на него – на длинные ресницы, на приоткрытый рот, на маленькую родинку над губой – и почувствовала, как сердце её сжимается. Такой маленький. Такой одинокий. Мать на Бали, отец вечно на работе, няни меняются, как перчатки. А он всего лишь хочет, чтобы кто-то был рядом. Чтобы читал ему книжки. Чтобы не боялся его странных вопросов.

Она укрыла его одеялом, неожиданно для себя самой, поцеловала в лоб, и вышла из детской.

На кухне горел свет. Лев сидел за столом, перед ним стоял бокал с чем-то тёмным – виски, наверное, – и ноутбук. Он листал какие-то документы, хмурился, иногда что-то печатал. Увидев Катю, он поднял голову.

– Уснул? – спросил он.

– Уснул. Сказал, что Винни-Пух – это про гедонизм, а Пятачок – про тревожное расстройство.

Лев усмехнулся. Усмешка у него была кривоватая, неловкая – видно, что он не привык улыбаться просто так, без повода.

– Он странный, – сказал Лев. – Миша. Он говорит, как маленький профессор. Я иногда не понимаю, откуда это в нём.

– От вас, наверное, – сказала Катя, садясь напротив. – Вы тоже говорите, как человек, который привык всё анализировать.

– Я бизнесмен, – сказал Лев, делая глоток. – Анализ – моя работа.

– А дома вы кто? – спросила Катя.

Вопрос повис в воздухе. Лев долго смотрел на неё – так, будто видел впервые. В свете кухонной лампы его лицо было мягче, чем при дневном свете, – тени под глазами казались глубже, морщинки вокруг губ – заметнее. Он выглядел уставшим. И красивым. Очень красивым. Но Катя запретила себе это замечать.

– Дома я тот, кто пытается не провалить отцовство, – сказал он наконец.

– Нанимая тринадцать нянь подряд? – не удержалась Катя.

– А вы будете четырнадцатой, – сказал он, и в его голосе не было злости – только усталая ирония. – Но я надеюсь, что последней. Потому что Миша вас выбрал. А он редко ошибается.

– А вы? – спросила Катя.

– Я пока не решил.

– Честно, – кивнула Катя. – Ладно. Я пошла спать. Завтра начнётся моя первая смена.

– Катя, – окликнул он её, когда она уже была в дверях. – Спасибо. За Мишу. Сегодня. И в ресторане. Я тогда был... неправ.

Она обернулась.

– Вы были индюком, – сказала она. – Но, может быть, не безнадёжным.

Она не дождалась его ответа – поднялась к себе, упала на кровать, обняла Ваську, который уже облюбовал подушку, и закрыла глаза.

Внизу всё ещё горел свет. Лев сидел на кухне один и смотрел в окно на ночной город. А где-то внутри него, в том месте, которое он считал атрофированным, ворочалось что-то новое – смутное, тревожное, похожее на первую летнюю грозу.

Глава 5

Следующие три дня прошли под знаком «кто кого».

Катя осваивалась. Это было похоже на попытку приручить дикое животное – дом Льва жил по своим законам, которые не совпадали с человеческими. Техника здесь была умнее людей: холодильник сам заказывал продукты и однажды заказал трюфели и страусиные яйца, потому что «так рекомендовала программа». Кофеварка требовала голосовую активацию, а посудомоечная машина издавала звуки, похожие на жалобу.

– Как этим пользоваться? – спросила Катя у Миши, тщетно пытаясь налить себе кипятка из неведомого крана.

– Не знаю, – честно ответил Миша, уплетая йогурт. – Папа сам не умеет. У нас для этого есть домработница. Но она приходит раз в два дня.

– А где она сегодня?

– Выходной.

– Тогда мы будем пить холодный чай и есть сухой завтрак, – решила Катя, салютуя кружкой с водой комнатной температуры.

На третий день она решила, что хватит этого техногенного ада. Она – женщина, филолог, внучка бабушки, которая умела варить борщ так, что плакали даже те, кто не ел мяса. Она приготовит ужин. Настоящий. Домашний. С любовью и, возможно, с небольшим количеством мата, потому что кастрюли здесь были такие, что без инструкции не разобраться.

Проблема началась с холодильника.

Катя открыла дверцу и обомлела. Внутри было не просто чисто – внутри было стерильно. Продукты лежали в идеальном порядке: сыры на отдельной полке, овощи – в специальных контейнерах, мясо – в вакуумной упаковке с этикетками на французском. Свёклы не было. Моркови – тоже. Картошка была, но такая мелкая и ровная, будто её отбирали на конкурс красоты.

– Ну, – сказала Катя вслух, – импровизируем.

Она нашла свёкольную икру дорогущую, в баночке с золотой этикеткой, чёрную икру, открытую, видимо, к прошлому завтраку, трюфельное масло без этикетки, но пахло так, что кружилась голова, пармезан и пучок петрушки, который стоил, наверное, как Катина стипендия за месяц.

– Это не борщ, это будет золотой борщ, – пробормотала она, засучивая рукава.

Миша крутился рядом, подавая или утаскивая продукты.

– А что мы делаем? – спросил он, когда Катя начала резать лук.

– Борщ, – ответила Катя, вытирая слезы от ядерного лука.

– А что такое борщ?

Катя замерла. Она посмотрела на Мишу – на его серьёзное лицо, на котором читалось искреннее любопытство. Ребёнок ресторанного магната, которого кормили, наверное, в основном в ресторанах, не знал, что такое борщ.

– Борщ – это... – она задумалась, подбирая слова. – Это суп. Красный. Со свёклой. С мясом. Его едят со сметаной и с чесноком. И после него ты чувствуешь себя так, будто тебя обняла бабушка.

– У меня нет бабушки, – сказал Миша. – Она умерла.

Катя прикусила губу.

– Значит, после борща ты будешь чувствовать, будто я тебя обняла, – сказала она твёрдо. – Идёт?

– Идёт, – кивнул Миша и полез за сметаной.

Катя готовила с азартом, которого не чувствовала давно – наверное, с прошлого Нового года, когда они с Риткой жарили картошку на общей кухне общаги, а сосед из сто пятой комнаты играл на гитаре «Звезду по имени Солнце». Она забыла про холодный минимализм пентхауса, про дорогую технику, про то, что её работодатель – миллионер с уставшими глазами и привычкой командовать. Она просто делала то, что умела лучше всего – создавала тепло.

Борщ получился. Он был густым, наваристым, цвета тёмного рубина. Катя добавила в него ложечку трюфельного масла, потому что оно открыто стояло, и грех было не попробовать, немного чёрной икры для пикантности и пармезан вместо обычного сыра. Получилось странно. Получилось дорого. Но пахло так, что Васька спрыгнул с дивана и сел у плиты, глядя на Катю горящими глазами.

– Вкусно? – спросил Миша, облизывая ложку.

– Вкусно, – неуверенно сказала Катя. – Но я не уверена, что это можно есть.

Она поставила кастрюлю на стол, налила себе и Мише по тарелке, добавила сметаны, чеснока и хлеба. Они ели молча – Миша с урчанием, Катя с закрытыми глазами, потому что наконец-то почувствовала вкус дома.

* * *

В половине двенадцатого вечера вернулся Лев.

Он вошёл на кухню уставший, злой, с расстёгнутым воротом, и замер, увидев на столе кастрюлю, две грязные тарелки и красные разводы на белой скатерти.

– Это что? – спросил он тоном прокурора на месте преступления.

– Борщ, – ответила Катя, не вставая. – Хотите? Я положу.

Он хотел сказать «нет». Катя видела это по его лицу – привычка отказываться от всего, что не входит в его распланированный режим. Но потом он посмотрел на Мишу, который сидел с полным ртом и счастливыми глазами, и что-то в нём сломалось.

– Давай, – сказал он, садясь за стол.

Катя налила ему тарелку. Он попробовал. Зажмурился. Прожевал. Сделал глоток воды. Потом ещё один.

– Ты положила в борщ трюфельное масло, – сказал он, открывая глаза.

– Да, – кивнула Катя, ожидая разноса.

– И чёрную икру?

– Ну... она была открыта...

– И пармезан?

– Сыр.

Лев молчал целую минуту. Потом его губы дрогнули, и он сказал:

– Это самый дорогой борщ в моей жизни. Спасибо.

И доел. Съел две тарелки. Вместе с хлебом, с чесноком, со сметаной. А потом взял ложку и постучал ею по дну кастрюли, выскребая остатки.

– Ты умеешь готовить, – сказал он, ставя посуду в раковину.

– Я умею любить через еду, – ответила Катя и тут же пожалела, потому что прозвучало слишком откровенно.

Лев посмотрел на неё. Долго. Пристально. В его серых глазах было что-то, что заставило Катю задержать дыхание.

– Никто не готовил для меня, – сказал он тихо. – Давно. С тех пор, как... – он махнул рукой, не договаривая.

– С тех пор, как мама Миши уехала на Бали? – спросила Катя, и тут же прикусила язык, потому что это было не её дело.

– С тех пор, как я стал взрослым, – сказал Лев, и в его голосе прозвучала такая горечь, что Катя вдруг поняла: этот человек, который, кажется, имеет всё, на самом деле ничего не имеет. У него нет дома – есть пентхаус. Нет семьи – есть сын и бывшая жена, которая променяла их обоих на сёрфинг и чувство достоинства. Нет даже нормального ужина – есть рестораны и доставка.

– Завтра я приготовлю котлеты, – сказала Катя, вставая и собирая посуду. – Если вы не против, что они будут из обычной свинины, а не из мяса кенгуру.

– Я не против, – сказал Лев. И, помедлив, добавил: – Катя.

– Да?

– Спасибо, что не сбежали после первого дня.

– Ещё не вечер, – усмехнулась Катя.

Но они оба знали: она никуда не сбежит. Потому что Миша уже спросил её перед сном: «А ты останешься? Навсегда?» – и она ответила: «Посмотрим», – но в «посмотрим» было больше «да», чем она готова была признать.

Глава 6

Утро четвёртого дня началось с кошачьего крика.

Катя проснулась от того, что Васька носился по коридору, как угорелый, а за ним гнался соседский мейн-кун – огромное, лохматое чудовище размером с небольшую собаку. Кот оказался у соседей, которые занимали половину этажа, и, видимо, учуял Ваську через вентиляцию.

– Васька, стой! – закричала Катя, вылетая в коридор в пижаме с футболкой Микки Маусом и шортами, которые были велики на два размера.

Васька не слушался. Он влетел в гостиную, перепрыгнул через диван, опрокинул вазу с орхидеей, и скрылся на кухне. Мейн-кун – за ним.

Лев вышел из спальни в халате, с растрёпанными волосами и таким выражением лица, которое Катя про себя назвала «я не для того зарабатывал миллионы, чтобы в пять утра гоняться за котами».

– Что происходит? – спросил он голосом, не терпящим возражений.

– Васька подрался с соседским котом! – выдохнула Катя, пытаясь поймать своего питомца.

– У соседей нет кота, – сказал Лев, но в этот момент мейн-кун вылетел из-за угла, пронёсся мимо него, зацепив когтями халат, и скрылся в спальне Льва.

– Есть, – сказала Катя.

Лев выругался. Коротко, зло, но очень выразительно.

Дальнейшее было похоже на сцену из фильма ужасов и комедии одновременно. Лев, босиком (Катя заметила, что у него красивые ступни – зачем она это заметила?!), кинулся в спальню, схватил мейн-куна за шкирку, а Ваську – за хвост, и попытался растащить их в разные стороны. Коты орали, царапались, плевались шерстью. Лев проклинал всё на свете.

Катя, смеясь до колик в животе, помогала. В какой-то момент она схватила Ваську на руки, прижала к груди, и кот, наконец, успокоился – заурчал, выпустив когти из её футболки.

– Твой кот – псих, – сказал Лев, разглядывая исцарапанную руку.

– Твой соседский – тем более, – ответила Катя, всё ещё смеясь. – И вообще, ты почему не спишь? Четыре утра.

– Не спится, – буркнул Лев.

Он стоял напротив неё – босой, в махровом халате, с растрёпанными волосами и красными полосами от кошачьих когтей на предплечье. Без своего бронированного костюма, без галстука, без холодной маски бизнесмена он выглядел... обычным. Усталым. Одиноким. И от этого – ещё более опасным, потому что Катя вдруг поймала себя на мысли, что ей хочется подойти и обнять его. Просто так. По-человечески.

– Хочешь чаю с мятой? – спросила она, чтобы отвлечься.

– Хочу, – сказал Лев.

Они сидели на кухне в четыре утра. Чайник закипал, издавая звуки, похожие на старую песню. Васька дремал у Кати на коленях. За окном медленно светлело небо – город просыпался, но здесь, на двадцатом этаже, было тихо, как в космосе.

– Почему ты не спишь? – спросила Катя, делая глоток.

– Думаю, – коротко ответил Лев.

– О чём?

– О работе. О Мише. О жизни. – он помолчал. – О тебе.

Катя поперхнулась.

– Обо мне?

– Ты не похожа на других нянь, – сказал он, глядя в кружку. – Ты не пытаешься флиртовать. Не строишь глазки. Не оставляешь на подушке записок с сердечками. Ты просто... есть. Готовишь. Читаешь Мише книжки. Разговариваешь со мной, как с человеком. Это... странно.

– Это нормально, – сказала Катя. – Просто вы привыкли, что все вокруг хотят от вас чего-то. А я хочу только одного – чтобы Миша не попал под машину. И чтобы Васька не съел вашу орхидею. Это, кстати, тайская?

– Таиландская, – уточнил Лев. – С сертификатом. Цветёт раз в два года.

– Она больше не зацветёт, – вздохнула Катя. – Васька её потоптал.

Лев посмотрел на кота. Васька, чувствуя взгляд, приоткрыл один глаз и демонстративно зевнул.

– Купим новую, – сказал Лев.

– Вы не умеете злиться на вещи, – заметила Катя. – Вы их просто заменяете. Людей тоже?

Лев замер. В кухне повисла тишина – такая густая, что можно было резать ножом.

– Людей не заменить, – сказал он наконец. – Я пробовал. Не получается.

Катя не стала спрашивать, о ком он – о бывшей жене или о ком-то ещё. Она просто допила чай, поставила кружку в раковину и сказала:

– Идите спать, Лев Сергеевич. Завтра будет новый день. И, возможно, новый борщ.

– С икрой? – спросил он с лёгкой улыбкой.

– С сюрпризом, – пообещала Катя и ушла к себе.

Она долго ворочалась в кровати, глядя в потолок. Васька храпел на подушке. Внизу иногда слышались шаги – Лев не спал. Ходил по комнате, как зверь в клетке. И Катя, засыпая, поймала себя на том, что прислушивается к его шагам и что в этом есть что-то успокаивающее – знать, что ты не одна в этой огромной, холодной квартире, где даже стены пахнут одиночеством.

Глава 7

Это случилось на двенадцатый день.

Лев уехал в соседний город на переговоры – должен был вернуться к вечеру, но задерживался. Миша уснул рано, утомлённый дневной прогулкой в парке, где он кормил уток и спорил с Катей о том, можно ли считать хлеб экологичным топливом. Катя сказала, что хлеб уткам вреден. Миша сказал, что утки – пережитки эволюции и должны питаться тем, что дают. Спор остался неразрешённым.

Катя осталась одна. Впервые за двенадцать дней она была в пентхаусе без Миши, без Льва, без Васьки, который ушёл исследовать шкафы. Тишина давила. Катя включила телевизор – огромную панель, которая занимала половину стены в гостиной.

Она листала каналы. Новости. Ток-шоу. Музыкальный канал. И наткнулась на мелодраму.

Фильм назывался «Время любить». Катя не хотела смотреть – она презирала мелодрамы за их предсказуемость, слащавость и обилие страданий, которые в реальной жизни не случаются. Но она залипла, потому что главный герой – бледный, тонкий, с печальными глазами – очень напоминал ей кого-то. Кого-то, кто тоже устал, тоже одинок, тоже прячет боль за маской спокойствия.

Сюжет был банален: герой болен раком, не говорит об этом героине, пишет ей письма, которые она найдёт после его смерти. Катя смотрела, скрестив ноги на диване, укутавшись в плед, и постепенно перестала дышать.

Когда герой на экране, лысый, исхудавший, сидел на больничной койке и писал: «Если ты читаешь это, значит, меня уже нет. Но знай: я любил тебя с первой секунды и до последней», – Катя почувствовала, как что-то горячее подкатывает к горлу.

Она заревела.

Не тихо, не с достоинством – она зарыдала. Всхлипывая, размазывая слёзы по щекам, шмыгая носом и шёпотом ругаясь на режиссёра: «Зачем ты это снял? Почему он не сказал ей сразу? Почему всё так несправедливо?».

Катя вообще была плаксой. В детстве она плакала над «Королём Львом», когда умирал Муфаса. В юности – над «Титаником», хотя Джек мог поместиться на плот, это физически возможно. На первом курсе – над «Хатико», после чего два дня не могла смотреть на собак без слёз. Но сейчас она плакала не просто над фильмом. Она плакала над собой. Над своей жизнью, которая куда-то катилась не туда. Над тем, что она – няня у миллионера, живёт в пентхаусе, но не знает, что будет завтра. Над тем, что ей страшно. И над тем, что Лев Горский, этот напыщенный индюк, кажется ей почему-то самым красивым мужчиной на свете, и это пугает больше всего.

Она не слышала, как открылась дверь.

Лев вернулся рано. Переговоры закончились в семь, он не стал оставаться на ужин с партнёрами, сел в машину и приехал домой. Он хотел только одного – выпить виски, завалиться в кровать и не видеть никого до утра.

Но войдя в гостиную, он застыл.

Катя сидела на диване, скрючившись, как воробей в грозу. Плед сполз на пол. Волосы, которые она обычно собирала в пучок, рассыпались по плечам и прилипли к мокрым щекам. Глаза – красные, опухшие, потерявшие свой изумрудный блеск – смотрели в экран, где герой делал героине предложение, зная, что умрёт через неделю. Катя шмыгала носом и тихонько подвывала.

Лев почувствовал, как его сердце, которое он считал сухой мышцей, неспособной на нежности, пропустило удар.

– Катя? – позвал он.

Она не ответила. Она даже не заметила его.

– Катя! – громче сказал он, делая шаг вперёд.

Она вздрогнула, обернулась – и Лев увидел её лицо, мокрое от слёз, опухшее, с красным носом и размазанной тушью. Она была похожа на маленькую девочку, потерявшуюся в торговом центре. Она была ужасна. Она была прекрасна.

– Что случилось? – Лев подлетел к ней, сел рядом, схватил за плечи. – Миша? Кот? Твои родители? Воры? Пожар?

– Н-нет, – всхлипнула Катя, пытаясь вытереть слёзы рукавом растянутой кофты. – Всё... всё нормально. Это просто... это фильм.

Она махнула рукой на экран. Лев посмотрел туда. На экране герой в последний раз обнимал героиню, и оркестр играл что-то душераздирающее.

– Фильм? – переспросил Лев. – Ты плачешь из-за фильма?

– Ну да! – Катя шмыгнула носом и зло посмотрела на него, будто он был виноват в смерти героя. – Он же умирает! А она не успела сказать ему, что любит! И эти письма... он писал их ночами, когда у него была химиотерапия! Ты представляешь, каково это – писать письма, зная, что тебя прочитают только после смерти?!

Лев открыл рот. Закрыл. Он совершенно не знал, что делать. В его жизни не было женщин, которые плакали над фильмами. Карина плакала только тогда, когда ей не покупали новую сумку, и эти слёзы были совершенно другого свойства – манипулятивные, расчётливые. А Катя плакала искренне, взахлёб, не стесняясь, и её слёзы были такими настоящими, что у Льва защемило в груди.

– Но... – начал он осторожно, – это же актёры. Им заплатили. Они живы. Они сейчас, наверное, ужинают в ресторане и смеются.

Катя зарыдала громче.

– Ты ничего не понимаешь в искусстве! – закричала она сквозь слёзы. – Ты чёрствый, сухой, бездушный индюк! Ты не веришь в любовь! Ты думаешь, что всё можно купить! А любовь нельзя купить, её можно только... только...

Она не договорила, потому что Лев вдруг обнял её.

Неловко, неумело – он положил руку ей на плечо, притянул к себе, и она ткнулась носом ему в грудь. Его рубашка пахла деревом, дымом и кофе. Он пах мужчиной, который устал, но не сдаётся. Катя шмыгнула, уткнулась сильнее и вдруг поняла, что ей хорошо. Спокойно. Безопасно. Как будто весь мир сжался до размеров этого дивана, этого пледа и этих сильных рук, которые держали её так, будто она была чем-то хрупким и драгоценным.

– Прости, – сказал Лев в её макушку. – Я не умею утешать. Я умею решать проблемы, подписывать контракты, управлять людьми. Но я не умею... быть рядом.

– Ничего, – пробормотала Катя, всё ещё всхлипывая. – Ты учишься.

– Я учусь, – повторил он, и в его голосе было что-то новое – тихое, почти нежное.

Они сидели так несколько минут. Фильм закончился, пошли титры. Телевизор светил в пустоту. Кто-то из соседей включил музыку – глухой бас пробивался сквозь стены. А они сидели, обнявшись, и молчали.

Потом Катя отстранилась, вытерла лицо рукавом и сказала:

– Ты мне весь свитер промочил.

– Ты плакала полчаса, – заметил Лев.

– А ты не смотрел?

– Я смотрел на тебя, – сказал он.

И опять повисла тишина, но уже другая – не тяжёлая, а какая-то светлая, электрическая, как перед грозой.

– Я, наверное, пойду спать, – сказала Катя, вставая.

– Катя, – остановил её Лев. – Ты... хочешь, я включу тебе что-нибудь весёлое? Комедию? Про котов?

– Про котов, – кивнула Катя, чувствуя, как слёзы снова подступают, но теперь уже от умиления. – Включи что-нибудь про котов.

Лев нашёл канал с документальным фильмом про амурских тигров. Катя села обратно на диван, завернулась в плед, и они смотрели тигров до двух часов ночи, комментируя их повадки и споря о том, могут ли тигры любить так же сильно, как люди.

– Не могут, – сказал Лев.

– Могут, – сказала Катя. – Просто они не умеют говорить об этом.

Лев посмотрел на неё долгим взглядом, в котором было что-то, от чего у Кати замерло сердце.

– Значит, – сказал он медленно, – мы с тобой как тигры?

– Нет, – усмехнулась Катя. – Ты – индюк. Я – няня. А тигров оставим для красивых метафор.

Она встала, пожелала ему спокойной ночи и пошла к себе. Но в дверях обернулась.

– Лев?

– Да?

– Спасибо, что не сказал, что «это всего лишь фильм».

– Я понял, что это тебе не поможет, – сказал он.

И она улыбнулась ему той улыбкой, которую прятала глубоко-глубоко, в самом надёжном месте, и вытащила только сейчас, потому что почувствовала: он достоин её увидеть.