Текст книги "Санный след"

Автор книги: Ирина Глебова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 14 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Глава 16

На третий день мелькнуло в «Приюте» лицо, мгновенно заинтересовавшее Викентия Павловича. Он как раз сидел в трактире в компании слепого контрабандиста и «юнги» Миши Ярового. Как всегда днем здесь было тихо, почти безлюдно. В открытой двери буфетной комнаты виднелась конторка, за которой восседал хозяин, сам Балычов, и перебирал бумаги. Вдруг рядом с ним появился человек – мощный верзила с огромной, бугристой, почти безволосой головой. Он заговорил, склонившись к хозяину. Слепой настороженно поднял голову, сказал неприязненно:

– Опять этот! Нашел дружка Балычов! А ведь дает ему денег, дает, повязан небось делами.

Петрусенко тоже слышал бубнящий бас, но слов не различал. У слепого слух был значительно острее.

Верзила повернулся, поглядел в открытую дверь в их сторону, спросил что-то у хозяина и, видимо, успокоился. Но Петрусенко за эти несколько секунд разглядел его лицо. Оно было уродливо, под стать голове: узкие, близко посаженые глаза, распущенный слюнявый рот, хрящеватый нос с крупными ноздрями, шрам на щеке и вообще какая-то дисгармония в пропорциях. Но главное, то непередаваемое, навсегда въевшееся выражение – как клеймо, – которое отличает человека с криминальным прошлым. Петрусенко навидался таких лиц, научился сразу выделять их среди многих других. Это выражение было присуще преступникам с низким интеллектом. Были и другие, которых невозможно казалось изобличить по внешности. Но это – криминальная элита. Увиденный в «Приюте» человек к ней явно не относился.

– Кто это? – спросил Петрусенко слепого.

– Ходит тут… – ответил тот неопределенно. Потом добавил: – Вроде дружит с хозяином. Они думают: раз слепой, можно не обращать внимания. А я слышу и понимаю такое, чего другой не поймет. Вот этот, Тихоном его Балычов называет, повязан с хозяином интересом. Каким – не мое дело, не вникал, хотя и мог бы. Да. Вроде на вторых ролях, а вот Балычов его побаивается.

– Боится Тихона?

– Побаивается, говорю, точно! У меня у самого от его голоса мороз по коже. Особенно после того, как я догадался о кошке.

Пока Викентий Павлович спрашивал слепого да слушал, он успел указать глазами Мише на верзилу и, приподняв брови, молча спросить: «Ты его знаешь? В полиции есть о нем сведения?» Так же мимикой Миша уверенно ответил: «Первый раз вижу. Ничего о нем неизвестно».

Последняя фраза слепого удивила. Подливая старику рому, Петрусенко хмыкнул:

– Он что, за кошками гоняется? Знал я одного, любителя овечек, а чтоб кошек!..

Слепой тоже захихикал:

– Как он их там, любит или нет, не знаю. А вот что жрет их, и, скорее всего сырыми – это точно! Кошку вашего соседа слопал! Тот, бедняга, все ждет, что она вернется.

Петрусенко понял, о ком речь: единственный его сосед, холостой чиновник, тихий, почти незаметный человек. Значит, у него была кошка и пропала… Какое это может иметь отношение к делу? Вроде бы никакого. Однако проявился первый необычный случай. И как раз тогда, когда появился первый подозрительный субъект. И случай связан с ним… Однако!

– В Китае собак едят, – «штурманским» меланхоличным тоном протянул Петрусенко.

– То в Китае, да собак! А этот Тихон не китаец, живодер он! И страстишку свою скрывает. Я хорошо помню, у стойки я сидел, когда он хозяину тихо так говорит: «Пойду покемарю во второй комнате, пусть никто не беспокоит». Балычов ему ключ дал… Вон там, за стойкой, видишь? – дверь должна быть. Есть? Из нее попадаешь в коридор, а там сразу и вторая комната. Ее никому не сдают, для своих дел держат. Хозяин меня тогда хорошо угостил, я у стойки и придремал. Но слышал оттуда, из-за двери, какой-то звук, очень тихий. Никто кроме меня и не расслышал бы. Вроде бы скавчание какое-то, подвывание… А потом, через время, какой-то шумок, возня… Мне-то что, я сидел себе. Сколько потом времени прошло, не помню, да только вышел этот Тихон в дверь за стойку и говорит хозяину: я, мол, руку порезал, кровь текла, напачкал там, во второй комнате. И рану, наверное, показывает. Балычов языком поцокал: «Как же ты так неосторожно? Чем?» А тот: «Да фингарь свой правил и полоснул случайно». Хозяин ему спирту дал, рану залить, успокоил: «Замоем кровь, не переживай».

– А кошка тут причем?

– Притом, что все брехал Тихон! Я потом ушел, а вечером снова пришкандыбал, больше мне некуда ходить. Только появился, как жилец этот спустился вниз, расстроенный, всех спрашивает: кто видел кошечку? Она, пока он на службе, через форточку и веранду выходила на двор, гуляла. А к его приходу всегда возвращалась, ждала в комнате. А тут пропала. И на другой день не вернулась. Бедняга чуть не плакал, единственное у него родное существо. Но я тогда ничего такого еще не думал. А вечером мне Балычов тихонько говорит: «Кошку-то собаки, наверное, растерзали. Нашли клочья шкуры в дальнем конце двора за мусорной кучей. Сбесились они, что ли? Никогда раньше такого не было». И попросил не говорить ничего бедняге, не расстраивать. А я, как это услышал, словно волною накрыло, чуть не задохнулся. Какие собаки! Тихон кошку сожрал живьем, в той второй комнате. А чтоб следы скрыть, руку себе подранил!

Не раз переглянулись Викентий Павлович и Миша во время этого рассказа. Уродливого Тихона уже не было видно: ушел, как и пришел, в боковую дверь. Петрусенко ощущал в себе нарастающую дрожь напряжения и нетерпения. Наконец улучил момент, спросил:

– Когда же все это случилось? Давно?

– Осенью, – сказал слепой, – в середине октября. Река еще не стала, хорошо помню.

Вскоре, заказав слепому еще пивка, «штурман» с «юнгой» поднялись к себе в комнату.

– Этот Тихон прошел не одну тюрьму! – возбужденно пристукнул кулаком о ладонь Петрусенко. – Неужто в полиции он неизвестен?

– Ручаться не могу, я ведь не все знаю.

– Вот что! – Викентий Павлович быстро принял решение. – Оставайся здесь, дождись соседа, поговори с ним по душам. Поверни разговор на кошку. Думаю, он должен помнить, в какой точно день пропала его любимица.

– А вы?

– Я попробую найти сведения об этом Тихоне.

Глава 17

Отпустив коляску за квартал от дома Одинокова, Викентий дошел туда пешком. Разгримировавшись и переодевшись, он направился в полицейскую управу. Полицмейстер Вахрушев быстро разослал нарочных, и через час у него в кабинете собрались частные приставы и околоточные. Человека большого роста, со шрамом на щеке и по имени Тихон вспомнил один из частных приставов. Этот тип подозревался в налете с ограблением и тяжелым ранением владельца ювелирной мастерской. Но когда трое бандитов были схвачены, никто не признал Тихона Серкова соучастником. Был он, как и многие, из портового поселка, сезонным рабочим. Еще когда расследовали дело ювелира, посылали запрос: не был ли в прошлом Серков осужден. Оказалось, – нет. И о нем забыли.

– Я не мог ошибиться! – упрямо твердил Петрусенко. – Да, я видел его мельком, но совершенно уверен: это криминальный тип! Он знавал и тюрьму, и каторгу!

Они остались в кабинете втроем: он сам, полицмейстер и Одиноков.

– Это что же значит? Живет по подложным документам? – спросил Вахрушев.

– Скорее всего, Устин Петрович, скорее всего!

– И что же, по-твоему, он и есть тот самый маньяк?

– Нет, Кирилл, – Викентий, возбужденно шагавший по комнате, остановился, приобнял товарища за плечи. – Преступника, того, кого мы называем маньяком, я представляю иначе. Молодым, привлекательным, умным… Может, я ошибаюсь, но такой вот образ образовался! Прости за тавтологию.

– Прощаю… Но этот… Серков… Ты ведь его связываешь с «Приютом», а «Приют» – с убийством Кутеповой…

– А не приходило ли тебе, Кирилл, в голову, что маньяк – не один? Что у него есть помощник?

Одиноков бросил быстрый взгляд на Вахрушева. Тот хмыкнул и удовлетворенно кивнул:

– Да, Кирилл Степанович такую мысль мне высказывал. Говорил: прямых фактов присутствия второго преступника нет, но некоторые моменты объяснить трудно. Например: никто никогда не слышал шума борьбы, криков. А ведь над убитыми женщинами издевались.

– Вот, вот! Я это тоже отметил. Одному и издеваться, и контролировать тишину трудно. Где-нибудь да сорвалось бы. Ан нет!

Петрусенко заторопился:

– Возвращаюсь в «Приют»! Там Яровой уже, наверное, узнал день пропажи кошечки.

– Кошку, конечно, Серков не ел, – покачал головой Одиноков. – Ты предполагаешь, кровь в комнате может быть кровью Кутеповой?

– Почти уверен! Зависит от того, что скажет Яровой.

Михаил видел из окна подъехавшего в санях «штурмана». Когда Викентий Павлович, сдерживая себя, неторопливо подошел к их номеру, писарь распахнул перед ним дверь.

– Ну?!

– Двенадцатого октября пропала кошка у бедняги! – выпалил Михаил. – Двенадцатого!

– Все сходится, Миша! Кутепову нашли четырнадцатого. А ушла с кавалером она как раз двенадцатого. Такие вот дела!

– Что будем делать?

– Есть у меня одна задумка. Этот человек нынче называется Серковым. Но это подлог. Вот я и хочу его настоящую фамилию выяснить.

– Бертильонаж? – уважительно спросил Михаил.

– Именно! – Петрусенко кивнул. – Ты толковый парень, Миша. Знаешь много, наблюдательный, выводы делать умеешь. Учись, хорошим следователем станешь… Да. И ты прав: обмеры по методу Бертильона хочу сделать. Думаю, результат будет!

– Но как же это, Викентий Павлович, вы совершите? Он же не дастся!

– Он и знать не должен… Есть одна идея!

Служба, заказанная семьей Городецких на девятый день после гибели Анны, проходила в соборе Святой Троицы. Было много знатных семейств города, красиво и печально пел хор, заупокойную службу вели сразу три священника. Голос одного из них, самого старшего, поразил Викентия. Старчески дребезжащий, он в то же время был необыкновенно звучен и красив. Именно этот священник – высокий, худой, с благородным лицом аскета, святил принесенные людьми дары и обещал убиенной Анне вечную жизнь. Именно под звуки его голоса тихо рыдала грузная женщина под черной вуалью и громко всхлипывал дородный мужчина – мать и отец погибшей девушки. Дым ладана и множества горящих свечей кружил головы.

Викентий Павлович и Кирилл Степанович стояли в скорбном кругу друзей Городецких. Петрусенко незаметно, но цепко осматривал всех. Нет, он, конечно же, не ожидал увидеть здесь Серкова, даже в отдаленной толпе случайных прихожан. Но не окажется ли на заупокойной службе другой – дерзкий, изменчивый, как хамелеон, неведомый и неуловимый?

В какой-то момент Викентий Павлович заметил, что Одиноков неотрывно смотрит… Куда? Поначалу ему показалось, что на Городецких – родителей и малолетних братьев Анны. Но почти сразу он увидел ошибку. Нет, Кирилл смотрел на моложавую женщину, смотрел так нежно и грустно…

– Кто она? – наклонившись, шепотом спросил Викентий.

Одиноков вздрогнул, хотел было изобразить удивление, но, глянув на Викентия, слегка улыбнулся: это было бесполезно.

– Ее зовут Ксения Аполлинарьевна Анисимова.

– Незамужняя, как я понимаю?

– Вдова. Отважная женщина, была участницей Маньчжурских событий. Муж ее, офицер, геройски погиб там же, в бою. Она хранит ему верность.

«Ты сам, дорогой, хранишь верность умершей жене, – подумал Викентий. – Но это не помешало же тебе полюбить тайно».

Кирилл Степанович вдовел уже семь лет, сам, с помощью дальней престарелой родственницы, воспитывал сына и дочь. Он уже отвел глаза от Анисимовой, но теперь Петрусенко стал пристально рассматривать ее. Стройная, грациозная – это не может скрыть даже шубка. Над высоким чистым лбом – волнистые русые волосы, выбились из-под пухового платка. Печальное лицо все же прекрасно, как бывают прекрасны лица, озаренные интеллектом, добротой, благородством.

«Да, – Петрусенко перевел взгляд на Одинокова, погруженного в свои мысли. – Они могли бы стать прекрасной парой».

Кирилл был старше самого Викентия на четыре года – ему уже исполнилось сорок. Худощавый и спортивный, седина на висках, но она не заметна в светлых густых волосах, серые глаза выделялись на смуглом лице.

– А вы с госпожой Анисимовой знакомы?

Одиноков, задумавшись, не сразу понял вопрос. Покачал головой.

– Нет. Она учительница в женской гимназии, где моя Надюша учится. Но Ксения… Аполлинарьевна преподает в старших классах.

– Значит, тебя она не знает?

– Наверное, нет.

– А кто это с ней рядом? С кем она говорит?

В этот момент священники пошли с кадилами по храму, люди оживились, заговорили. И Петрусенко увидел, как женщина склонилась к двум другим, стоящим рядом.

– Это ее семья, – ответил Одиноков. – Сестра и племянница. Княгиня и княжна Орешины. С княжной – ее жених… Другой семьи у нее нет.

«А жаль, – опять подумал Петрусенко. – Впрочем, жизнь непредсказуема…»

Глава 18

Когда несчастья происходят с людьми, пусть и рядом живущими, но незнакомыми, сердце может наполниться жалостью, душа – сочувствием. Но, откровенно говоря, чужие беды всегда проходят стороной. И есть даже что-то притягательное в разговорах и обсуждениях происшедшего, и хочется, пусть даже краем уха, услышать подробности… Но Анечку Городецкую у Орешиных знали очень близко, и ее внезапная и страшная гибель стала для них шоком. Все последние дни Ксения жила в доме сестры и племянницы, ночевала в спальне с Леночкой. Жизненные силы, казалось, оставили девушку, она почти не разговаривала, хотя мать, тетя, а днем – жених не оставляли ее. Так продолжалось больше недели. И только на девятидневной панихиде Леночка словно пришла в себя. Под конец службы сказала тихо, словно сама себе:

– Она ничего не боялась… Так что же, лучше жить все время в страхе?

Ксения переглянулась с Петром. У молодого человека глаза заблестели влажно: он тоже понял, что шок проходит, девушка оживает. Ксения только взяла племянницу под руку, прижала к себе тонкий локоток. В этот вечер они впервые заговорили об Анне.

Леночка уже была в постели, но не спала, полулежала на высоких подушках. Горел ночной светильник, Ксения у столика читала. Она была настороже: чувствовала, что племянница хочет поговорить. Леночка и вправду окликнула ее.

– Ксаночка, ты ведь думаешь, что с нами ничего подобного не могло случиться?

Она сразу закрыла книгу, подсела на кровать, обняла худенькие плечи в тонкой ночной рубашке. Волнистые волосы обрамляли бледное личико, огромные испуганные глаза. Девушка казалась такой юной и беззащитной! Почувствовав крепкие руки своей тети-подружки, она тотчас же зарыдала и ткнулась Ксении в грудь. Рыдала горько, но, в то же время, как бы освобождено. Ксения молча касалась губами мягких прядей волос, ожидая, когда девушка успокоится. Потом ответила:

– Ах, девочка моя! Я тебя понимаю. Я и сама об этом все время думаю. Конечно, то, что случилось с несчастными женщинами, – ужасно! Мы же обе хорошо знали бедную мадам Солье. Она ведь не скрывала, что мужчины очень интересуют ее. Разные мужчины, многие… И другие девушки, они были совершенно самостоятельными и, наверное, слишком доверчивыми. И, как ни жаль мне об этом говорить, но они были очень неразборчивы в знакомствах.

– Да, я читала в газетах. Анета тоже об этом писала…

– Тише, тише! – Ксения сильнее прижала Леночку к себе. – Ничего уже не поделаешь. Не будем судить Анечку, она была славная девушка…

– Но ведь, Ксаночка, ты же хотела это сказать: тоже неразборчива в знакомствах?

– Скорее, рисковая она была девушка, все хотела сама знать и видеть.

– Если бы она не избрала себе такой образ жизни, это репортерство… ни за что бы такого не произошло!

– Ты хочешь сказать, Анна сама спровоцировала ситуацию?

– А разве нет? Ксана, она ведь ушла из дому тайком, ночью, переодетая!

Ксения улыбнулась грустно, словно вспоминая:

– Да, иногда трудно противостоять внутреннему зову. Характер человека – это и есть судьба…

Но Леночка словно не слышала. Ее вновь поразил сам факт: ушла в ночь, переодетая!

– Господи, какие же у Анеты были фантазии! Ей всюду представлялись секреты, замыслы, загадки. Летом она мне рассказала, что видела Петра где-то в трущобах, в кабаке, с каким-то бандитом! Огромным, пьяным, со шрамом на щеке!

– И что, это правда был он?

– Да нет же, Ксана! Как такое можно подумать! Анета и сама призналась, что лица не разглядела. Вот ей что-то почудилось, она сама уверилась и меня убеждала – Уманцев! Она всегда была такой упрямой…

Леночка опять тихо зарыдала, откинувшись на подушки. Слово «была», произнесенное ею самой, так резануло, словно внове.

– Упрямая, упрямая! – сквозь слезы шептала она. – Если бы не это упрямство – все сделать по-своему! – она бы не погибла!

Как ни странно, в эти горькие слова и слезы по умершей подруге примешивалась и обида на нее: Анна так и не поверила Леночке, которая, со слов Петра, отрицала его похождения в портовых кабаках. Сквозь пелену слез, Леночка видела озорные глаза Анеты, ее насмешливую улыбочку: «Нет, дорогая княжна Леночка, я никогда не ошибаюсь! Это был Уманцев. Тебя это огорчает? Напрасно, так даже интереснее…» Упрямица, она все же ошибалась. И тогда, и вот теперь! Страшная ошибка!

– Да, Уманцева и вправду трудно представить в неблагоприятном месте и плохой компании, – сказала Ксения. – Есть у него к таким вещам внутренняя брезгливость. Несмотря на свою молодость, он – как бы точнее сказать? – да, консервативный человек. Придерживается установившихся взглядов и принципов.

– Но ведь это же хорошо! – Леночка была готова обидеться за жениха.

– Мне тоже нравится, – успокоила ее Ксения. – Этим своим качеством он очень тебе подходит. И ты права, детка: с нами не могло случиться то, что с Анетой. Я человек взрослый, опытный и осторожный. А ты никогда не бываешь одна: с матушкой, со мной или с Петром. Он у тебя и в самом деле очень славный.

…Уманцев последние трагические дни старался проводить с Леночкой все свободное время. Зимний театральный сезон был в разгаре, он играл в большинстве пьес, и все же находил время быть у Орешиных ежедневно. После гибели Анны Городецкой прекратились их веселые поездки на санях, походы на каток, на званые вечера к друзьям. Большей частью они сидели в гостиной, разговаривали, музицировали или читали друг другу вслух. Иногда ненадолго выходили в сад.

Поначалу Леночка боялась говорить об Анне, а когда беседа все же невольно касалась трагической темы, бледнела, не находила слов. И Петр однажды сказал ей:

– Милая моя, не избегай вспоминать свою покойную подругу. В этом нет ничего кощунственного. Наоборот, когда мы говорим о ней, она как бы возвращается к нам. Ты увидишь: так легче, и так правильнее.

В который – бесчисленный! – раз Леночка поблагодарила судьбу за свое счастье. Прекрасный, умный, чуткий и такой взрослый человек рядом с ней! И так ее любит… И она любит его…

Он как-то напомнил девушке:

– Помнишь, мы с тобой еще летом говорили об убийствах и об этом неуловимом мерзавце. И об Анете – она хотела помочь его поймать.

– Помню… – Леночка прижалась щекой к его плечу. – Я тогда еще завидовала: Анна такая современная!

– Нет, любовь моя, ты не завидовала. Тебе просто казалось, что так, «современно» жить – правильнее… Тогда мы не знали, как все близко нас коснется… Почему же наши городские власти и стражи порядка допускают эти страшные убийства, одно за другим! Преступник на воле, значит – Анета не последняя жертва!

– Не говори так, Петруша! Я знаю от господина Вахрушева, что полиция очень старается.

– Кстати! – Петр вспомнил. – А полицмейстер будет у вас на юбилее?

– Устин Петрович обязательно будет. Он ведь очень дружил с отцом.

– Вот у тебя будет случай спросить его: что же происходит? До каких пор? Ведь если городская полиция сама не справляется, наверное, стоило бы призвать подмогу – опытных специалистов из столицы?

– Я спрошу, – неуверенно протянула девушка. Уманцев взял ее ладони в свои, нежно погладил, успокаивая.

– Ты имеешь полное право спросить! Ведь Вахрушев – друг вашей семьи, а погибшая Анна – твоя подруга…

В этом месяце покойному князю Александру, отцу Леночки, исполнилось бы шестьдесят лет. Если бы не трагическое происшествие в семье близких друзей и не гнетущее оцепенение в атмосфере всей городской жизни, Орешины отметили бы этот юбилей широко, достойно памяти любимого мужа и отца. Но теперь обстоятельства да и собственное настроение этого делать не позволяли. Потому решили устроить скромный вечерний прием для близких друзей и знакомых.

Глава 19

Петрусенко уже не жил в «Приюте». Для всех обитателей пансиона «штурман» на днях отбыл к себе в Астрахань. Полдня он занимался один, в полицейской управе, в кабинете Одинокова – Кирилл Степанович отбыл на какие-то текущие задания. Викентий Павлович уже заканчивал выстраивать схему преступлений – однако с одним главным неизвестным, – когда к нему вошел полицмейстер. Петрусенко объяснил ему свой чертеж, пожаловался:

– Так все ладно и логично, одно вытекает из другого… Кажется, еще чуть-чуть, маленькое усилие, последняя догадка! И убийца станет виден – вот он! Но нет, не приходит эта догадка, пока не приходит. Нужны еще факты, что-то должно случиться…

– Боже упаси еще от одного убийства! – воскликнул Вахрушев.

– Нет, нет, не это! – Петрусенко заходил по кабинету. – Я приставил филеров к Серкову, водят его посменно.

– Значит, Викентий Павлович, вы так уверены, что этот человек соучастник?

– Сведений по нему я еще не получил. И не уверен. Но лучше перестараться, чем потом локти кусать.

– А не спугнет его слежка? Если он опытный уголовник, может и заметить.

– Вы же мне ловких агентов дали?

– Самых ловких!

– Ну вот, – Викентий кивнул удовлетворенно. – А я еще и проинструктировал: вести издалека, в помещения за Серковым не входить, если начнет паниковать, суетиться – отпустить совсем и скрыться с глаз. Так он решит, что ему почудилось, успокоится…

– Пойдемте ко мне в кабинет, – пригласил Вахрушев. – Сейчас туда из ресторации принесут обед, я заказал на двоих. А вечером приглашаю вас в один приятный дом, в хорошую компанию.

– Куда же? – Петрусенко вышел вслед за полицмейстером, заперев кабинет. Бумаги и схемы собирать он не стал: придет Кирилл Степанович, надо будет ему показать.

– В дом княгини Орешиной. Сегодня у них юбилей в память умершего князя. Прекрасный был человек, и мы с ним крепко дружили.

– Вот как… – Викентий Павлович даже приостановился. Он вспомнил недавнюю панихиду в церкви, красивую задумчивую женщину и юную девушку, очень на нее похожую. «Княгиня и княжна Орешины», – сказал тогда Одиноков. – Они дружат с Городецкими?

– Да, семьи очень дружны. А дочери были подругами…

– Что ж, пойду с удовольствием. Удобно ли будет?

– Удобно, – уверил Вахрушев. – Я представлю вас как коллегу, приехавшего из другого города.

Его денщик уже проворно расставлял перед ними на столе закуски – салаты, осетрину, икру. В стороне от судков поднимался вкусный горячий пар от первых блюд.

– Знаете, Устин Петрович, – сказал Петрусенко. – Даже если на этом вечере кто-то ненароком поинтересуется: не приехал ли я помочь в поиске маньяка, не отрицайте. Чувствуя я, в этом секрете уже нет надобности.

…В доме у Орешиных Петрусенко очень понравилось. Один из первых тостов произнес предводитель дворянства, и звучал он так:

– Мой предшественник и друг, князь Александр Андреевич, был очень веселым и невероятно остроумным человеком. Печально, что его нет с нами. Но если там, на небесах, он узнает, что мы собрались на его именины и грустим, уверен – будет очень недоволен. Так давайте вспоминать его сегодня радостно. Ведь и родные князя, и мы, его друзья, счастливы тем, что столько лет знали и любили его, жили рядом…

Вот и была атмосфера вечера такой – непринужденной, легкой. Не танцевали, но звучала музыка: молоденькая княжна Орешина прекрасно играла на рояле. Не было анекдотов, но читались веселые и забавные стишки и эпиграммы покойного князя. Мужчины под гитару пели любимые князем романсы. Делалось несколько перемен блюд, после каждого устраивался длительный перерыв. Гости собирались группками в разных углах гостиной и двух других смежных комнат, курили, разговаривали, вспоминали.

Викентий Павлович не избегал компаний и вопросов, даже слегка провоцировал их. Он отлично умел так поворачивать разговор, что больше слушал, чем отвечал сам. Но ничего интересного для себя он в этот вечер не услышал. Несколько раз ловил он на себе взгляды хорошенькой княжны Елены Александровны и ее жениха – красивого молодого человека. Он слышал, что молодые люди обручены и не удивлялся тому, что они не расставались ни на минуту. Поглядывали на него молодые люди мельком, ненавязчиво. Петрусенко понимал их интерес. Ему и самому хотелось бы поговорить с княжной – подругой Анны Городецкой, но, подумав, он решил этого не делать. Нынче не время, а Устин Петрович Вахрушев, на правах друга семьи, еще раньше провел неофициальный допрос девушки. Та ничего не знала о планах Анны, плакала и повторяла, что всегда боялась за нее: та вечно искала приключений, бывала в таких районах города, о которых и подумать страшно… Викентий Павлович представлял, что сумел бы незаметно заставить княжну вспомнить разные мелочи и случаи, о которых она и сама сейчас не помнит. Но, возможно, все это не имело бы к убийству никакого отношения. По крайней мере, сейчас и вправду не время.

Но вот с одним человеком он решил непременно найти возможность поговорить наедине – с Ксенией Анисимовой. Тому было несколько причин. За короткое время, прошедшее после того, как он впервые увидел Ксению Аполлинарьевну в церкви, Викентий уже многое знал о ней. Она тоже близко общалась с Анной Городецкой. Для своей племянницы была лучшим другом, а значит, на правах исповедальницы, знала все то, что знала княжна. Но, в отличие от юной Орешиной, Анисимова была взрослой, много пережившей, сдержанной женщиной. А значит с ней можно было говорить откровенно. К тому же существовал еще Кирилл Степанович с его тайной влюбленностью.

Перед тем как перейти в специальную десертную залу пить чай, гости вновь устроили небольшой перерыв. Петрусенко увидел, что Ксения, поговорив с двумя дамами и мужчиной, вышла из комнаты. Через стеклянную дверь он видел, как она по полукруглому коридору идет к библиотеке. Он достал свою трубочку, огляделся с рассеянным видом и тоже направился к коридору.

В библиотеке горел светильник, Ксения у полки искала какую-то книгу. Оглянулась, улыбнулась приветливо.

– Викентий Павлович, я не ошибаюсь? Устали от шума? Если хотите, отдохните здесь, и курить можете – вон прибор.

Петрусенко подумал, что с этой женщиной не стоит хитрить. Но не успел начать разговор, как она спросила первой:

– Устин Петрович сказал, вы работаете вместе. Тоже в полиции служите?

– Служу.

– А я видела вас недавно в церкви, вместе с другим следователем.

Она явно хотела что-то сказать еще, но почему-то запнулась, улыбнулась неловко. «Однако! – мысленно восхитился Викентий Павлович. – А этот бедолага думает, что она его не знает!» Ответил быстро:

– Да, Кирилл Степанович мой хороший товарищ. Вы его знаете?

– Нет… Да… Совсем немного… – Странно было видеть, как смущается женщина от совершенно безвинного вопроса. – Он отец одной нашей ученицы. Приходит в гимназию…

– Он и в самом деле отличный отец. Не захотел отдавать детей в закрытые пансионы, сам ими занимается. Хотя это и не просто мужчине одному.

– Но… – Женщина тщетно старалась скрыть заинтересованность. – Почему же одному? Разве?..

– Да, Кирилл Степанович семь лет назад похоронил супругу. Очень ее любил. Так же, как любит и детей. Воспитывает их.

– Я не знала… – прошептала Анисимова. – Но у него есть дети, он, наверное, счастлив с ними…

– А у вас детей нет… Простите, Ксения Аполлинарьевна, я знаю вашу историю. Именно Кирилл Степанович рассказал мне.

– Он? Вот как! Он знает меня?

Петрусенко отводил взгляд, чтоб не видеть, как растерянно и взволнованно женщина перебирала книги: брала одну, ставила на место, вновь доставала… Ответил мягко:

– Знает. И очень уважает.

Наконец Анисимова справилась с собой, повернулась, глянула на Петрусенко прямо, с легкой улыбкой. Сказала, словно подтрунивая над собой:

– Это приятно слышать. Впрочем, семья у меня тоже есть. И очень хорошая семья.

– Да, я знаю: сестра, племянница, ее жених.

– Верно, Леночка, моя племянница, скоро выйдет замуж. На зависть и горе множества городских барышень! Но она об этом и не догадывается.

– Что так? – вежливо удивился Петрусенко.

– Ах, да! Вы же человек приезжий, можете и не знать. Леночкин жених, Петр Уманцев, актер нашего городского театра. Любимец публики.

– Понял. Особенно женской части публики?

– Верно, верно! – Ксения засмеялась. – Но верно и то, что он хороший актер, славный молодой человек, и они любят друг друга.

– Дай Бог им счастья, мне княжна очень симпатична.

Викентий Павлович присел к массивному столу, его собеседница – в кресло у журнального столика.

– Значит, вы тоже следователь? – спросила она. – Мне кажется, я слышала о том, что помогаете раскрыть наши страшные преступления?

– Это верно. Но основную работу делает следователь Одиноков.

– Как ему, наверное, тяжело… Все запутанно, сложно… И не только поэтому – душа от ужасов устает…

– Я понимаю, что вы хотите сказать, Ксения Аполлинарьевна. – Петрусенко вглядывался в одухотворенное лицо женщины, невольно думая о том, что она ведь просто красавица. – Нормальному человеку, с душой и сердцем, видеть подобные преступления порой непереносимо. А ведь Кирилл Степанович не просто их видит, ему приходится как бы препарировать их, проникаться мелочами. А характер у него хоть и мужской, но очень чувствительный. Но он знает цель – найти убийцу, спасти других женщин, которые тоже могут стать жертвами. Благородная цель! Оттого и держится он, не поддается психическому гнету.

Петрусенко спохватился: он говорил слишком горячо. Наверное потому, что в какой-то мере имел в виду и себя. Улыбнулся Анисимовой, качая головой:

– Что это я… Напугал вас?

Она ответила спокойно:

– Преждевременную и мучительную смерть мне видеть приходилось. Она не пугала меня, потому что была исполнена смысла. В этих же преступлениях ужасает жестокая бессмысленность… А ваша работа – следователей – меня очень трогает. И вызывает сильное желание чем-то помочь. Но что же я могу?

Петрусенко тут же воспользовался поворотом разговора.

– Вы ведь хорошо знали Анну Городецкую?

– Да. Девушка одновременно и нравилась мне, и пугала своей ультрасовременностью.

– Не рассказывала ли вам Анна о каких-нибудь своих новых знакомых, поклонниках? Может, делилась так, по-женски?

– У нее вообще был необъятный круг общения. И из-за ее любознательной натуры, и по репортерской профессии. Но о ком-то конкретно… Нет, не припоминаю. Да я и сама после происшедшего не раз пыталась вспомнить что-либо… Нет.

– А вот, – Петрусенко немного поддался вперед. – Не упоминала ли Городецкая некоего человека со шрамом на лице? Может, даже вскользь, в связи с чем-нибудь? Она могла бы запомнить – из простых, громадный, со шрамом. Колоритная фигура…