Текст книги "Хрустальные тайны"

Автор книги: Ирина Кирпичникова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 6 страниц)

КАКУЮ ДОРОГУ ВЫБРАТЬ?

Приехал Борис в Ленинград весенней тёплой ночью. Вышел на перрон и удивился: светло – книжки можно читать.

Прямо с заплечным мешком пошёл бродить по городу – искать свою казарму. Идёт, любуется. В серебристой мгле вырисовываются призрачные дворцы – жёлтые, зелёные, голубые. Белым рисунком по карнизам украшенные. Проходит мимо колоколен и башен, что вонзились своими блестящими шпилями в светлую дымку небосклона. Фигуры чёрных вздыбленных коней и грозных хищных львов попадаются ему на пути. В густозелёных пышных парках застыли мраморные статуи, словно привидения.

Неожиданная картина открылась перед деревенским парнем, когда ступил он на широкую гулкую площадь: перед ним возвышалась гранитная махина на толстенных колоннах. Нижний ряд колонн поддерживал огромную крышу. На ней были установлены ещё колонны, накрытые золотой шапкой. А на самой макушке – опять колонны и снова золотой купол. Маленьким муравьем почувствовал себя Борис перед этим зданием. Если бы все пестровские дома можно было поставить один на другой – и то бы не получилось дворца выше!

Борис вышел на набережную.

Нева катила тяжёлые, как ртуть, воды с медленной величавостью. Ничто не стесняло её. Ничто не отражалось в её волнах. Она холодно светилась и сама оставляла быстрые мигающие блики на гранитных парапетах.

Мосты могучими крыльями пытались стянуть её расплывшиеся берега. Но река расталкивала каменные набережные, грозя подмять их под себя. И мосты уступали, беспомощно повиснув низко над самой водой.

Борис трогал руками чугунные решётки мостов и завидовал тому умельцу, который их выдумал. Большой, видно, мастер 6ыл!

Невольно его мысли возвратились к покинутому деревянному кругу. Он подумал: «Такие же узоры можно сделать и из хрустального стекла».

Сразу же Борис постарался отогнать от себя эти мысли. Зачем думать о том, от чего навсегда отказался? Решил же он, что выберет себе другую дорогу, другую профессию. Чем плохо, например, быть шофёром, который ведёт вон тот грузовик по улице. Или строителем, который соорудил эти красивые дворцы.

Впрочем, лучше всего, наверное, стать милиционером, как тот, который стоит на перекрёстке в нарядной белой гимнастёрке, в белом шлеме и перчатках.

* * *

У солдата время расписано по минутам: тренировки, маршировки, стрельба, учение. В часы увольнений Борис брал тетрадку с карандашом и уходил бродить по городу.

Бесконечно шагал по прямым, как стрелы, улицам, по широким, как поля, площадям. Он любовался их неяркой северной красотой, каждым каменным завитком на фасаде, каждым чугунным изгибом на ограде. Не просто любовался, а старался запомнить, зарисовать на бумаге, как будто чувствовал, что всё увиденное ему пригодится.

Но в этом он не хотел себе признаться, и когда солдаты спрашивали его: «Что будешь делать, Ярёмин, когда окончишь службу?» – Борис упрямо отвечал: «Буду милиционером».

Когда закончилась служба в армии, он пошёл в отделение милиции и попросился на работу.

Ему выдали белую гимнастёрку, белый шлем и белые перчатки. В этой форме Борис выглядел настоящим молодцом. Ходил по городу, наблюдал за порядком. Нравилась ему новая должность.

Но всё чаще начали одолевать Бориса какие-то сомнения. Поделился он своими думками с приятелем.

– Не пойму я тебя, Ярёмин, – сказал тот. – Служба у тебя идёт хорошо. Все тобою довольны. Чего тебе ещё надо? Какую себе дорогу ты ищешь?

– Не знаю, – ответил Борис. – Тянет меня куда-то...

Однажды в выходной день отправился Борис на улицу Халтурина. Остановился у парадного подъезда, над входом которого висела табличка: «Государственный Эрмитаж». Здесь, как говорила пестровская учительница, должны храниться изделия муранских мастеров.

Стекло Венецианской республики всё уместилось в небольшом светлом зале с белыми шёлковыми шторами. Экспонатов оказалось не так уж много. Рюмки с подставками в форме птиц, рыб и змей, плоское блюдо, изящный графин и несколько пышных кубков. Все они стояли в стеклянных шкафах с плотно закрытыми дверцами.

Экскурсовод объяснил Борису, что в музее очень редко выставляют эту небольшую коллекцию напоказ. Ее хранят в особых шкафах, где постоянны температура и влажность воздуха, куда проникают только рассеянные солнечные лучи.

– Все эти вещи уникальные. Больше нигде их не встретишь. Стоят они целое состояние.

Борис подошёл ближе к шкафам.

Сначала он обратил внимание на высокий стройный кубок. Сделан был кубок из прозрачного тонкого стекла – тоньше мыльного пузыря. Чаша совсем простая, зато подставка вся замысловато перевита жгутами. Кубок закрывался нарядной крышкой с маленькой хрупкой птичкой на верхушке.

Борис никак не мог представить, как успел тот далёкий забытый мастер вылепить на кубке столько украшений за короткое время, пока стекло остывало.

Другой муранский сосуд напоминал сказочный цветок. Совсем как живые были у этого цветка и листья, и лепестки, и тычинки.

А цветную чашу из гладкого и чистого стекла муранский художник разрисовал эмалью и золотом. Чтобы краски не стёрлись, покрыл рисунок стеклянной плёнкой.

Но вот Борис увидел то, ради чего пришёл в Эрмитаж – свитое из матовых ниточек стеклянное кружево. Из него сделаны плоское блюдо и графин.

Кружево было настолько нежным, что казалось, дунешь – и оно улетит, как пушинка.

Борис присмотрелся к узору. Нити тянулись волнистой дорожкой, связывались в пушистые узелки. В середине каждого узелка виднелся крохотный воздушный пузырёк, от этого весь узор становился совсем невесомым.

– Кто выдул их? – спросил он у экскурсовода.

– Имя мастера неизвестно. Удалось установить лишь «возраст» изделий: им сейчас, примерно, шестьсот лет.

«Значит, их мог выдуть и Никко Бикконио, – подумал Борис. – А что, если их вправду сделал тот талантливый муранский мальчик, о котором сложили легенду?»

Борис попробовал представить, как это было.

Маленький курчавый мальчик с трудом поднимает длинную трубку к губам. (Трубка и та была, наверное, больше Никко.) Его обожжённые пальцы быстро пробегают по металлу. Он с натугой дует в трубку. Щёки краснеют, от жара лоб покрывается испариной...

Нестерпимо потянуло Бориса в родную Пестровку к знакомому деревянному кругу и к жаркому огню печи. Вспомнил он, какая его трубка лёгкая да сподручная, как радостно было вертеть её в руках. Даже теплоту нагретого металла в ладонях ощутил.

Вернулся Борис домой и написал письмо:

«Дорогой дядька Михайла Сергеевич! Прости меня, дурака. Ты оказался прав. Быть стеклодувом на роду у меня написано. Хочу возвратиться в твою бригаду, если позволишь.

Кланяется тебе твой племянник Борис».

ВХОДЯЩИЙ В ОГОНЬ

Поезда в Пестровку не ходили. Когда проводили в здешних местах железную дорогу, помещик дал большую взятку чиновникам, чтобы те отодвинули железнодорожное полотно от его владений подальше.

«От железной дороги мужик только дуреет, – говорил он. – У него появляется непоседливый зуд. Простому человеку путешествовать вредно: дела свои забросит да чужих мыслей наберётся».

Вот и осталось село Пестровка отрезанным от всего белого света. Единственный гудок, который здесь можно было услышать, издавал маленький, почти игрушечный паровозик, привозивший по узкоколейке из леса дрова для стекловарочных печей.

Борис возвращался в родное село на подводе. Стояла уже глубокая осень. Морозец ледком сковал дорогу. Над пустыми полями стелился густой туман. С берёз неслышно слетали багряные и жёлтые листья. Треугольными стайками в небе плыли журавли. Моросил мелкий унылый дождь.

Возница – из местных мальчишек – сидел нахохлившись на облучке и рассказывал местные новости.

Старой прокопчённой гуты уже нет. На её месте построили большой завод с каменными цехами.

Окна в цехах сделали шире, чем были раньше ворота в гуте. На деревянном кругу стало совсем светло. И стеклодувы не захотели больше походить на чертей. Чёрные, опалённые одежды сменили на голубые сатиновые блузы и серые холщовые штаны. Только деревянные сандалии оставили. В них удобнее всего ходить возле горячей печи.

Мальчишки теперь в цехах даже приймалками не работают. Не пускают их. Говорят, не место им среди взрослых. Пусть в школе учатся.

Сейчас в школу не одни дети ходят. Учатся и старые стеклодувы – те, кто грамоты не знал. По вечерам, после школьников, они садятся за парты.

Жить в селе стало весело. В клубе играют струнный и духовой оркестры. Работают разные кружки. Устраиваются представления.

Борису не терпелось скорей попасть домой, своими глазами всё увидеть.

Наконец подъехали. Мать встретила Бориса на крыльце. Донесли уже вещие гонцы-мальчишки, что сын приехал.

Постарела, поседела за его отсутствие мать. Увидела и от радости расплакалась.

– Ну, здравствуй, сынок! Входи в дом. Заждались тебя.

Родным, знакомым теплом дохнула на него горница. Скрипнули под сапогами чисто вымытые жёлтые половицы.

На полу всё так же расстелены пёстрые коврики. На окнах так же висят вышитые занавески. По-прежнему тикают старинные ходики с кукушкой. На столе пыхтит пузатый самовар.

Всё мило, дорого здесь с детства.

Мать напекла по случаю приезда сына пироги с капустой и грибами, натушила в горшке баранины.

– Совсем взрослый ты у нас стал – вон какой большой и широкоплечий. Даже веснушки пропали. А волосы почему-то потемнели. Почернел, как дядька.

– А как дядька Михайла поживает? – спросил Борис, – Небось сердится до сих пор на меня?

– Что ты! Давно уже обиду забыл. Ты же знаешь, что он только с виду такой суровый. А у самого душа, как у младенца.

– Где он сейчас?

– В цехе. У них там что-то с печкой случилось.

Борис сразу забеспокоился:

– Что именно?

– Не знаю, – ответила мать. – Всех стеклодувов вызвали.

– Извини уж меня, мама, – сказал Борис, – я пойду посмотрю. – И как был в гимнастёрке и сапогах, не переодеваясь, пошёл в цех.

А случилось там вот что.

Треснул в печи один из глиняных горшков. Стеклянная масса начала просачиваться на колосники. Того и гляди топку зальёт. Нужно было срочно менять горшок.

Когда Борис пришёл в цех, стеклодувы ломами разбивали кирпичную кладку печи, чтобы вытащить старый горшок и заменить новым. И хотя пламя в печи приглушили, всё равно люди работали, обмотавшись брезентовыми тряпками. Больше двух минут не выдерживали у огня. Чем шире становился проём в печи, тем длиннее языки пламени вырывались оттуда. Иногда они касались людей, оставляя подпалины на брезенте. Как только одежда начинала дымиться, человек спрыгивал с помоста к шлангу с водой и обливался с ног до головы. От него клубами поднимался пар.

Место загоревшегося занимал следующий стеклодув. Он орудовал ломом еще полторы-две минуты. Его брезентовое одеяние также загоралось, и он отходил.

Наконец проём в печи вырубили достаточно широким, чтобы вытащить глиняный горшок. Теперь нужно было зацепить его длинными крюками и оттащить на приготовленный железный лист.

Но не тут-то было. Крюки обламывали края горшка, а сам он никак не сдвигался.

– Видно, прилип. Придётся петлю накидывать, – сказал дядька Михайла.

Притащили металлический трос. Завязали его петлёй как раз по размеру горшка. Теперь кто-то должен был подойти совсем близко к огню и ловко набросить петлю на горшок.

– Дайте мне! – сказал Борис.

Только тут его и заметили. До сих пор каждый занимался своим делом и никто не обращал внимания, на бравого милиционера.

– Здорово, служивый! Откуда ты появился? – раздались возгласы вокруг. – Не в урочное время пришёл. Некогда тебя толком поприветствовать.

Борис подошёл к бригадиру, повторил:

– Разрешите мне накинуть петлю. Я ещё не разогрелся, и мне легче будет войти в огонь.

Дядька Михайла согласился:

– Давай, только укутайся получше.

Борис быстро намотал на себя брезентовые чехлы, голову повязал кожаным передником. Одни щёлки у глаз оставил. Надел брезентовые рукавицы и подошёл близко к печи.

Борису показалось, что он увидел лик солнца!

Какой он? Красный и жёлтый. От него струились тоненькие пружинки-лучи. Они весело вздрагивали и отпрыгивали в стороны, стараясь захватить и поджечь всё, что попадётся на пути.

Они множились с каждым мгновением всё быстрее и быстрее, и их становилось миллион миллионов. Уже всё свободное пространство заполнили колючие лучи. Теперь они окружали, обволакивали со всех сторон. И некуда было деться от них. Всё пронизалось их жаром. Лучи лезли в глаза, в уши, в ноздри. Они спутывали ноги и связывали руки.

– Бросай же петлю! – как эхо, раздался громкий крик. – Бросай скорей!

Борис напряг все силы, поднял отяжелевшие руки и бросил петлю. Она мёртвой хваткой затянула горшок.

В следующее мгновение Борис выскочил из пламени. Тут дядька

Михайла направил на него мощную струю воды. Брезент на Борисе зашипел. От него пошли клубы пара...

КЛЮЧИ К РАЗГАДКЕ

Виртузов принял Бориса назад в бригаду по-хорошему. Ничем не напоминал ему о бегстве. Как будто ничего и не было. Учил племянника, как и прежде.

– Нужно уметь чувствовать стекло, – говорил дядька Михайла. – Понимать, куда оно зовёт. И в этом самый главный секрет старых мастеров. Говорят, они сумели приручить стеклянную каплю, как приручает зверя дрессировщик.

Нравилось Борису наблюдать за Виртузовым.

Когда работает хороший стеклодув, кажется, что всё у него очень просто получается. Приёмы самые простые: подуть сюда, загнуть туда, перевить вот так, сдавить этак. Инструменты у мастера тоже простые: длинная металлическая трубка, ножницы, крючочки, щипчики, железки, деревянные ковшики. Они были такими же и триста, и пятьсот лет назад.

А вот посмотришь на дядьку и невольно залюбуешься: будто бы ему одному доступны все эти приёмы.

Однажды увидел Борис в альбоме муранский графин с павлином внутри. Удивился, как смог старинный мастер сквозь узкое горлышко посадить вовнутрь птицу.

– Давай попробуем, – предложил дядька Михайла. – Только вместо павлина лучше петушка сделаем. Не люблю павлинов – глупая птица.

Из податливой, как воск, стеклянной массы он щипчиками вылепил сначала туловище. Потом ножницами выкроил из пёстрого стекла два крыла и распушённый хвост. Приладил петуху красные длинные серёжки и высокий красный гребешок.

Ну вот и готов петух: сидит на конце трубки, подняв крылья, словно собирается взлететь.

Борис к этому времени приготовил прозрачный сосуд. Он снял с дядькиной трубки петушка и начал опускать его в графин. Но петух никак не хотел туда залезать. Пришлось сделать горло у графина широким-широким, раскрыть его, как мешок, и посадить туда петушка!

А потом дядька Михаила и Борис вдвоём стали железками да щипчиками горло у сосуда стягивать. Пока стекло ещё мягкое, оно покорно сжималось под руками. И получилось наконец такое узенькое горлышко – как в бутылке.

– Вот и весь секрет, – сказал дядька.

– Ловко, – отозвался племянник. Другой премудрости дядька научил Бориса, когда стали лепить из тонких листиков стекла фигурные подставки для бокалов. Тут пришлось здорово поломать голову.

Из муранских рисунков трудно было понять, как каждая завитушка вылепляется: столько всего нагромождено!

Дядька заготовил сперва несколько тонких стеклянных полосок. Чтобы они не остывали и не трескались, разложил их на железе у самого огня. Потом, как портной, начал ножницами вырезать из полосок лепестки и листья.

Но не совсем по-портняжному. Тонкие полоски приходилось налеплять на конец металлического прута, так как в руки их не взять – горячие, и уж на весу выкраивать.

При работе полоски моментально остывали. Поэтому возились с ними чуть ли не в самом жерле печи. Нестерпимое пламя опаляло руки и лицо. Зато ножка бокала получилась удивительно нарядной. Она вся была увита гирляндами роз.

Разгадал дядька Михайла и секрет витых кубков. Он показал Борису, как это делается. Надо только набрать баночку потяжелее, раздуть её в виде удлинённого мешочка, а потом закрутить, как выжимают бельё при полоскании.

А то ещё брал Борис из заводского музея изделия старых бахметьевских мастеров. У русских умельцев своих секретов было предостаточно.

Славилась на весь мир русская хрустальная посуда с медальонами – небольшим гладким овалом, который оставляли на стенке стакана или графина после того, как украсят его рисунком. На медальоне писали имя владельца или рисовали портрет.

Богатые помещики заказывали для себя посуду с медальонами, на которых изображался их дворянский герб. И, кроме как для этого семейства, стеклодув не мог никому другому сделать точно такую посуду.

Борис решил выдуть с медальоном кувшин, украшенный витыми ленточками. И сразу столкнулся с трудностями. Как только он начинал накладывать на стенки кувшина украшения, они залезали на гладкий овал медальона. Никак стеклодуву не удавалось оставить медальон совершенно чистым. Да ещё кувшин при работе без конца приходится вращать на трубке. Попробуй тут нанести точный узор витых ленточек.

Дядька Михайла упростил задачу. Он воспользовался своим любимым приёмом: выкроил ножницами из тонкого стеклянного листа ровный гладкий овал и в горячем виде налепил его сверху на рисунок!

Захотелось однажды Борису повторить знаменитый хрустальный стакан, сделанный когда-то бахметьевским стеклодувом Александром Вершининым. Эта вещица долго для многих оставалась неразгаданной загадкой.

Стакан был совершенно гладкий внутри и снаружи. И долго не могли понять, как же на стенках оказался нарисован рисунок. Изображён на нём ветвистый парк. В парке беседки и фонтаны. По дорожкам гуляют важные няни с детьми. У ног бегает собака.

Пригляделись повнимательнее стеклодувы и обнаружили, что у стакана двойные стенки. Мастер, оказывается, парк и людей не рисовал, а выложил между стенками фигурки людей – из разноцветной бумаги, воду – из блестящей фольги, деревья и траву – из сена и мха. Потом по верхнему краю стенки стакана спаял и кромку позолотил.

– Вот здорово, – удивился Борис. – Такую вещь не сразу разгадаешь, как делать.

– А мы и не будем её делать, – сказал Виртузов. – Хватит повторять других! Раскрывать чужие секреты – это ещё не настоящее мастерство. Настоящий художник тот, кто своё придумывает. И пусть его другие повторяют!

РУССКОЕ ЧУДО В НЬЮ ЙОРКЕ

Дело у Бориса спорилось. Уверенно уже держал он в руках выдувальную трубку. Была она всё с той же заветной отметиной. До сих пор, видно, помнил мастер необыкновенное лесное приключение.

Появились у Бориса свои любимые приёмы выдувания. Понравилось ему, например, украшать хрустальные изделия цветными пятнышками: то будто бы яблоки красные разбросает по стеклу, то вроде ленточки на стенках хрусталя оставит. Вещицы от этого становились радужными и нарядными.

За что бы ни брались Борис и его дядька, всё выходило у них красиво. Слава об их работах разнеслась далеко за пределами завода. К ним приезжали художники и скульпторы заказывать по своим рисункам хрустальные вещи.

Борис к славе относился спокойно. Считал, что уже многому научился у своего учителя, но старого мастера ещё не превзошёл.

Далеко в Америке, в Нью-Йорке, в это время должна была открыться международная выставка. Во всех странах люди начали готовиться к ней.

В Советском Союзе тоже готовились к выставке, думали, какими делами своего народа можно похвалиться. Решили послать на выставку самые лучшие советские станки, тракторы, паровозы. Предлагали повезти в Нью-Йорк самые ароматные яблоки и виноград, самые тяжёлые колосья хлеба и самый белый хлопок.

А один художник предложил ещё изготовить для выставки необыкновенный хрустальный фонтан – в два с лишним раза выше человеческого роста.

Поначалу никто из мастеров не брался выполнить такую работу. Посмотрят рисунок и разведут руками: красиво, мол, но невыполнимо – слишком крупная вещь.

Но художник не унимался. Не верил он, что не найдутся в нашей стране такие умельцы.

Показал художник свой рисунок знаменитому учёному, профессору стекольных дел – тому, который всё про стекло знал: что делали когда-либо из стекла и что ещё можно сделать.

Профессор покачал головой и сказал:

– Теоретически можно выполнить, а практически – наверно, нет.

Решили ещё посоветоваться с инженером. Был в Ленинграде такой специалист, который хорошо разбирался в том, как варить хрусталь, как его отжигать, как печи разжигать.

Инженер тоже засомневался:

– Трудно будет фонтан выдувать. Очень трудно! Уж не знаю, кого и просить выполнить этот заказ.

Поехали они на завод в Пестровку поговорить с Виртузовым и его племянником Борисом. Показали рисунок и чертежи.

– Возьмётесь сделать? – спрашивают.

Стеклодувы развернули рулон бумаги, долго водили по рисунку своими заскорузлыми опалёнными пальцами, измеряли что-то линейками и щипчиками и ответили уклончиво:

– Попробовать надо. Как-никак от всего народа своё уменье показывать придётся...

Когда гости ушли, дядька Михайла сказал племяннику:

– Ну, Бориска, теперь держись. Такие вещи ещё никто не делал, не у кого будет подсмотреть, некого повторить. Покажи-ка, на чтс ты сам способен! Я тоже такой фонтан никогда ещё не выдувал.

Вместе они принялись за работу.

Делали фонтан по частям.

Сначала взялись выдувать массивное подножие фонтана. Оно должно было ложиться на металлический каркас и трубки для подвода воды. По рисунку подножие состояло из нескольких пёстрых витражей, под которыми незаметно потом ввинтят лампочки, чтобы осветить фонтан снизу.

Витражи – это разноцветные стеклянные картины со сложным красивым рисунком. Для каждого витража слесари на заводе заранее подготовили деревянные разъёмные формы.

Сначала Борис попробовал раздуть хрустальную каплю и опустить её в форму. Но капля никак не ложилась в эту деревянную клетку. Капля-то круглая, а у формы, как в коробке, все углы прямые. Вот в них-то и не попадала хрустальная масса.

Тогда дядька Михайла набрал новую каплю и что есть силы раздул её в форме. Тоже некрасиво вышло: хрусталь весь растёкся по углам, а стенки получились слишком тонкие.

– Что ж нам делать? – посетовал Виртузов. – Сколько не пробуй – все капли будут круглыми. Четырёхугольных не бывает!

Тогда Борис предложил испытать такой приём: раскрыть пошире деревянную форму и раздуть в ней каплю больше, чем это требуется по размерам. Потом тихонько сдвигать створки формы. Они придавят стекло повсюду ровно, а что окажется лишнее – выдавится из формы наверх. Эти литники легко будет после, когда витраж остынет, аккуратно срезать.

Так и поступили.

Затем стеклодувы взялись вылеплять резную колонну. Чтобы смастерить её, стеклодувам пришлось взять из печи гигантскую каплю весом в два пуда. Такую огромную, что она в окошко печи не пролезла и потребовалось разобрать два ряда кирпичей. Её уже баночкой не назовёшь. Тут была целая банища!

С двух сторон помощники поддерживали ломами трубку с этой каплей, а дядька Михайла и Борис по очереди раздували её. Пока один дует, другой воздух в лёгкие набирает.

Голова кружилась от напряжения. На шее и на лбу вздувались вены. Щёки покрывались красными пятнами. А мастера всё дули и дули...

Капля сначала сделалась как футбольный мяч. Потом стала больше ведра. И, наконец, раздулась до такой степени, что человек, широко расставив руки, едва мог бы её охватить.

Готовую колонну ровно обкатали со всех сторон деревянными каталками. Нижний конец сделали пошире, верхний поуже. Потом подножие фонтана украсили фигурками птиц и цветами.

Борис вспомнил свой прежний стеклянный зверинец и всех птиц выдул сам.

Чашу фонтана пестровские мастера ездили делать на другой завод. Там на машине отлили сначала большой хрустальный лист. Потом уж этот лист прогнули в виде гигантского блюдца.

– Ну, а теперь, – сказал дядька Михайла, – будем с тобой хрустальные хлеба «выращивать». Ты ещё таких не видывал!

На рисунке художника над чашей возвышался сноп ржи, и из каждого струилась вода.

С первым колоском Борис провозился полный день. Стебелёк надо было сделать внутри с просветом, чтобы по нему свободно протекала вода. Каждое зёрнышко лепить пришлось отдельно. Да к зёрнышку ещё приваривать коротенький тонкий усик.

Посмотрел дядька на первый колосок и усмехнулся:

– Что-то твоя рожь плохо уродилась. Колос слишком тощий. Такие бедные урожаи нынче уже не выращивают. На наших колхозных полях в ржаных колосьях бывает по шестидесяти – семидесяти зёрен. А в твоём хрустальном только десять. Стыдно такой на выставку посылать!

На другой день Борис постарался сделать колос побогаче. И опять на эту работу ушёл полный день. Слишком медленно. В снопе 250 колосков, по одному в день – значит 250 дней.

– Не успеем к выставке, – сказал Борис.

Дядька Михайла тоже включился в эту работу и стал по два-три колоска в день мастерить. Дело пошло быстрее.

Стеклодувы трудились над фонтаном почти год. Не считая ржаного снопа, они сделали 77 хрустальных деталей. Теперь предстояло всё это собрать вместе.

И тут они встретились с новой сложностью – как соединить все хрустальные детали, чтобы они ровно сели на металлический каркас и фонтан не рассыпался. Склеить? Но в то время не придумали ещё такого клея, который бы оставался незаметным на прозрачном хрустале и прочно скреплял его. Да и в склеенном виде фонтан уже не тронешь с места. А ему ведь предстоял ещё далёкий путь за океан, на выставку в Нью-Йорк.

Вспомнил тут Борис старую семейную ярёминскую науку делать аптечные пузырьки со стеклянными «притёртыми» пробками. Стекло очень твёрдое. И если пробка точно по размеру пригнана к горлышку, то сколько её ни крути, она не сотрётся и.всегда будет закрывать флакон намертво – будто бы приросла.

Так решили «притереть» и детали фонтана.

Но одно дело пригнать маленькую пробку к маленькому пузырьку, а совсем другое – «притереть» тяжёлые хрустальные куски друг к другу.

Ещё целый месяц провозились стеклодувы, пока присоединили детали фонтана. Получилось очень прочно. Один кусок хрусталя зацепляется за другой, второй за третий – и вырастает гигантский фонтан.

Наконец всё было закончено. К фонтану подключили воду и свет. Засверкал он яркими огнями, засветился радугами, заискрился блёстками, зажурчал прозрачными струями. Ну просто сказка!

С чем бы его сравнить?

Когда весной идёт по реке ледоход, бывает, возникнет где-нибудь посредине затор. Острые синие льдины наползут сверху друг на друга, нагромоздятся ворохом. И над водой высоко поднимается эдакая прозрачная пирамида.

А весеннее солнце растопит и перекроит всю эту пирамиду: где сгладит торчащие углы, где выточит сверкающие грани.

Так и фонтан.

Лежали хрустальные куски мёртвыми льдинами. А сложили их вместе – и всё преобразилось. Стал фонтан прочно на широком основании, как на круглой льдине, плывущей до реке. Каждая грань его синим холодным огнём горит.

Взобралась сверху другая льдина – поменьше. Торчком поднялась вверх, красуется точёными узорами. Держит она гладкое блюдо, совсем не похожее на всё остальное – острое и искрящееся. Будто бы блюдо это не изо льда, а из воздуха спрессовано. Над ним – сноп колосьев в дожде умывается. Весело падают жемчужные струи и разбиваются на дне чаши. Кажется, протяни руки, подставь ладони – и наберёшь полные пригоршни водяного жемчуга.

Лёгкой дымкой поднялось серебристое сияние над хрустальным фонтаном.

– Хорошо! – воскликнул художник. – Лучше и не может быть! Фонтан в разобранном виде отвезли на выставку в Нью-Йорк. А там снова собрали.

Посетители были в восторге. Они толпами приходили посмотреть на «русское диво», сработанное простыми мастерами. Все американские газеты о нём писали как о необыкновенном чуде.

Узнали о победе земляков и в далёком русском селе. Очень обрадовались, конечно, стеклодувы за своих товарищей. Обрадовались, но... не удивились.

– Иначе и не могло быть, – рассуждали сельчане. – Уж если наши за что возьмутся, обязательно сделают на славу. Михаилу-то не зря Виртузовым зовут. А Ярёмин, хоть и ученик, но уже дядьке на пятки наступает...