Текст книги "Подземелье призраков Аккермана"
Автор книги: Ирина Лобусова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
– Так вы приняли имя покойной дочери Натальи и стали Таней Алмазовой, – вздохнул доктор. – Когда Наталья забрала вас, ей было больше 50-ти. Поэтому она стала для вас не матерью, а бабушкой. Я рад, что не ошибся, отдав ей ребенка.
– Значит, меня принесли рыбаки... – задумчиво произнесла Таня.
– Не рыбаки, контрабандисты, – поправил ее Петровский. – Они назвались рыбаками, но на самом деле это было не так, я понял сразу.
– Вы знаете, кто они? Как мне их найти?
– Один был в возрасте, его звали Седой. Второй – молодой, имени не знаю. Седой в свое время был известным контрабандистом.
– Они могли меня украсть?
– Нет, – Петровский покачал головой, – вы долго были в воде, успели наглотаться. Скорей всего, они рассказали правду.
– Вы что-то знаете о них?
– Про Седого слышал, что он и сейчас выходит в море, несмотря на возраст. Он живет в Рыбачьей балке за Фонтанским мысом. Во всяком случае, там стоят его лодки.
Глава 10
Смерть Седого. Призраки в подземельях Аккермана. Приглашение на банкет
Где-то вдалеке выла собака. Ее глухой, утробный вой напоминал волчий. Темные тени близкого вечера опускались на землю, приглушая яркие краски дня. Потеряв ослепительную синеву, всеми оттенками лазури играющую на солнце, море постепенно становилось спокойным, завораживающих пастельных тонов, к приближающемуся вечеру приобретая мягкость нежного шелка. А ближе к ночи спокойные краски моря напоминали уже приглушенную расцветку дорогой натуральной ткани, в которую так хотелось укутаться.
Таня твердой походкой шла по берегу моря, с наслаждением вдыхая неповторимый запах, где для нее слились воедино ароматы надежды, бальзам уверенного спокойствия, горечь воспоминаний, отблески уходящих любимых и терпкая печаль от долгой, возможно, непреодолимой дороги домой. А море – море всегда было живым, и Таня всегда воспринимала его, как живое существо. Словно большой ласковый друг, оно согревало ее душу. И Таня как будто прижимала этот воздух к самому своему сердцу, наслаждаясь этим и надеясь, что это повторится не однажды. Она ступала возле самой кромки моря по песку и чувствовала, как это придает ей силы. Она была благодарна судьбе за эту случайную передышку, загнавшую ее сюда, к морю.
День, между тем, быстро уходил, время от времени роняя яркие отблески в закатные тени, уже начинающие скользить по берегу. Наступающая темнота грозила окутать мягкость вечера непроницаемой для глаз чернотой.
Этот район заброшенных рыбачьих лачуг со скелетами старых лодок, доживающих свой век на пустынном морском берегу, всегда был полностью безлюдным. Таня прошла уже несколько километров вдоль пустынного песчаного пляжа, и на всем отрезке этого пути не встретила ни единой живой души. Только утробный собачий вой надрывал ее душу. Этот вой указывал на близость человеческого жилья где-то там, за песчаным холмом, возможно, и не так далеко.
Уже представляя, как берег моря полностью покрывается темнотой, Таня ускорила шаг. К Рыбачьей балке за Фонтанским мысом вели две дороги. Одна была проездной, шла по хорошему пути наверху, над холмом, и по ней ездили пролетки, автомобили и телеги, которыми вполне можно было добраться до места и бистро. Вторая же шла по берегу моря, внизу, и представляла собой путь в обход. Она была намного длинней, потому что спускалась с холма, а потом делала крюк, минуя разбросанные рыбачьи постройки и причалы. Кроме того, дорога эта была безлюдной. На всем пути можно было в лучшем случае не встретить никого, ну а в худшем – напороться на лихие души, грабящие подгулявших путников. Когда Тане рассказывали про два пути, которыми можно добраться до Рыбачьей балки, ей не советовали именно этот, второй путь.
Поэтому она его и выбрала. Ее прельстила полная безлюдность отдаленного места. К тому же Таня, человек из близкого круга Мишки Япончика, не боялась «лихих душ», зная, что ни один вор Одессы не посмеет ее тронуть. И в довершение ко всему, ее очень соблазняла возможность пройти по берегу моря и вздохнуть обожаемый с детства запах. Запах, который в самые тяжелые моменты жизни придавал ей сил. Он заставлял думать, позволял взглянуть по-другому на прежние, как будто бы знакомые вещи. Недаром Таня запомнила услышанное когда-то: «Море – это путь домой».
Море действительно вело домой, она чувствовала это, в самое ее сердце, в уютный дом уверенности и покоя, который сойдет наконец на ее измученную душу. И, ступая по песчаному пляжу, чувствуя, как шуршит под ногами песок, Таня ощущала почти физически, как на нее опускается благостное умиротворение, окутывает теплом и заставляет жить дальше, несмотря ни на что...
Если бы только не собачий вой... Он вибрировал в воздухе, тревожа самые потаенные душевные струны, и оставлял такое невероятное ощущение тревоги, от которого по телу буквально ползали липкие мурашки страха. Если бы Таня не знала, что здесь, на черноморском побережье, нет никаких волков, она точно подумала бы, что так злобно и отчаянно может выть только вожак волчьей стаи, ждущий того момента, когда сможет вцепиться в горло подгулявшему путнику и ощутить на острых клыках горячие капли настоящей человеческой крови.
От осознания того, что этим подгулявшим путником может оказаться она, Тане было неуютно. И, уговаривая себя, что это просто собака воет на привязи в одной из хижин, она никак не могла отделаться от мысли, что этот страшный зверь все равно будет быть волком. Волком из темноты, охотящимся если не за ее жизнью, то за ее душой.
Всеми своими силами Таня старалась идти быстрее, и вскоре за поворотом песчаного мыса она разглядела чернеющие сваи возле самой воды. Это были очертания Рыбачьей балки, где давным-давно контрабандисты построили свою пристань и до сих пор удачно использовали ее. Еще несколько шагов, и глазам Тани открылся деревянный настил, покосившейся от штормов, морских ветров и времени. Он чернел в закатном свете, и, как собачий вой, почему-то вызывал ощущение надсадной тревоги.
К деревянным сваям были привязаны лодки. Их было не так много. Еще давно, с самого начала войны, контрабандный промысел начал угасать, потому что слишком увеличилось количество опасностей, подстерегающих в море. Перевозить товары стало все трудней и трудней. Постепенно промысел этот стал переходить к более крупным артелям, которые владели большими судами. Маленькие, легкие рыбачьи лодки контрабандистов, похожие на почти невесомые перышки в грозных объятиях свирепой морской стихии, постепенно отживали свой век.
От пристани вела тропинка к холму, за которым виднелись старые рыбацкие хижины. Они лепились друг к другу, как ракушки на отмели, и выглядели так же убого, как и сама Рыбачья пристань, живой свидетель разрушения, которое несет в себе время.
Обогнув причал и лодки, Таня вышла на тропу и стала подниматься наверх, по дороге, по-прежнему не встретив ни единого человека. Нужный ей дом был вторым слева, и, как и первый, лепился к краю песчаного обрыва. Старый деревянный забор покосился, прогнил и рухнуд в нескольких местах. Уже от калитки было видно, что дом очень старый и отчаянно нуждается в ремонте. Крыша его прохудилась, в черепице виднелись дыры. Окна вместо стекла были затянуты желтоватыми рыбьими пузырями, не пропускающими ни воздуха, ни света. Ступеньки сгнили и опали.
Отворив со страшным скрипом калитку, Таня пошла по заросшей бурьянами дорожке к самому дому. Может, когда-то здесь и был сад, но со временем он весь зарос сорной травой и так же, как и всё остальное, пришел в запустение.
Это рыбацкое жилище, похожее на тысячи остальных рыбачьих хижин, разбросанных вдоль побережья, явно было домом бедняка. Возможно, из-за старости – и своей, и его – хозяин уже не мог выходить в море так, как раньше, а потому и не мог зарабатывать так, как прежде. Вот его жилище и стало разрушаться и постепенно приходить в полное запустение.
Слева, за домом, были развешены для просушки рыбачьи сети – такие же рваные в нескольких местах, как и у других рыбаков. От них шел острый, резкий запах водорослей и моря. Кому-то, может, этот специфический запах показался бы вонью... Но только не Тане. Она очень любила запах моря, и все, что было с ним связано, все, что пропитало сети острым сочетанием прожитых лет и высохшей морской воды.
Собачий лай зазвучал снова и так близко, что Таня вздрогнула. Ей вдруг показалось, что собака очутилась совсем рядом – либо в самом доме, либо в соседнем, уж слишком отчетливо зазвучали эти тоскливые, вибрирующие ноты... Утробный собачий вой поневоле нагнетал атмосферу липкого страха.
Таня поднялась по просевшим в землю ступенькам и заколотила кулаком в дверь. Из щелей посыпалась пыль, от сильных ударов старая дверь зашаталась. Ответом Тане была полная тишина. Прервавшись на мгновение, собачий вой зазвучал с новой силой. Теперь, находясь возле двери, Таня поняла, что собака не в доме. Скорей всего, воющий пес был где-то рядом, по соседству.
Подождав, она снова заколотила в дверь. В этот раз ее удары звучали чуть тише. Ответа на них так и не последовало. Тишина была словно разлита в воздухе. Таня вздрогнула – во всем этом молчании было что-то зловещее. А еще и собачий вой... Ей было не по себе.
Она снова толкнула дверь. Заперто. Спустившись со ступенек, Таня подошла к окну и начала стучать:
– Есть здесь кто-нибудь? Эй, есть кто в доме?
Ответа не было. Похоже, дом был пуст. Поняв это, Таня расстроилась: было слишком утомительно ехать в такую даль еще раз и обидно уходить вот так, никого даже не встретив.
– В доме кто-то есть? – снова уже тише крикнула Таня, не надеясь на ответ. Но внезапно за ее спиной послышался характерный шорох – кто-то шел по дорожке. И тут Таня вспомнила, что оставила калитку открытой.
С ужасом обернувшись, она разглядела древнюю старуху с морщинистым лицом, закутанную в клетчатый теплый платок. Она шла медленно, двигалась как-то очень осторожно. Тане показалось, что ей лет сто, не меньше.
– Шо орешь, или как? – прошамкала, приблизившись, старуха беззубым ртом. – За шо тут хипиш на постном масле?
– Я Седого ищу, – робко произнесла Таня, с надеждой обернувшись к ней, лтбросив весь свой страх.
– А зачем тебе Седой? – Старуха с интересом уставилась на нее. Таня поняла, что, несмотря на возраст, та находится в полном рассудке. Об этом свидетельствовали внимательные, цепкие глаза, в которых отчетливо светились разумные мысли.
– Я из города приехала. Переговорить с ним надо. Дело важное, – коротко сказала Таня.
– Не повезло тебе, фифа! – хмыкнула старуха. – Приехала из города та поцеловала замок. Нету Седого. Не возвращался.
– Не возвращался? Откуда? – переспросила Таня.
– Он к сыну поехал, за сына своего, в Аккерман, – ответила старуха и добавила с какой-то потаенной гордостью: – Сын его в люди выбился, в Днестровском лимане, возле крепости, рыбу ловит. За крепость слышала?
– Слышала, но никогда не была, – сказала Таня.
– Вот там лиман, и сын его как раз там, – заговорила старуха отрывисто. – Седой у него часто живет. Видать, еще оттудова не съехал. Вишь, дом без хозяина – полный бардак. Все поломано, как за помойку.
– А когда Седой вернется? Вы знаете? – с надеждой спросила Таня.
– А оно мине надо? Оно мине надо – як з гробу за белых шкарпетках! – вдруг оскалилась старуха. – Седой – он головой стукнутый. А знаешь, за шо так?
– За шо? – машинально переспросила Таня.
– За то! Слышала от разных людей... Шо в точности – не скажу, но за то говорят, шо плохо за щас в Аккермане. Там призраки.
– Кто? – моргнула Таня, не ожидая ничего подобного.
– Да за шо слышала! Или глухая? Призраки, говорю, людей губят. В крепости ночами. Страх божий наводят. Как нечистый поселился за тех местах. И люди за то пропадают.
– Совсем пропадают? – Внезапно Тане стало очень интересно, ведь Володя тоже пропал без вести – конечно, если забыть, если выбросить из головы отвратительное письмо.
– С концами, – кивнула старуха. – За концы никто не находится. Вот, сосед ездил за лиман неделю назад. Сказывал, шо в окрестных деревнях люди пропадают. Призраки душу их уводят в крепость. Как бы Седой не пропал, – с горечью вздохнула она. – Уж очень он слаб башкой. Как за шо полезет – так никому оно и не надо.
– А видел их кто-то, этих призраков? – спросила Таня.
– Видели, – охотно подтведила старуха, – страшные. Рога на голове, и глаза горят. В крепости они прячутся.
– Почему в крепости?
– А где еще? Румыны сейчас там. Крепость под румынами, вот и прячутся.
И тут в голове Тани что-то щелкнуло: – румынская монета, найденная возле анатомического театра, грязь с Днестровского лимана и вот, наконец, полубезумный рассказ старухи об Аккерманской крепости, которая сейчас, после войны, принадлежит Румынии... Всего этого было слишком мало, чтобы выстроиться в четкую схему, и слишком много, чтобы поверить в ничего не значащие совпадения.
– Ну, пойду я, – старуха вдруг развернулась, потеряв к Тане весь интерес, – если увидишь Седого, он тебе сам все расскажет. Все за то слышали. Если долго жил под крепостью, видел. У него там сын живет. Видел.
И старуха ушла, не оглядываясь, продолжая что-то так же отрывисто бормотать себе под нос, словно уговаривая саму себя – может, продолжая рассказывать страшную историю о таинственных призраках Аккерманской крепости. Таня собиралась последовать за ней, как вдруг громкий странный звук заставил ее замереть на месте.
Этот звук нельзя было спутать ни с чем, и Таня не поверила самой себе: в глубине дома что-то уронили. С грохотом упал какой-то предмет, возможно, стул, а затем раздались быстрые шаги, скрип половиц и, наконец, хлопнула оконная рама. В доме, внутри его явно кто-то был, кто-то там находился! И он, по всей видимости, собирался выбраться из дома, встревоженный громкими голосами Тани и старухи.
Таня замерла на месте без движения, чувствуя, как мохнатая лапа страха сжимает ее сердце. Звук повторился. В этот раз более отчетливо был слышен скрип открываемой оконной рамы. Кто бы ни был в доме, похоже, он успел выбраться. После этого все звуки смолкли.
Крадучись, Таня обогнула дом и остановилась у окна, затянутого рыбьим пузырем. Не долго думая, она ударила кулаком и разорвала желтоватую пленку, а затем влезла в образовавшееся отверстие.
Таня очутилась в полупустой комнате, где вместо мебели на пол была свалена какая-то хозяйственная утварь. Все было очень грязным и запущенным. От грязных мисок, разбросанных по полу, шел острый запах протухшей рыбы.
Дверь была распахнута настежь. Таня стремительно вошла в небольшой, узкий и очень темный коридор, по всей видимости, ведущий к входной двери. Напротив была еще одна дверь. И она так же была распахнута.
Таня замерла. Потом сделала несколько шагов. Половицы скрипнули под ее ногами. И в этот самый момент раздался стон. Таня буквально подскочила на месте! Это был самый настоящий человеческий стон, исполненный боли и отчаянной муки. Таня ринулась вперед в раскрытую дверь. Она понимала, что не забудет до конца жизни то, что там увидела... .
На полу, в луже еще теплой крови, на спине лежал человек. Руки и ноги его были раскинуты по сторонам. В свете уходящего дня виднелась густая копна седых волос.
Таня бросилась к нему. Ноги ее заскользили по крови. Жуткое зрелище едва не заставило ее потерять сознание. У человека были вырезаны глаза – в точности так, как у профессора в анатомическом театре, у турка Азиза, и у редактора. Вместо глаз кровоточили квадратные ало-багровые раны, придававшие изуродованному лицу выражение предсмертного ужаса. На это просто невозможно было смотреть!
В отличие от предыдущих жертв, горло человека не было перерезано. Вместо этого в груди торчал кинжал, всаженный в область сердца по самую рукоятку. Она выглядела бронзовой и была очень странной формы. Несмотря на весь ужас, Таня успела отметить, что никогда таких не видела. Лужа крови на полу образовалась из страшных ран в области вырезанных глаз – на груди ее было совсем не много. Судя по всему, человеку нанесли один удар, а затем уже вырезали глаза.
Этот удар был смертельным, именно поэтому жертва не кричала во время чудовищной экзекуции, когда убийца вырезал ей глаза. Страшно было представить, на какую муку был обречен этот несчастный человек...
Внезапно снова раздался стон, и, к своему огромному изумлению, Таня поняла, что человек еще жив. Она быстро опустилась на колени рядом с жертвой.
Губы несчастного шевелились, он словно пытался что-то сказать. Таня наклонилась ниже, затаила дыхание. И действительно, несчастный, уже бьющийся в агонии Седой (Таня не сомневалась, что это именно он) монотонно, еле слышно повторял одни и те же слова:
– Призраки... подземелье... крепость Аккермана... подземелье... призраки...
Таня взялась за рукоятку кинжала и резко выдернула его из груди Седого – для того, чтобы прекратить эту мучительную агонию. Тело дернулось в судороге, выгнулось в дугу. Затем изо рта хлынул поток ею. Несколько секунд несчастный захлебывался кровью, а затем резко дернулся – в последний раз... И так застыл, избавившись от боли, в милосердных объятиях смерти.
Таня быстро завернула кинжал в носовой платок и спрятала в карман юбки. В комнате была тишина. Прекратился даже собачий вой.
Цепким взглядом она окинула комнату. Простая, грубая мебель из некрашеного дерева. Посередине стол, две лавки, кровать. В углу – старинные иконы. Шкаф с посудой, печка-буржуйка. На печке – керосиновая лампа. На одной из стен – рыбачьи сети, свидетельство того, что на старости лет или сам Седой стал рыбаком, или сын его.
И тут Таня заметила, что и на втором окне комнаты пузырь, заменявший стекло, порван, и рама приоткрыта. Было очевидно, что именно этим путем убийца ушел из комнаты. Таня подошла к окну и вдруг замерла. На подоконнике были следы грязи – точно такой же, как и в комнате турка Азиза. Достав носовой платок, она тщательно завернула в него эти кусочки.
Затем выбралась наружу и очень быстро побежала вверх по дороге. А вслед, словно собравшись с новыми силами, снова продолжила выть собака – еще утробней и страшней, чем раньше...
Было далеко за полночь, когда, совершенно обессиленная, Таня вернулась к себе домой и рухнула в постель. Но сон не шел. Все увиденное она переживала снова и снова, как будто бы с новой силой. Таня не понимала, как это произошло, как могли так тесно соприкоснуться эти жестокие убийства и история розысков ее собственной семьи. Почему вдруг, по какому жестокому случаю все это стало для нее одним общим?
Ничего не понимая, не в состоянии заснуть, измученная и бесконечно уставшая, Таня ворочалась до утра на измятой постели, изнемогая под бременем мыслей.
Утром ей передали две записки – оказывается, их накануне принес соседский мальчишка. Первая была от Японца. Он звал ее на торжественный вечер прощания с полком перед отправкой на фронт, который должен был состояться в помещении консерватории на Новосельской улице. Вторая была от доктора Петровского. И это показалось ей чрезвычайно важно.
«Таня, я вспомнил одно обстоятельство, и сразу решился написать вам. Уже не помню, к чему зашел разговор, но второй молодой контрабандист, спутник Седого, тогда говорил о том, что родом он из Аккермана – это небольшой городок в Бессарабии на берегу Днестровского лимана, и что он собирается заработать в Одессе, вернуться туда и заняться рыбачьим промыслом. Может, он до сих пор там. Рад буду, если вам пригодится это обстоятельство. Удачи в ваших поисках! Доктор Петровский».
Глава 11
Последний парад короля. Прощальный банкет в консерватории. «Одессы без тебя нет...»
Раскаленный июль набросил на Одессу лавину солнечного жара, от которого плавился асфальт. Город задыхался от жары. Не приносила облегчения и ночная прохлада – зной держался всю ночь, и в распахнутые окна жилых домов вливалась южная духота. Тело мгновенно покрывалось липким обильным потом, и казалось, что во время сна жители плавают в раскаленной подливке.
Море тоже было горячим – вода казалась подогретой на спиртовке. Пляжи были забиты. В попытках спастись от жары люди бежали на пляж, но и там их накрывали волны раскаленного зноя. Не было места в огромном и жарком городе, где можно было спрятаться от удушающего июля. И казалось странным, что вместо того, чтобы просто лечь, замереть в волнах этого жара, где-то под городом продолжают греметь близкие залпы самой настоящей войны.
Развернув сложенную записку Японца, Таня с удивлением всмотрелась в знакомый почерк, не веря своим глазам. Сколько же времени прошло! Казалось, Мишка начал собирать свой полк только вчера. Словно только вчера город был взбудоражен такой необычной вестью о том, что одесские уголовники перешли на сторону красных и собирают свой самый настоящий полк. Словно только вчера главную новость Одессы комментировали со всех сторон и фраера с Молдаванки, и биндюжники с Сахалинчика, и деляги с Привоза, и портовые марвихеры, и важные птицы заезжего полета с Дерибасовской, и фальшивые иностранные гости – словом, все те, кто издавна составлял знаменитый одесский криминальный мир.
Поглазеть на Японца в военной форме пришли со всего города. И вот пожалуйста – всё оказалось самым серьезным. Не успел Мишка сформировать свой знаменитый бандитский полк, как его уже отправляют на фронт.
Вчитываясь в который раз в записку, Таня не верила своим глазам. Как быстро прошло время! А может, это только для нее оно пролетело так быстро? Сколько же времени провела она в этом тягучем полусне, где стирались дни, месяцы, часы, минуты, и не было ничего, кроме ее собственных трагедий? Сколько же длилось это выматывающее жизнь, ее жизнь, состояние полусна, в котором Таня позабыла, что май сменился июнем, а на смену июню пришел раскаленный, душный июль, накрывший облаком нестерпимого жара весь город и не тронувший только ее душу?..
Это ж надо было настолько погрузиться в себя, чтобы не замечать смены дней, месяцев, погоды, политических событий, городских новостей и всего того, что составляет обыкновенную человеческую жизнь! И вот удар, словно обухом по голове, – Японец уезжает на фронт вместе со своим полком, значит, не будет больше прошлого, знаменитого криминального мира. Со всем этим покончено. Король Молдаванки останется лишь красивой легендой.
Несмотря на то что умом Таня понимала всю пагубность своего существования в воровском мире, душа ее не хотела мириться с этим, и она испытывала смутную грусть. Так всегда бывает, когда в прошлом остается какая-то очень важная часть жизни, и ты понимаешь, что, как ни старайся, ты больше никогда не сможешь ее повторить.
Долгие годы разочарований, успехов, страхов, опасностей в воровском мире навсегда оставались в прошлом, за ее плечами, и, вспоминая об этом, Таня действительно испытывала тоску. Было прожито очень многое. И все эти годы Мишка Япончик оставался ее другом, помогал в сложные минуты жизни и всегда был рядом, когда требовалось протянуть руку и защитить. Таня находилась под обаянием этой уникальной сильной личности – ей нравилась его человечность, сила, смекалка, изворотливость, хитрость, находчивость в трудные минуты и даже откровенный расчет. Она знала, что Японец никогда не пускал свои дела на самотек, всегда просчитывал каждый поступок. Так зачем же, для чего он отправлялся на фронт?
Как ни старалась, Таня не могла представить Японца на настоящей войне – без замашек утонченного, породистого фраера с вечной хитринкой в глазах, без присущего ему щегольства. Где бы ни был, Мишка всегда отличался от всех остальных. Даже тогда, в самом начале своей криминальной карьеры, он ничем не напоминал обычных воров, что и позволило ему взять лидерство над ними. И теперь он точно так же отличался от красных, и это нельзя было не заметить. Так почему же он делал все, чтобы стать таким, как они?
Таня не могла понять этого, как ни пыталась. И ей всё думалось, что мало кто на свете понимает эти противоречия сложной личности Японца. Может, и он сам не понимает.
Она вспоминала их первую встречу, то чувство подавленности и отчаяния, с которыми она шла в кафе «Фанкони», давая себе отчет, что возврата к прошлой жизни не будет уже никогда. Но Японец оказался совсем не таким каким она себе представляла. И Таню даже увлекло невероятное путешествие в дебри криминального мира, который теперь навсегда оставался в прошлом, как самая красивая и самая печальная из всех одесских легенд.
Таня задумалась о том, что знает о войне. Даже те, кто ничего не смыслит в политике, понимали, что обстановка в Одессе – очень тяжелая. Власть большевиков висела буквально на волоске. Только путем очень жестких мер по законам военного времени им удавалось сохранять контроль над городом, силой подавляя любые вспышки недовольства, теракты и диверсии. Люди Японца были острием того оружия, которое большевики выковали. Именно Мишка своей железной рукой сдерживал обстановку в Одессе – ему до сих пор подчинялись все воры и бандиты. Он подавлял вспышки восстаний и попытки еврейских погромов. И Таня не могла не задуматься о том, что будет, когда Японец уйдет.
Зачем большевики отправляют его на фронт за пределы Одессы, отпуская на самотек обстановку в городе? Это было очень сложно для понимания. Ведь недовольство жителей города вырастет, а большевики не смогут контролировать их так, как это делал Японец – у них нет ни авторитета, ни прав.
А поводы для недовольства одесситов были самые серьезные. Голод и нехватка медикаментов, полный спад экономики и производства, отсутствие зарплаты и рабочих мест, эпидемии болезней, о которых в прежние времена никогда и не слышали, холод в полуразрушенных домах... Даже электричеством Одеса не смогла себя обеспечить полностью. Свет горит максимум час в сутки, даже трамваи не ходят. По ночам жители города сидят в домах в темноте и впотьмах ходят по улицам, дрожа от постоянных выстрелов, которые раздаются во всех районах, потому что большевики пытаются удержать власть и буквально со всеми ведут войну...
До одесситов доходила лишь редкая информация – редко из газет, а чаще от соседей или от стоящих в очередях и надежных.
С самого прихода к власти большевики постоянными реквизициями скота и продуктов восстановили против себя крестьян. Те воспринимали это как самые настоящие грабежи – ведь большевики забирали всё не только у зажиточных фермеров, но и у беднейших крестьян, в убогих дворах которых оставались лишь 2—3 курицы или же одна тощая корова.
Были организованы так называемые продовольственные отряды, которые направлялись в село, чтобы насильно отбирать у крестьян живность, продукты и урожай. Под угрозой голодной смерти селяне хватались за дубины и вилы и физически уничтожали такие продовольственные отряды, в буквальном смысле слова защищая жизнь своих семей.
Постепенно село стало зоной постоянной войны – ни в одном из них большевики не могли чувствовать себя спокойно. Но и крестьяне не могли спокойно жить, если в село входили большевики. Для того, чтобы выдержать эту изматывающую войну, требовались силы. Сил, в смысле людей, у большевиков не было. Они добивались перевеса в свою пользу путем откровенного военного террора, расстреливая крестьян за одну курицу или мешок пшеницы.
На этом фоне процветали постоянно появляющиеся военные отряды, поднявшиеся против большевиков. В Одесской области восстали немецкие колонисты, появлялись отряды атаманов Заболотного, Казакова, Живодера. Весомую силу набрали отряды крестьянского атамана Махно, под знамена которого вступило очень много крестьян.
С севера на Одессу наступали мощные петлюровские части. Их наступление было таким удачным, что петлюровцы дошли до Вапнярки и осели там. С востока на Одессу двигались белогвардейцы – части Добровольческой армии, в авангарде которой выступали казачьи полки. Они взяли Херсон, серьезно прорвав этим линию фронта и отбросив назад отряды большевиков. По дороге части красной большевистской пехоты попали в засаду и были уничтожены, что позволило белогвардейцам продвинуться вглубь на несколько километров.
Но самым опасным участком фронта считались все-таки подступы к Вапнярке, уже занятые Петлюрой. Оставив там часть, удерживающую форпост, Петлюра пошел дальше, намереваясь продвигаться к Одессе. Его отряды были хорошо обучены и вооружены. По дороге они усиливались восставшими крестьянами. В отличие от большевиков, Петлюра не отбирал у них продовольствие и пользовался у крестьян очень большой популярностью.
Поэтому части Красной армии, которые дислоцировались по ходу движения наступающих петлюровских частей, потерпели сокрушительное поражение и были разбиты наголову. Петлюра продвигался настолько удачно и быстро, что большевики заволновались уже в самой Одессе, не зная, смогут ли удержать город.
Именно тогда и было решено задействовать воинов Мишки Япончика. В середине июля 1919 года Совет обороны Одесского военного округа принял решение направить его полк на петлюровский фронт, в дополнение к 45-й Стрелковой дивизии Якира и коннице Котовского. Полк Японца должен был прибыть на станцию Рудница возле Тульчина, где находился штаб 45-й дивизии Якира и конницы Григория Котовского. С этого места планировалось сдерживать петлюровские войска, не допуская их продвижения к Одессе. Приказ был подписан 19 июля, и Японец незамедлительно должен был отправиться вместе со всеми своими людьми к месту назначения.
Но король Одессы не был бы королем, если б просто так, незаметно и тихо, без помпы отправился на фронт. Мишка Япончик решил устроить прощальный парад так, чтобы об этом еще долго рассказывали.
С самого утра 20 июля, в воскресенье, жители города занимали места на центральных улицах, зная, что именно по ним в полном парадном облачении пройдет полк Японца. Весть об этом люди Мишки разнесли по всему городу, и не было двора, куда не попало бы это известие.
Уже в 8 утра на Дерибасовской яблоку негде было упасть. Люди стояли плотной стеной – настоящие одесситы никак не могли пропустить такое зрелище. В отличие от всех остальных властей, входящих в город или выходящих из него, пестрое бандитское воинство Мишки Япончика вызывало неподдельный живой интерес – может быть, потому, что полк состоял исключительно из местных. И горожане с самого утра толпились на улицах, не обращая никакого внимания на привычную южную жару.
Вместе с Цилей Таня стояла в самом начале Дерибасовской. Ее зажали со всех сторон – с одной была Циля, в возбуждении вертящая головой направо и налево, с другой – толстый лысый мужик, от которого невыносимо разило пóтом. Таня с ужасом спрашивала себя, сколько еще сможет все это выдержать. Ида отказалась идти, оставшись с ребенком. Она прямо заявила, что с детьми в такой толпе делать нечего, и была абсолютно права.
