![](/files/books/160/oblozhka-knigi-glina-voda-i-ogon-201688.jpg)
Текст книги "Глина, вода и огонь"
Автор книги: Ирина Уварова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 8 страниц)
Белые мопсы
![](i_062.png)
У Августа Сильного, курфюрста Саксонии, портилось настроение, если он узнавал, что существует ценная фарфоровая вещь, не принадлежащая ему. А что было, когда король прусский продавал пять китайских ваз, которые Август не смог купить! Вся Европа толковала о том, как он предложил за вазы полк солдат, заверив прусского короля, что полк будет отборный.
Потому вербовщики выбились из сил, заманивая в солдаты этого полка самых бравых парней Саксонии, да сгоряча, прибегнув к хитрости, завербовали рослого русского студента, обучающегося за границей.
Разобравшись, русского, конечно, отпустили, однако это приключение долго служило поводом к шуткам, до которых русские студенты, его товарищи, были большие охотники.
В память об этом курьезном приключении на рождестве ему был вручен подарок: картина, заключенная в раму из гирлянд амуров, на которой были написаны акварелью пять китайских ваз с солдатскими треугольниками вместо крышек, а внизу выведено красивым почерком: «Любезному другу моему, Михайло Ломоносову, от Дмитрия Виноградова».
Как давно это было! Тогда, в Марбурге, изучая химию, физику и многие другие науки, разве думали они оба, что им предстоит, вернувшись, налаживать в России фарфоровое дело!
Судьба свела их в ранней юности и уже не разлучала на долгие годы. Ломоносов из Холмогор, а Виноградов из Суздаля сошлись в Москве, в Славяно-греко-латинской академии, вместе потом были в Петербургской академии наук и вместе посланы были обучаться за границу. В России Виноградов определен был к ее императорского величества порцелиновой мануфактуре [106]106
В XVIII в. в России керамику качеством выше гончарной, простой, называли «ценинной». Первая русская мануфактура, «ценинная», открылась в Москве в 1724 г. Владелец ее, Иван Гребенщиков, опытный и искусный керамист, наладил на фабричке выпуск керамики из светлых гончарных глин. Его майолика была белой, покрытой белой «эмалью» (непрозрачной глазурью с оловом в ее составе), расписывали московскую майолику только синим цветом. В середине XVIII в. майолику уже изготовляли в Петербурге на Казенном фаянсовом заводе («порцелиновая мануфактура»), где работал Дмитрий Иванович Виноградов, изобретатель русского фарфора (1720? – 1758). Одновременно фарфоровую массу в России получил и керамист-практик И. Гребенщиков в Москве, на фаянсовой фабрике своего отца.
[Закрыть], «для присмотра дела порцелина». За десять верст от Петербурга только кончили строить деревянный дом с жилой половиной и двумя комнатами для опытов – фабрику. Во дворе амбар с печами, иначе – горнами, да еще барак для рабочих.
Виноградов отложил гусиное перо… Который день лил дождь, дорогу размыло, подводы с глиной-«мыловкой», что везли из-под Москвы, из Гжели [107]107
Гжель – местечко под Москвой, и в 60 км., богатое большими запасами высококачественных глин. Гжель считается исконным краем русского гончарства, посуда гжельских мастеров была многоцветна, густо расписана, покрыта рисунками или орнаментом. Гжельскую глину в XVIII в. вывозили на Санкт-Петербургскую «порцелиновую мануфактуру» для производства фарфора. Своими отличными свойствами гжельские глины были известны еще в XVII в.
[Закрыть], увязли в пути. Грязь была лошадям по брюхо.
Легко сказать: налаживать фарфоровое дело! Секрета фарфора никто в России не знал. Отправляя русских за границу, Петр I наказал своим людям в Мейсене разведать, как делают фарфор, да только мейсенскую тайну держали за семью замками. И сибиряк по фамилии Курсин купил у китайца рецепт фарфорового теста, но мало было знать состав: секрет, видно, был еще и в том, как обжигать. Ничего не вышло у Курсина.
Как ни прикинь, а только постичь состав фарфора и все приготовление его придется самому, никто не скажет. Виноградов ставил опыты и составлял записи. Записывал раздумья о свойствах веществ и какие свойства фарфору могут быть полезны.
Ломоносов у себя в Петербурге, в академической лаборатории, тоже искал состав порцелина.
Здесь, на фабрике, трудно было все, и каждый шаг встречал препятствие. Директор Конрад Гунгер Виноградова к работе не допускал. Охранял от него тайну. Просясь в Россию, Гунгер обещал изготовить чистый фарфор, поскольку ему известен способ изготовления порцелиновой массы.
Может, где-нибудь Гунгер и делал фарфор, только в России не мог. Подвоз к фабрике был труден, в распутицу невозможен. Глина, что выбрал Гунгер под Гжелью, «мыловка», была жирна, а в обжиге давала цвет желтый, как вялый лист. Кварц для массы, который должен быть чище снега, выходил при помоле с черными точками. Дрова, сколько ни проси, привезут только сырые, дыму от них как на пожаре.
Озлобившись от неудач, Гунгер спрашивал Виноградова, не за говорил ли он горны, не ворожил ли над кадкой с глиной. Гунгер любил хвалиться дружбой с многими европейскими алхимиками. У них, что ли, научился верить в ворожбу, в наговор?
Виноградов усмехнулся.
Алхимики, во всем видевшие знаки свыше и зависимость явлений от неведомых сил, должно быть, усмотрели бы тайную связь между элементами: вербовкой Ломоносова в полк, обмененный на фарфор Августом, и тем, что как раз для Августа добыл фарфор Бетгер. Они, пожалуй, решили бы, что Ломоносову надлежит заниматься фарфором. А ему, Виноградову, – порцелином? Через начальника, через Гунгера, не иначе, с одним-то алхимиком Гунгер таком был наверняка, с самим Иоганнесом Бетгером. Поговаривали, что сошлись они в ту пору, когда Бетгер будто бы продал душу дьяволу за фарфоровую тайну, боялся быть один, ночи напролет играл с приятелями в карты и Гунгеру, говорят, проиграл фарфоровый рецепт.
Может, и проиграл Бетгер что-либо Гунгеру, да только и Гунгер не много выиграл: посуду, что у него получилась, нельзя и сравнить с дрезденской.
Вон стоит на полке, рядом с книгами по химии, дрезденский бог Вакх [108]108
Вакх – он же Дионис (см. сноску 22).
[Закрыть], небольшая веселая вещица, сделанная с тонкостью и озорством, раскрашенная цветами довольства и радости, подаренная Виноградову в Марбурге учителем его, доктором Конради, «на счастье».
А Бетгеру дрезденский фарфор счастья не принес, принес беду. Со всеми ли своими открывателями фарфор расправляется так жестоко?
Дождь не переставал. В комнате протекал потолок, под поток поставлено было ведро, капли били о жесть невыносимо. В амбаре двое мужиков, вручную вращая жернов мельницы, пели тоскливую протяжную песню. Ивана Черного, старика, определенного по разрисовке порцелина, били батогами за то, что от великого старания медленно работал, когда велено было спешить. Сидел старик на цепи, рисовал золотые и пурпурные розаны величиною с горошину кисточкой толщиною в волос.
Виноградов придвинул тетрадь. Запись надо было сделать о свойстве глины-«мыловки», серой и бледно-зеленой, которую Гунгер велел везти из-под Гжели.
Виноградова за границей чему только не учили, только про фарфор разговора не было. А учили математике, механике, гидростатике, гидравлике, рудокопному искусству и маркшейдерскому делу [109]109
Маркшейдерское дело (от нем. «марк» – «граница» и «шайден» – «распознавать») – отрасль горной, горнодобывающей науки и техники в средние века и новое время при горных и геологоразведочных работах. Маркшейдерские съемки с помощью специальных приборов проводятся как в недрах земли (в рудниках, карьерах и шахтах), так и на поверхности для составления планов, карт и разрезов отдельных месторождений: формы залежей, планы подземных выработок, сооружения на поверхности шахты, рудника и т. п.
[Закрыть]. Хорошо он знал свойства камней и глин, что составляют землю, на которой стоит мир. Был в том какой-то смысл, что простая земля и ее грубые дети – камни дают от себя частицы, из которых образуется светлейшее и чистейшее вещество – порцелин, нежный, тонкий и легкий, будто он рожден в заморской раковине, как жемчужина, выношенная под перламутровой скорлупой.
В детстве, в Суздале, в доме отца-священника, он и не слыхал про то, что есть на свете фарфор. Ложки были деревянные, кружки серого олова, еду на стол мать ставила в глиняных прочных горшках, в толстых мисках, потемневших и лоснящихся от долгого употребления в хозяйстве. Квас к столу был в затейливом желтом кувшине на птичьих ножках, с гребнем наверху фасонной ручки. А тяжелый – вроде чугунный. В Суздале делали такие кувшины, и был на них спрос. Но больше хозяйки старались покупать посуду привозную, на ярмарке, куда везли глиняную утварь из Гжели. В детстве бывал он на ярмарке и хоть смутно, но помнит толпу, гул голосов, баб в черных платках, что, присев на корточки, щелкают по звонким глиняным бокам кувшина.
Из Гжели горшки приезжают на повозках, укутанные в солому, как в шали… Рыжие лошади томятся от безделья и от множества людей, от нечего делать сжевывают с соседних телег белую солому. Подле телег, прямо на земле, толпятся крынки, горшки, кувшины, похожие на карликов, – крепкое, деловитое племя, маленький народец, вышедший из земли, где его глиняное царство, на парад, показать себя людям.
Продавали на ярмарке тогда свистульку – глиняную птицу; обожженная глина была разрисована большими пятнами.
И не скажешь, что та свистулька – родная дрезденскому порцелиновому богу Вакху, который стоит на полке, подле немецких книг.
Проверить надо бы еще, какие в Гжельской волости есть глины.
Гунгер порцелина сделать в России не смог и был отпущен за границу, домой. Виноградов был назначен директором фабрики, и барон Черкасов, надзиравший над фабрикой, сказал Виноградову, что со свету сживет, если он, Виноградов, дела порцелина не наладит.
![](i_063.png)
Виноградов искал, собирал, вычислял необходимое для фарфора [110]110
При изготовлении фарфора используют надглазурные и подглазурные росписи, краски. При надглазурном способе производства фарфора изделие вначале подвергалось действию «малого огня», затем глазуровалось, после чего вновь обжигалось уже на «большом огне». Лишь затем обожженное изделие покрывалось краской, смешанной с флюсами – специальными легкоплавкими добавками, способствующими «свариванию» глазури и краски (при температуре 650–700 °C). При указанной температуре глазурь размягчалась, плавился флюс, добавленный в краску, а сама краска прочно приплавлялась к глазури. Надглазурный способ практиковался в Европе и в России – именно его использовал Виноградов при производстве фарфора.
[Закрыть]. Фарфоровые изделия нужно было обжигать в глиняной посуде, кожухах-капселях.
Капсели в жару трескались, приходилось искать для них другую глину. Дрова для обжига подходили не всякие, надо было искать, какие дадут нужный фарфору жар.
Фарфоровую вещь Виноградов медленно просушивал, потом обжигал несильно. После окунал в чан с глазурью и обжигал на большом огне снова, потом давал Ивану Черному расписать красками.
Главное же было – составить фарфоровое тесто. Глину Виноградов нашел в Гжели другую – песчанку, зернистую на изломе и богатую песком и кварцем. Песчанку придумал он прокаливать, прежде чем замесить в тесто.
Кварц, белый, чистый, просил везти с олонецких заводов, и толкли его в ступе не железными, а кварцевыми пестами. Из олонецких же земель привозили камень для мельничных жерновов.
А из-под Казани везли алебастр. Определил Виноградов – лучше изо всех минералов, что есть в России, плавится алебастр [111]111
Алебастр – старое название строительного гипса (от греч. «гипсос» – «мел», «глина»), минерала белого цвета, у химиков называется водный сернокислый кальций. Для получения высокой чистоты и белизны фарфора гипс (алебастр) добавляли в каолин в определенных пропорциях.
[Закрыть], заливает глиняные поры, как жидкое стекло.
Скрипели по дорогам подводы, стекались отовсюду: с Севера, из-под Москвы, от Казани – к фабрике.
Мужики, в армяках, в высоких – ведром – шапках, кричали на лошадей, согреваясь, хлопали рукавицами, колотили в фабричные ворота. А там, за деревянным частоколом, в деревянной избе с худой крышей, Виноградов у маленького оконца смотрел на свет, довольно ли прозрачной получилась чашка. Получилась не толще дрезденской, не грубее китайской.
Фабрика стала выпускать сервизы, табакерки, фарфоровые футляры для ножниц и щеток. Сделаны были фарфоровые шахматы, весьма причудливые, и различные фигурки: китайцы и негры.
Изготовили на фабрике еще одну фигуру: бога Вакха, точно такого, какой стоял у Виноградова на полке и был подарен ему на «счастье», и Иван Черный расписал его, ни в чем не уступив дрезденскому художнику, но не устоял и лицо богу Вакху нарисовал иное. Бог Вакх лицом стал похож на Иванова внука, жившего в услужении в Петербурге и приезжавшего к деду на пасху.
Сам Виноградов сделал еще чашу с лепной гирляндой по бокам, где шли розы и листья, вылепленные в толщину настоящих.
И еще табакерку – плоскую фарфоровую коробочку с крышкой. На крышке нарисовал старик Черный красками картину: мопсы. Белые мопсы с черными мордами сидели чинно, как вельможи, один мопс гляделся в зеркало и видел там мопса.
![](i_064.png)
Табакерку Черкасов подарил императрице, сказав, что подарок от него. Императрица Елизавета Петровна [112]112
Елизавета Петровна (1709–1761) – русская императрица с 1741 г., дочь Петра I и Екатерины I, была возведена на престол в результате дворцового переворота. При Елизавете Петровне в России по инициативе М. В. Ломоносова был открыт в 1755 г. Московский университет, продолжалось развитие русской науки, прочный фундамент которой был заложен усилиями Петра I и его соратников.
[Закрыть]табакерку с мопсами полюбила и показывала ее саксонскому посланнику.
Посланник табакерку и мопсов очень хвалил, хотя и не верил, что в России, стране темной и дикой, сделана вещица столь изящная. Думал: не иначе, хитрый Черкасов тайно заказал ее в Дрездене и выдал за русскую, чтобы похвастаться, как у него налажено дело порцелина. А кроме Дрездена, думал посланник, нигде не смогут сделать такой отменный фарфор и такой отменный рисунок, только что еще в Китае.
И не узнал саксонский посланник, что мопсов писал мужик по фамилии Черный, битый батогами и сидевший на цепи за нерадивость, а сделал табакерку Дмитрий Виноградов, ученый и художник, которого все еще вспоминают немецкие профессора, потому что редко встречается такой ум, знания и таланты в одном человеке. Батогами его, правда, не били, но на цепи держали.
Давно уже был он болен, чем – неизвестно, и сам думал, что название его болезни – тоска.
Радоваться бы ему, что сделал фарфор, но с тех пор как фарфор получился, жизнь пошла совсем худо, за ворота фабрики он уже выйти не мог и жил как в тюрьме.
И вспоминал он часто: в детстве рассказывали в Суздале, что если на Руси мастерам-каменщикам приходилось строить красивый храм, глаза им выкалывали и ломали руки, чтобы не сумели они когда-нибудь еще построить столь же необычайное сооружение.
От таких мыслей он пил, чтобы отогнать тоску, – тоска не отпускала.
Черкасов велел жалованья Виноградову не давать. Сидеть бы Виноградову в своей лаборатории впроголодь, если б старуха, жена Ивана Черного, не носила ему потихоньку хлеб, сало или пирог с рыбой, пряча сверток под большим черным платком; узнали бы, били бы старуху.
На цепи сидел Виноградов, чуял близкий конец и пляшущими, толпящимися буквами спешил кончить записки: «Обстоятельное описание чистого порцелина [113]113
Дмитрий Иванович Виноградов не успел закончить свой труд по теории фарфорового производства, который назван им был в традициях того времени длинным и подробным названием – «Обстоятельное описание чистого порцеллина, как оной в России при Санкт-Петербурге делается купно с показанием всех к тому же принадлежащих работ» – он умер в 1758 году. Вот как, например, в книге был записан Д. И. Виноградовым рецепт фарфорового теста: «Возьми кварца прокаленного 768 частей, глины подготовленной 384 части, алебастра отсеянного 74 части» (кварц в его рецепте был «отощителем», алебастр – «плавнем», а связующей пластичной добавкой была глина, гжельская «беложгущаяся» и оренбургская). О фарфоровой глазури же он, например написал: «…чтобы она толщиною в два бумажных листочков на посуде пристала…»
[Закрыть]». Он знал все о фарфоре, его прихоти, капризы. Фарфор был привередлив. Фарфор был требователен ко всему: к своим создателям, к глине, к воде, к температуре. Вода, земля и огонь должны были трудиться над его сотворением, а больше всего – тот, кто создавал его. Виноградов знал свойства фарфора. А в приступах тоски подозревал за ним еще и свойство, которое страшился бы записать даже в бреду: был фарфор беспощаден к своим творцам.
Виноградов торопился описать другие свойства, чтобы после него в России знали секрет фарфора, и как вести обжиг, и как делать краски:
«I Золотая. Золото, – писал он, – распущается следующим образом: возьми один червонец, разбей его тонко, разрежь на маленькие кусочки и распусти в трех квинтах [114]114
Квинта – мера объема жидких или сыпучих тел, была в употреблении в Европе, в петровское время с нею познакомились и в России (от лат. «квинта» – «пятая» часть).
[Закрыть]золотой водки [115]115
«Золотая водка», или «царская водка», (смесь высококонцентрированных кислот: 1 объем азотной кислоты, приблизительно 3 объема соляной кислоты), является сильным окислителем, способным растворить нерастворимые в обычных кислотах металлы – платину, золото и др.
[Закрыть], потом возьми один йот венгерского купоросу, разведи его в воде, проведи сквозь (золото) серную кислоту в банку, в эту банку влей распущенное золото, то оное как будто бурый порошок осядет…»
Торопился Виноградов перед смертью кончить «Обстоятельное описание» и не успел.
Умер он тридцати восьми лет от роду, забытый всеми и давно уже заживо погребенный за забором ее императорского величества фарфоровой фабрики, откуда выхода ему не было, поскольку велено было зорко охранять русский секрет. За гробом шли только рабочие – десять человек, их жены, трое караульных солдат (а четвертый остался сторожить печи). Они сами вырыли могилу и опустили его в землю, свойства которой никто в России лучше Виноградова не знал.
Постоявши над могилой, рабочие вернулись на фабрику, поминая покойника добрым словом, но, конечно, никто не мог угадать, что через много лет будет поминать его добрым словом вся Россия и гордиться тем, что он, русский ученый, сам постиг тайну, которая считалась самой сложной на свете, и что, ведя такую жизнь, в которой нельзя прожить, не то что годами работать, сумел создать русский фарфор, получивший признание во всем мире.
После него недолго работал на фабрике Ломоносов. Он изобрел свой состав фарфора, в который входил горный хрусталь, но завод при нем работал так, как записано в «Обстоятельном изложении», по способу Виноградова.
В России стали возникать фарфоровые фабрики: фабрика Гарднера, а позже – Батенина, Кузнецова и многие другие, а также фарфоровый завод в Бронницком уезде, на месте залежей гжельских глин.
И столетия не прошло со смерти Виноградова, как фарфор, обитавший ранее только во дворцах, появился в домах простых людей, и чашки, блюдца, тарелки, чайники и другая фарфоровая посуда поселилась даже в деревенских буфетах. К фарфору в быту привыкли, он уже не был признаком большого достатка или свидетельством особо тонкого вкуса. Стал фарфор просто частью российской жизни, вошел в жизнь и в ней растворился.
Но выпускали российские заводы и вещи, отмеченные особым совершенством, чистого цвета, богатой изящной росписью, с черепком тончайшим, как затвердевший шелк. И в наше время слава о русском художественном фарфоре идет по всему миру. Коллекционеры Парижа, Флоренции и Дрездена с особой гордостью хранят образцы русского фарфора, и каждый коллекционер, и каждый музей мира, где есть собрание фарфора, ничего бы не пожалели, чтобы иметь вещь с вензелем «W», что означает: собственноручное изделие Дмитрия Виноградова.
Только вещей с подписью «W» очень мало. Никто не берег их при жизни Виноградова, никто не хранил их после его смерти. А когда спохватились и стали искать все, что было связано с ним, оказалось, что, кроме тетрадок с обрывочными записями да нескольких немецких книг по горному делу, связки писем и нескольких фарфоровых изделий, ничего не осталось.
![](i_065.png)
Легенда о кувшине
![](i_066.png)
Видел ли ты когда-нибудь желтых лошадок с малиновыми полосами на боках и зеленой гривой? Нет, это, к сожалению, не настоящие лошади. Но всё же они есть. Их можно встретить в Узбекистане, и нет ничего краше их, когда они стоят под синим небом прямо на земле.
Они – игрушки, их делает из глины старая-престарая узбечка.
Если ты поедешь в Ташкент, придешь к ней в гости и подсядешь к ней, когда она водит кисточкой по желтым лошадиным бокам, почтительно поговоришь с нею и она решит, что ты воспитанный человек и уважаешь старших; если ей покажется, что ты хорошо умеешь слушать, и если это окажется чистой правдой, она, может быть, расскажет тебе старую-престарую историю, которую теперь уже почти забыли. А если кто и помнит, так только что гончары.
Но разговор заведет издалека.
– Эх, – скажет она. – Вот ты похвалил моих лошадок. Не надо большого ума, чтобы понять, как они хороши. Но если ты умен, ты поймешь также, что не надо большого умения, чтобы их сделать. Хотя, конечно, не всякий сможет, ой не всякий!
А знал бы ты, что умели делать старые мастера. Какие гончары были когда-то. Я видела их изделия на базаре, когда была маленькой и ходила, цепляясь за руку моей бабушки. А бабушка смотрела на те пиалы, и кувшины, и игрушки, что гончары расставляли перед собою на земле, и когда я просила купить что-нибудь, она говорила: «Ах, дитя мое, разве такие вещи делали, когда я была девочкой! Поверь, они были во много раз лучше».
Вот и выходит, что самое-то хорошее умели делать так давно, что те времена никто не вспомнит.
Зато о тех временах говорили мне вот что.
Было это или не было, не знаю и никто не знает. Где это было или где не было, никто не ведает.
Жил-был шах [116]116
Шах – название (титул) правителя-монарха в некоторых восточных (Ближний Восток, Средняя Азия) странах в древнее и средневековое время; сейчас сохранился только в Иране, здесь его именуют «шахиншахом», или «царем царей» (перс.).
[Закрыть], и была у него дочь, с лицом красивым, как луна.
Ты, может быть, не знаешь, что когда у нас в старое время хотели похвалить красоту девушки, ее всегда сравнивали с луной. Так вот, дочь шаха была прекраснее самой луны.
Слушай дальше.
Однажды пошла она с подругами гулять в священную ореховую рощу [117]117
У многих народов мира в древности, а в некоторых местах и по сей день существует вера в священные места, священные рощи, посвященные какому-нибудь божеству, место постоянного обитания духов или этого божества. В священные рощи под страхом смерти запрещалось заходить людям, срывать плоды, косить траву, ломать ветви деревьев. Правом входить в рощу для совершения религиозных обрядов обладали лишь только специальные жрецы, хранители священной рощи.
[Закрыть].
Долго они гуляли, собирали орехи, играли в прятки, а на обратном пути дочь шаха утомилась, захотела пить и стала громко жаловаться на усталость и жажду.
Вдруг, откуда ни возьмись, появился перед нею смуглый юноша с кувшином в руках.
– Выпей воды красавица, – сказал он. – Выпей воды из этого кувшина, который я сделал сам. Выпей воды, и ты забудешь о своей усталости. Потому что вода в моем глиняном кувшине прохладна в любой жаркий день. Потому что нигде не бывает такой вкусной воды, как в глиняном кувшине.
Взяла дочь шаха кувшин и стала пить. И была такой вкусной чистая и холодная вода, что закрыла она глаза, наслаждаясь каждым глотком. А когда подняла ресницы, юноши уже не было.
Принесла она кувшин во дворец и чем больше смотрела на него, тем больше он ей нравился. Круты были его бока, подобны бокам породистого коня. Высоко поднималось его узкое длинное горло, похожее на стройный тростник. И ручка его изгибалась, подобно тугой струе серебристого родника, бьющего из расселины скал.
Был он чудного нежного цвета, будто свет луны струился по нему, смешавшись с соком молодого апельсина.
И был украшен тот кувшин искусным темно-лиловым рисунком, отливающим пурпуром зари и синевой ночи. Незнакомый юноша нарисовал на нем тончайшей кистью тонкий гордый цветок граната, излучающий изнутри золотистое сияние. Еще нарисовал он резные узорные листья, подобные тончайшему кружеву. Нарисовал он также спелый плод граната, означающий счастье, многодетность и вечную жизнь. И был тот гранат нарисован с таким мастерством, что казалось, вот-вот лопнет его тугая кожица и сотни кроваво-алых зерен брызнут в разные стороны.
Смотрела дочь шаха на кувшин, и великая радость и тревога входили в ее сердце. Хотелось ей петь какую-то неведомую ей песню, славящую таинственного мастера. И образ смуглого юноши вставал перед нею.
На другой день она опять пошла в рощу, надеясь встретить его. Но юноши не было. И каждый день ходила она в рощу и не находила того, кого искала.
И стала она худеть и бледнеть от любви к незнакомому юноше, и красоте ее это шло во вред.
Заметил шах печаль своей дорогой дочери и стал спрашивать, что ее томит, но слышал в ответ только тяжкие вздохи.
Тогда призвал к себе шах ее служанок и приказал рассказать, что случилось с нею.
– Государь, – сказали служанки, – та великая печаль, которая, подобно черному облаку, омрачила красоту нашей повелительницы, случилась оттого, что выпила она воды из кувшина, который поднес ей в ореховой роще незнакомый гончар. Кувшин тот стоит у нее в покоях, возле ее ложа, и она смотрит на него и плачет.
– Да падет гром на ваши глупые головы, о лукавые девы! – закричал шах. – Как могли вы утаить от меня причину такой беды? Как позволили дерзкому незнакомцу говорить с дочерью самого шаха! Принесите же сюда кувшин, источник горя моей дочери, и я сам разобью его на тысячи кусков и куски растопчу в прах, а глиняную пыль развею по ветру.
– Государь, – отвечали служанки, – дочь твоя и наша повелительница не разрешает нам прикасаться к своему кувшину, говоря при этом: «Если вы нечаянно разобьете его, сердце мое разобьется на столько же кусков, сколько черепков останется от него».
Шах видит – дело плохо.
– Что ж, – говорит он, – принесите кувшин, я должен видеть его. Если он так дорог моей дочери, пусть небо упадет на землю, а земля провалится, если я трону его пальцем.
Принесли служанки кувшин. И увидел шах дивную работу того мастера. Увидел стройную, как тростник, шею кувшина и маленькие крутые бока его, подобные бокам породистой лошади.
Кувшин сиял в покоях шаха, как ясная звезда, что падает с неба осенью, подобно созревшему нежному плоду, и казалось, что покои наполнились ароматом цветущих гранатовых ветвей.
Много было у шаха сокровищ. Были у него арабские глиняные кувшины, окрашенные так, будто они сделаны из перламутра и золота или же покрыты розовым жемчугом.
Были у него драгоценные вазы китайского фарфора, на которых нарисована алая птица, а на крышке искусно вылеплены красные львы.
Были у него персидские сосуды, расписанные цветами и печальными антилопами, с глазами, пробуравленными в глине и залитым в эти отверстия стеклом, отчего казалось, что глаза их полны слез.
Еще были у него японские священные вазы, исписанные тайными знаками, которые не мог прочесть ни один мудрец в его стране.
И невесть как попавшие к нему красные вазы из Греции, на которых нарисованы были черные воины с круглыми черными щитами, вступившие в бой с конницей, во главе которой скакал на черном коне великий полководец Дарий [118]118
Дарий I – персидский царь из рода Ахеменидов (549–486 гг. до н. э.), вел большие захватнические войны, продолжая политику своих предшественников. В 513–512 гг. до н. э. совершил большой, но неудачный поход на скифов (см. сноску 32) Причерноморья. Применяя тактику неожиданных и стремительных налетов, т. е. ведя «партизанскую войну», скифы вконец измотали огромную армию Дария и вынудили его покинуть Скифию, бросив на произвол судьбы часть своей армии.
[Закрыть].
И сосуды цвета изумруда, вылепленные в виде сидящих кошек, добытые в Египте [119]119
В Древнем Египте кошка почиталась как божество, богиня Баст, олицетворявшая полную Луну (так как кошка, ночное животное, обладает способностью видеть в темноте и бодрствовать ночью). Кошки пользовались в Египте большим почетом, их запрещалось убивать; даже случайное убийство кошки в Египте каралось смертью, ибо, по представлениям египтян, убивалась не кошка, а богиня Луны Баст. В Египте в «кошачьем городе» Бубастисе был храм богини Баст, здесь же находилось кладбище священнных кошек – при раскопках археологи в большом количестве обнаружили мумии кошек и их скульптурные изображения из камня, мрамора, драгоценных металлов, керамические глазурованные скульптурки кошек. Греческий писатель-сатирик Лукиан (ок. 120–180 гг. н. э.) в своих произведениях не раз высмеивал невежество людей, поклонявшихся животным (см. об этом сноски 56, 72): «В Египте храм – здание больших размеров, и притом великолепное, украшенное драгоценными каменьями, золотом и надписями, но если вы войдете туда и посмотрите на божество, то увидите обезьяну или ибиса, козу или кошку».
[Закрыть].
Но никогда ни одна драгоценно не казалась ему такой благородной совершенной, как этот кувшин.
И не поверил шах, что кувшин дело рук человеческих.
И сказал так:
– Наверное, это был не просто гончар, а злой дэв обернулся гончаром и дал моей дочери заколдованный кувшин и колдовской водой из кувшина навел на нее порчу…
Ты, может быть, и не слышал, что в старые времена дэвами звали на Востоке злых духов, и духи эти могли оборачиваться человеком, животным, а то и деревом. Так думали в старину.
Но слушай дальше.
Говорит шах служанкам:
– Возьмите с собою моих стражников, обыщите весь город, найдите колдуна, который сделал этот дьявольский кувшин. Даю вам срок до вечерней зари. Не найдете – клянусь небом, велю отрубить ваши пустые головы сегодня же, прежде чем зажжется первая звезда!
Взяли с собою служанки стражников шаха, отправились искать гончара. Найти его было не трудно, каждый мог указать его дом. Жил он недалеко от базара, в глиняной лачуге, и шла о нем слава как о лучшем гончаре, потому что хоть и был он молод, но успел познать тайны своего ремесла у старейших и обучился многому в этом искусстве, чего другие гончары еще не знали.
Налетели стражники на его лачугу, растоптали все, что у него было сделано для продажи, разбили кувшины, пиалы и чаши, обратив их в глиняную пыль, из которой мастер лепил свои вещи… Схватили они юношу, поволокли на веревке.
Израненный, в пыли и крови, предал он перед шахом.
– Как посмел ты заговорить с нашей дочерью, сын собаки? – спросил шах. – Кто ты, презренный раб, и каким грязным колдовством занимаешься? Ты наслал порчу на нашу дочь через свой проклятый кувшин, ты лишил ее сна и покоя, и, клянусь тебе, если ты даже какой-нибудь дэв или джинн [120]120
Дэв, джинн, пяре – на Востоке у иранцев, тюрков, арабов и др. названия злых духов, мифических чудовищ, приносящих вред человеку. Упоминаются во многих среднеазиатских, иранских и арабских сказках, преданиях и легендах.
[Закрыть], я расправлюсь с тобой, потому что великий шах сильнее и могущественнее любого дьявола.
– Государь, – сказал юноша, – я не дьявол, я всего лишь бедный гончар. Я ходил за родниковой водой через ореховую рощу и нес воду в своем кувшине, когда услышал, что дочь твоя жалуется на жажду. Я дал ей воды, и то была простая вода, и это так же верно, как и то, что кувшин, в котором она была, – обычный кувшин, не имеющий волшебной силы. Никакого колдовства я не делаю, а знаю лишь мое скромное ремесло, доставшееся мне в наследство от покойного отца моего, который наследовал его от деда, а тот – от прадеда. Все они, мои предки-гончары, наизусть знали слова, сказанные о нашем искусстве великим мудрецом и ученым Ар Рази, да будет прославлено его имя! Вот что говорит он в своей «Книге тайн»: «Чтобы сделать кувшин, возьми чистой, красивой и белой глины, которая должна быть легкой и свободной от камешков, положи ее на чистое место и несколько раз обрызгай водой, чтобы она стала влажной, и размешивай ее частично, не прикасаясь рукой. Затем оставь это высохнуть. Потом растолки это бревном, как делают гончары, и просей через тонкое сито. Вторично измельчи на ступке и просей через шелк».
Еще в наследство достался мне старый надтреснутый кувшин, на котором прадед мой написал арабское изречение – из тех, какие часто пишут на кувшинах, исполненное мудрости, которому я всегда прилежно стремился следовать: «Учение сначала горько на вкус, но конец его слаще меда». И я учился ремеслу моему с тем старанием, на какое только был способен, потому, должно быть, мне и удалось сделать кувшин, удостоенный внимания твоей дочери, прибегая лишь к знаниям, данным мне от предков и не нуждаясь в помощи волшебников.
![](i_067.jpg)
Рождение кувшина
– Я не верю тебе, презренный колдун! – закричал шах. – Я велю бросить тебя в темницу, где тебя сожрут крысы. Эй, стража!
Что тут долго рассказывать. Бросили гончара в темницу.
Дочь шаха, узнав об этом, прибежала к отцу и стала молить его о пощаде.
– Отец, – говорила она, – тот, кого я полюбила, прекрасный юноша, а не злой дух. Тоска по нему, а не темное колдовство источила мое сердце. Умоляю тебя, выдай меня за него замуж, и печаль навсегда покинет мою душу.
– Дочь моя, – отвечал ей шах, – опомнись, как же можно выдать тебя за нищего мошенника, который сумел с помощью своего мерзкого кувшина завлечь тебя в свои сети, чтобы, женившись на тебе, добраться до моего престола! Руки твоей и твоего сердца достойны благородные принцы. Он же не только нищий горшечник, но еще и занимается низким колдовством. Погляди на изделие рук его. Разве такой красоты вещь могут сделать руки человеческие? Разве может человек сотворить такой кувшин, не призвав на помощь колдовские силы?
Но твердила дочь шаха в ответ:
– Нет, он человек, и среди людей нет никого, кто бы сравнялся с ним. Я умру, если ты не отдашь меня за него замуж!
Видит шах – делать нечего.
– Дочь моя, – говорит он, – не могу я быть свидетелем твоей великой печали, твои горькие слезы жалят мое старое отцовское сердце, как пчелы. И решил я устроить ему испытание. Пусть на наших глазах попробует он сделать такой же кувшин. Если сделает он его на наших глазах честно, без обмана, без колдовских чар и заклинаний, не призывая на помощь себе могучих джиннов, и мы увидим это сами – пусть будет по-твоему. Пусть позор падет на мои седины, и лучшая жемчужина из всех моих сокровищ достанется гончару – я отдам тебя в жены нищему, лишь бы увидеть опять улыбку на твоих побледневших губах.
Но если увижу я, что колдовскими чарами воспользовался он в своей работе, горе ему! Значит, он низкий обманщик, который хотел околдовать тебя.
Наутро вывели гончара из темницы, сняли с его рук оковы, повели на базарную площадь, где с южной стороны лепилась его жалкая лачуга.
Расстелили ковры по площади, натянули балдахин, и воссел шах на трон, по левую руку – дочь шаха и кругом все его придворные.
Гончар взял ком глины из ямы, где она у него была припасена. Размял он тот ком, скатал из него шар и бросил на круг. И тронул он нижний круг ногой, и круг сам собою пошел кружиться, увлекая за собой и верхний круг тоже, все быстрее, будто смерч завертел его.
На беду, шах работы гончара, конечно, никогда не видел.
![](i_068.png)
Что тут долго рассказывать – ладони гончара обняли шар, и завел он большие пальцы обеих рук в сердцевину шара, и под пальцами глина стала уходить вниз, образуя отверстие, превратился шар в круглый колодец для карликов.
![](i_069.png)
Вдруг все увидели, как вздрогнула глина – будто пробуждалась от долгого сна. Ожил маленький колодец, стал расти. На глазах превратился он сначала в чашу, потом в крынку. Потом бока его стали круты, стенки тонки, вверх потянулось горло, и казалось всем, кто смотрел на это, что рвется живое тело из рук гончара, бьется в его ладонях, хочет взлететь. И стенки того кувшина становились то крутыми, то плавными, и видели люди, что дышит сырой кувшин.
![](i_070.png)
– Колдовство! – закричал шах.
И придворные тоже сказали: колдовство.
– Это колдун, – роптали они, говоря друг другу. – Мы не видели, как он призвал духа, но неведомый дух вселился в мертвый кусок земли, и ожила земля! Разве руки человеческие могут совершить такое? Разве кто-нибудь из нас сможет такое сделать? Колдун, колдун! Казнить его!..
Придворным где было знать работу гончара! Кто из них когда-нибудь видел, как делают кувшин? Что тут спорить, что им рассказывать. Как говорили раньше:
Невежеству невежды нет леченья
И нет надежды на выздоровленье.
…Одни говорят, что отрубили гончару голову. А другие говорят, что сожгли его на костре, в котором горели стволы деревьев, срубленных в священной роще.
Одни говорят, что умерла дочь шаха от горя через четыре года. А другие говорят, что смерть увела ее в тот же день, когда казнили юношу.
Говорят еще, что тот кувшин, который он подарил ей, шах приказал бросить с самой высокой башни, и разбился кувшин на тысячу осколков.
Но другие говорили, что кувшин упал в реку и остался цел.
Говорят еще, что попался он в сети рыбака, и рыбак принес его домой. А дома у него умирала жена от черной язвы, и не знал рыбак, доживет ли она до вечера. Тут забрел к нему дервиш – нищий бродячий мудрец и вылечил жену рыбака. И отдал ему рыбак в знак великой благодарности тот кувшин.
И дервиш, говорят, унес его с собой в своем мешке в другую страну, куда держал он путь свой. Да на границе напали на него нечестивые разбойники и хотели убить, но нашли в его мешке кувшин, и удивились его красоте, и стали спорить, кому владеть им, и забыли убить дервиша.