Текст книги "Слеза чемпионки"

Автор книги: Ирина Роднина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

Зайцев, как и все ребята, каждый год менял ботинки с коньками. Зайцев иногда раз в восемь месяцев менял, потому что у него очень быстро они ломались. Я же меняла ботинки раз в два года. Для меня новые ботинки – всегда трагедия. Я на три недели выпадала из спортивной жизни. Сразу резко портился характер, я капризничала, ничего не могла на тренировке делать. Со стороны – как корова на льду. Ноги все в синяках. Будто заново начинала кататься. Поэтому для меня без вариантов: нет коньков, значит, Олимпийские игры – гуд-бай! И когда он мне сказал про Смирнову – а надо учесть, что мы с ней были всегда в очень хороших отношениях, – пока я шла к катку, я уже вся вскипела. Я вошла в раздевалку, беру конек и говорю ей: «Я тебя сейчас прибью к стенке этим коньком». А у нас раздевалки были так устроены, что стена не сплошная, а с промежутком. На другой стороне, за перегородкой, раздевалка ребят. Тут же Лешка выскочил нас разнимать. Я повторила: «Я сейчас тебя пришпилю этим коньком!» Я еще и конек держала так, что точно могла ее к стеночке прибить.

Советские коньки, которые назывались «Экстра», считались экспериментальными, на самом же деле они были сделаны точно по образцу английских. Только в отличие от английских наши делались на каком-то военном заводе. Я уже входила в сборную, но еще никакой не чемпионкой не была, когда Жук мне эти коньки выбил. Обычно на лезвие конька наваривается три-четыре миллиметра закаленной стали, и после того, как ее стачивают, конек на выброс. Ему уже нет никакого применения. Коньки «Экстра» целиком были сделаны из сверхтвердой, какой-то специальной стали. Я на них откаталась два сезона, и они были в полном порядке. Но я уже получила конечки иностранные, английские. А мои передали кому-то, кто младше. У нас же и коньки, и ботинки, и костюмы передавались тем, кто шел за нами. То же самое часто делали и с музыкой, и с программами.

Наша «Экстра» была лучше, чем иностранная продукция. Наверное, потому что экспериментальная, а может, потому, что их делали там же, где ракеты. Может быть, производить такие коньки получалось слишком дорого, легче было закупать инвентарь за границей. Хотя и мастеров у нас было достаточно, и стали, вероятно, хватало. Я думаю, что мы совершенно зря не стали развивать это производство. Может быть, действительно оно дорогое, потому что не массовый товар, только для сборной страны.

Когда я ушла к Тарасовой, мне коньки точил Плинер, и делал это не хуже, чем Жук. Нет, сначала Валя Земнухов, а потом Эдик. Валя Земнухов, между прочим, до сих пор работает в саду «Эрмитаж». Валя точил, не могу сказать, что плохо, но мне не всегда подходило.

Эдик – очень странный человек, большой и непризнанный тренер. Эдик относился к точильному делу серьезно. Когда мы попытались с ним расплатиться, он на нас обиделся: «Я за это денег не беру». Мы всегда старались ему что-то из-за границы привезти, особенно связанное с фигурным катанием. Все из того поколения точно так же, как Жук, были коллекционерами. Значки, нашивки, открытки, буквально любой предмет, связанный с фигурным катанием. Мы от него этим заразились. У меня значков туча накопилась, теперь не знаю, куда их деть. Те же нашивки, фотографии, причем не просто наши фотографии, а открытки. У меня, несмотря на несколько переездов, еще что-то осталось. Часть коллекции хранилась у родителей, часть у Зайцева, часть я сама раздарила своим спортсменам. Все равно куча всего осталась.

Лезвия я получила английские, но ботинки оставила наши. Я только в советских каталась. Жук нам сделал колодки; очень удачно, что протезная фабрика находилась рядом с ЦСКА. А фабрика, которая выпускала спортивный инвентарь, имела собственную лабораторию. В этой лаборатории по снятым колодкам нам шили ботинки. Я не знаю, как эта профессия у обувщиков называется, наверное закройщик. Был потрясающий человек, пожилой, с благородной сединой. Он Протопопову всегда шил ботинки. А потом и мне. Он знал секрет, как надо шить. За полгода он отбирал хорошую кожу и по колодкам ее натягивал. Каждый раз, перед тем как шить, он измерял, что в стопе поменялось, ноги же у нас деформировались. В первых ботинках мы себе попортили ступни. Он выделял на стопе каждую шишечку. Я у иностранцев увидела на ботинках разрез, и мы первыми его у себя сделали. Когда приседаешь, ботинок «складывается», гармошечка такая образуется. Для меня обычные ботинки были слишком высокими. Он мне специально сделал ботинки на четырех крючках, хотя у всех пять. У меня ноги болели, и он на моих ботинках язык поднял намного выше, он прямо торчал из ботинка. Потом подрезали пятку – раз надорванный ахилл, значит должна быть короче пятка у ботинка, чтобы не сильно на ахилл давить. За счет этой хитрости наибольшее усилие приходилось на переднюю часть стопы.

Я не катаюсь уже тридцать лет, а у меня на икре до сих пор остался след, где ботинок заканчивался. Прошло тридцать лет! Убрать этот след невозможно. Выглядит как шрам от удара, на самом деле это место, битое коньками – или коньками партнеров, или собственными. Приметы спорта. Выглядит еще и как продавленная кость. А на самом деле, когда ударяешь, происходит воспаление надкостницы, и на этом месте вырастает новая костная ткань, возникают бугры.

Сейчас уже другой инвентарь. Но через руки этого мастера из лаборатории фабрики прошла вся сборная Советского Союза. А как звали его, не помню. Даже после отъезда Протопоповых он еще долго держал у себя лекала от их ботинок и колодки.

Шнурки к ботинкам тоже полагались особенные. Казалось бы, что в шнурках особенного? Но это целая проблема – шнурки! Во-первых, длинные у нас в стране не выпускали, и приходилось два-три шнурка связывать вместе. Во-вторых, шнурки были хлопчатобумажные, которые после трех-четырех дней рвались, перетираясь о крючки. Первый большой подарок от Жука я получила, когда еще каталась одна. Он приехал с каких-то соревнований и вручил мне беленькие шнурочки, где нейлон пополам с хлопком.

Шнурки у меня были одни. Я их стирала, потому что они быстро пачкались. Я их подшивала. Сейчас такое представить себе невозможно! А потом шнурки куда-то пропали. Но я заметила, как поступают хоккеисты: они стропами от парашюта ботинки завязывают. Я у них попросила стропы. Но ими можно было шнуровать ботинки только в перчатках. И так места на ладони после того, как мы затягиваем шнурки, были потертые. Единственный недостаток строп – узел на них легко развязывался. Поэтому всегда делали вверху несколько узлов. И нужно было бантик засунуть под шнуровку, тогда он не так быстро развязывался.

Костюмы для льда

Славу Зайцева я хорошо знала еще с той поры, как каталась с Улановым. Он сделал Ире Моисеевой и Андрею Миненкову замечательные костюмы, и я ему сказала: «Как тебе не стыдно, мы с тобой столько лет знакомы, а ты мне ни разу костюмов не делал». Он внимательно посмотрел на меня, вздохнул и ответил: «Ира, где моей буйной фантазии разгуляться на твоем теле?» Тела точно не хватало для его фантазий. Со мной такому художнику действительно сложно.

В Москве существовало ателье спортивной одежды, где с нами работали несколько модельеров-конструкторов. Вероятно, одеть нас во что-то стоящее для них было огромной проблемой, в стране же ничего не было, никаких материалов. Завезли ткань нескольких цветов – вся сборная одевается в эти цвета. Советский человек находил выход из любого положения. Мы брали белую ткань, и в мастерских Большого театра нам ее красили в те цвета, что нужны были нам для задуманных костюмов. А так как краски использовались тоже советские, то после выступлений, когда вся потная стягиваешь платье, краска остается у тебя на теле. Причем если с ткани она сходила достаточно легко, то вот с тела ее смыть было не очень-то просто.

Тем не менее в ателье работали хорошо. Одевали в нем всю сборную страны по фигурному катанию и гимнастике. Там работал коллектив, который знал нас много лет и относился к нашим капризам с пониманием. Мы бегали в ателье между тренировками. Не могу сказать, что я сильно капризничала, но помню один случай после того, как мы ушли от Жука. Первое наше выступление с Тарасовой – новым тренером. На московском турнире мы показывали только короткую программу. Музыку к ней нам специально записал оркестр радио и телевидения, мы пошли на такой эксперимент. В тот год произошло много непривычных для нас событий. Естественно, костюм решили изменить, даже прическу я тогда поменяла. Я сделала себе что-то вроде «химии», и, несмотря на стрижку, у меня получилась кудрявая голова. Все это происходило в последний момент. Татьяна все время на сборах: то в Челябинске, то в Томске, то еще где-нибудь. Время для примерок трудно найти.

Платье мне сшили уникальное: вышивку сделали серебряной нитью, в мастерских Большого театра покрасили ткань для юбки. Когда я прибежала в мастерскую, платье было почти готово. Юбку я впервые решила сделать шифоновую. Прежде у меня всегда были жесткие юбки. Жук не разрешал делать другие. Но я же теперь от Жука была свободна, вот мне и хотелось поэкспериментировать. Принесла в ателье несколько метров ткани, чтобы юбка получилась «солнцем». Они всё сложили, всё измерили, нам же не по талии юбки шьют, а чуть пониже. Но когда мастерица стала ее вырезать, я ей говорю: «Ой, это же косая, она же растянется». Если скроено по косой, ткань растягивается на бедрах. Она отвечает: «Зря ты, Ира, волнуешься». В общем, сделали они по-своему. Я стою, они эту юбку с одной стороны прикололи, а другой конец я на вытянутой руке держу. Тут только они и увидели, что напортачили. Я стою и понимаю, что все – конец юбке, новую ткань я не успею покрасить. И в чем мне кататься? У меня потекли слезы из глаз. Не ругаюсь, ничего даже не говорю. Но эти женщины так занервничали, они первый раз меня в таком состоянии увидели. И хором начали меня уговаривать: «Сейчас мы всё сделаем, сейчас мы всё исправим». Действительно, всё исправили, всё переделали. Но я навсегда запомнила, как стояла в ужасе, как представила, что не в чем мне выходить на лед – вот оно, несчастье! Новая программа, новая музыка, новый тренер, а кататься не в чем! Надо выходить в старом платье, которое совершенно не подходит к новой программе. Вот почему у меня речь отнялась и слов не находилось. Просто текли слезы.

Надо отметить, что на примерке непросто выстоять. Ведь ты уже откатался несколько часов на тренировке, и после этого стоять неподвижно еще час – нелегкий труд. Естественно, возникали капризы, мы же живые люди. Теперь спустя много лет я могу сказать, что очень благодарна тем женщинам, которые нас обшивали. Благодарна за то, что они каждый раз старались придумать что-то новое, сделать наш наряд по-другому, и это при скудности выбора. Со временем мы стали возить материалы из-за границы – ткани и вышивку.

Тарасова в отличие от Жука обожала все сопутствующие фигурному катанию аксессуары. Костюму она придавала огромное значение – что, конечно, правильно, костюм несет определенную функцию. Спортсмен себя увереннее чувствует, зная, что хорошо, модно одет. Когда Жук нас первый раз выпустил, и мама перед соревнованиями постирала мое единственное тренировочное платьице, я очень переживала: «Станислав Алексеевич, как же так, ну как я в таком костюме выйду?» Жук: «Деточка, если люди запоминают платье, в котором ты вышла на лед, значит, они не помнят, как ты каталась». Это была его идеология. Он понимал, что от костюма никуда не деться, но считал, что он не должен притягивать к себе внимание, катание – вот что самое главное. Жук был фанатиком исключительно спортивного катания.

Небольшое отступление не об одежде, а о музыке. Дело в том, что ее тоже приходилось кроить и перекраивать. Как мы ее собирали? На Пятницкой находилась студия радиовещания на заграницу. Там работал самый знаменитый музыкальный редактор страны Костя Португалов. Я, придя к Жуку, впервые увидела, как Португалов кромсает музыку. У него были большие ножницы. Прозвучала ненужная нотка: пи-пи-пи. Хлоп, он ее на пленке отрезает.

Работал с нами сын Татьяны Александровны Сац, Толя Агамиров. Благодаря Агамирову Жук и мы вместе с ним оказались допущены радиокомитетом до музыкального Госфонда. Пластинки пластинками, но нередко мы не могли, прослушав сотни пластинок, сделать выбор. Именно Агамиров нам с Зайцевым сложил музыку из «Неуловимых мстителей». Однажды мы взяли музыку из фильма «Первая перчатка», там паровоз набирает скорость и дальше – «Милый друг, наконец-то мы вместе…» И так же заканчивается паровозом: «Ту-у-у…», поезд уехал. Но как нам программу заканчивать? Ту-у-у… поезд уехал? Никак, ничего не склеивалось. Тогда Агамиров нашел музыку (а это был гимн СССР), записанную тем же оркестром сразу после войны. Последние аккорды он подклеил из гимна. Так получился заключительный пассаж.

Нам предложили музыку из фильма «Время, вперед!». Надо было как-то переложить ее для катания, но как эту музыку резать? В парном катании намного тяжелее подобрать музыку, в отличие от танцев или одиночников. Вот мы набрали скорость, прыжок, приземлились, а что дальше делать? Ручками крутить, топотушки бить – невозможно. Особенно для меня с Зайцевым, ведь для нас важнейшим делом было сохранение скорости. Почему Жук обычно принимался за нашу программу, когда мы входили в форму? Мы сначала тренировали связки, элементы, а потом уже из имеющихся связок и готовых элементов рождалась новая программа.

В 1976 году сразу после окончания сезона Зайцеву сделали операцию – вырезали аппендикс, и мы очень долго набирали форму. Татьяна Анатольевна предлагает: «Вы только время теряете, когда вы еще элементы накатаете? Давайте делать программу». Мы пошли на этот эксперимент. Сделали программу. Но потом, когда стали ее накатывать и входить в форму, мы с ней не совпали – музыки оказалось слишком много. И больше мы никогда не повторяли такой вариант. Иначе получался ненужный труд.

У нас с Зайцевым всегда возникали сложности, если каток оказывался меньше размером, чем стандартный олимпийский. В стране катков было мало, и все только олимпийского стандарта. Международные соревнования можно проводить только на таких, с допустимой нормой – чуть меньше или больше. Но «больше» встречалось очень редко, по-моему, только в Женеве. И чаще нам приходилось выступать на катках, где размер немного меньше стандарта. Но когда это «немного» превращалось в существенную «недостачу» – беда.

Из чего костюмы шили? Тут отдельная леденящая душу история. Мужской костюм достаточно консервативен. Раньше это был фрак. Фрак для Лешки Уланова – это маленькая трагедия. Раньше же ткани были нетянущиеся. Тут существовала масса всяких придумок. Ребята катались в комбинезонах, а сверху надевался вроде бы фрак, типа «фигаро». Они, бедные, натирали плечи, поднимая партнерш или поддерживая их в тодесах. Они катались в рубашке с галстуком, молнии на брюках все время лопались. Постоянно у них из того места, где молния, высовывались куски белых рубашек.

У девчонок ситуация все же выглядела получше, там хотя бы можно было ткань кроить «по косой». Как только появились первые тянущиеся ткани, для ребят из них стали делать целиковые комбинезоны. Зайцев катался в таком комбинезоне в первые наши два-три года. У него фигура была красивая, и ему они здорово шли. Потом уже начали комбинировать брюки с рубашками, то, что принято сейчас. Раньше еще старались всячески украсить костюмы. Правда, я блестками и мишурой сильно не увлекалась. У нас все же стиль был иной. Мне шили платья из очень плотной ткани, но обычно с какой-нибудь аппликацией. Делать вышивку стеклярусом или бисером – это значит резать партнеру руки, когда он тебя ловит. Аппликация придает костюму красочность, но не опасна для работы. Однажды после программы «Время, вперед!» мы после финальной остановки резко встали. Нам тогда нижние части костюмов сделали из тянущейся ткани, но верх был из ткани обычной. И после такого финала у меня в руке остался рукав от его костюма, а у него – от моего. Мы друг у друга просто вырвали рукава.

Часть вторая

Олимпийский дух

Я принимала участие в трех олимпиадах, и все три выиграла. Но это не значит, что все они складывались по единому сценарию. Накапливались впечатления, опыт, знания, все шло по-разному. Но было и много общего, Олимпийские игры – соревнования совершенно особенные, их ни с чем сравнить невозможно. И главное, что объединяет эти самые важные в моей жизни турниры, – олимпийский дух. Попробую объяснить, что это такое.

Мои первые Игры в Саппоро в 1972 году были одним из самых тяжелых соревнований в моей жизни. Психологически я не очень была к ним готова, да и в качестве самого катания явно наблюдалось наше медленное сползание вниз. Короткую программу мы откатали с ошибкой. Но и в произвольной тоже натворили всякого. Я потом не раз убеждалась: на Олимпийских играх никогда нельзя идти на понижение класса, нельзя упрощать программу. Если идешь на повышение, это тебя в десять раз больше мобилизует, и ты выигрываешь. Я знаю много примеров, когда спортсмены стабильно катаются и считают так: мне бы только отстоять Олимпийские игры. Чемпионат мира можно с таким настроем выиграть, и чемпионат Европы, а Олимпийские игры – нет. На Олимпийских – дерзают.

Мы пошли явно на понижение, потому что Жук не хотел рисковать. Вместо двойного акселя мы прыгали двойной ритбергер. И в первой части программы мы в комбинации наших прыжков напортачили, нечетко они были выполнены. В середине программы у Леши руки и ноги обвисли. Мы катались не только очень тяжело, но еще и не совсем чисто. Но первое место отдали нам.

Сурайкин со Смирновой произвольную программу откатали явно лучше нас, правда, по набору элементов они нас не догнали. Если брать техническую часть программы, они нам сильно уступали. А в показательной части они выглядели выигрышнее. Настроение было поганое, но я для себя решила: да, я четыре года к этому шла. Через всё – через болячки, через проблемы с партнером, проблемы с тренером, через все преграды. Я заслужила на этих Олимпийских играх победу. Но еще раз признаюсь, по катанию мы не были в тот момент лучшими.

Но что в Саппоро оказалось для меня самым интересным? Я в первый раз попала в команду всей сборной Советского Союза: лыжники, конькобежцы, хоккеисты. Хотя ребята почти все свои, цээсковские, но я же никогда с ними на соревнованиях вместе не была, и на турнирах мы так не общались. Конькобежцы наши всех восхищали – Евгений Гришин, он тогда был со своим учеником Муратовым, тот завоевал бронзу. Лыжная эстафета с этапом Веденина – это что-то невероятное. Веденин начал свой завершающий этап, проигрывая норвежцу минуту! И на финише он обошел его на девять секунд! Как мы все его ждали, как встречали! Биатлонистов тогда с первой попытки сняли, потому что пошел снег, и гонку остановили. А так как у наших были первые номера, это была индивидуальная гонка, и Саша Тихонов шел в числе первых, он прошел почти всю трассу. На следующий день, на повторном старте, Тихонов уже не смог так выложиться.

Я впервые осознала, что нахожусь в большой команде. Как хоккеисты выиграли! Тарасов мудрил, пытался сохранить лидеров, таких как Фирсов, который был уже в возрасте. С ним играли двое молодых – Викулов и Полупанов. Уже после победы мужики так трогательно выводили на ужин Чернышева. Тренеры, конечно, уже выпили. Невозможно было смотреть, как здоровые мужики сами уже подвыпили, но очень нежно поддерживали тренера. Тарасова они боялись. И Тарасов был такой – не подойти.

Мы жили с девчонками-лыжницами, которые не ели, не пили, не спали, потому что у них буквально через день старты. Им только витамины кололи, чтобы как-то поддержать.

Девчонки-лыжницы – это особая песня. Если мы, фигуристки, такие – глаза подкрашены, волосы накручены, то эти, ну я не знаю, они другие, я к ним до сих пор сохранила нежное чувство. Все трудяги.

Олимпийские игры в те годы шли в течение недели. Мы держались друг за друга, мы следили за результатами друг друга, какие у кого очки, какие у кого места. И дико переживали друг за друга. Должна сказать, что мне это сильно скрасило собственное выступление и пребывание в фигуристском коллективе. Тогда я точно поняла, что мне не нравится выражение: «Главное не победа, а участие». Как раз главное – победить, и это здорово. Другое дело, что участвовать в Играх и побыть в таком коллективе все равно замечательно.

Мы, фигуристы, особенно группа Жука, всегда жили замкнутой общиной. А тут я в первый раз оказалась на соревнованиях с десятками друзей. И в общей команде маршировала на открытии Олимпиады. Закрытие проходило во Дворце спорта. Огонь тушили на огромном экране – это тогда еще было внове. В первых рядах сидели наши хоккеисты, а мы катались перед трибунами. Потом, когда уже шли со стадиона, Давыдов и Фирсов несли мою сумку с коньками. Был невероятный салют, и пока мы, задрав голову, смотрели на огни, Толя Фирсов потерял шапку. И таких трогательных воспоминаний масса.

Тогда были отдельно женские корпуса и отдельно мужские. Если в мужской мы еще могли приходить до определенного часа, то женский вообще был за оградой. Тогда американцы меня в первый раз поразили. Каждый день у них утро начиналось с церемонии поднятия флага. Традиционная площадь, где утром поднимают флаги от каждой страны-участницы, всегда есть в каждой деревне. Но к концу Олимпиады американцы сильно перебрали. И дружно стояли с руками на сердце, поднимая флаг… медицинского пункта. Мало того, поскольку им никак было не попасть на женскую территорию, там оградой служили двухметровые сугробы, – они прорыли туннель!

В Саппоро я в первый раз поехала на соревнования биатлонистов. С Сашей Тихоновым мы крепко подружились. Я успела и на соревнования лыжников, у нас же в парном катании два дня – и все готово. Я видела, как на трамплине выиграл поляк Фортуна. Действительно – фортуна. Ветром его подняло и понесло. Чудо, до смешного, и это на большом трамплине. На малом трамплине все японцы выиграли. Прошло уже столько лет, но до сих пор это очень яркие впечатления. Мы успели на коньки, смотрели, как бегал голландец Схенк. Я такого красавца в жизни не видела: громила с голубыми глазами.

Думаю, для всех нас Олимпиада была безумно увлекательным и интересным событием. Сначала и на нас смотрели с большим удивлением, ведь действительно мы выглядели как медведи. Мы же были в шубах: у мужчин коричневая цигейка, у девушек – белая. Но зато когда мы стояли уже в колоннах на площади перед деревней, готовясь идти через весь город Саппоро на открытие Игр на центральном стадионе, перед нами стояли американцы, по алфавиту – USA, потом USSR – они на нас поглядывали с откровенной завистью. Форма у американцев была стилизована под ковбоев: длинные пальто, но не кожаные, а из дерматина, и шляпы-стетсоны. У девчонок что-то вроде накидок. Мы в своих шубах на японском морозе замечательно себя чувствовали. А у американцев уши отмерзли. К тому же, пока они стояли, вроде все было нормально, но когда пошли, дерматин у них начал хрустеть, заглушая все на свете. Как они смотрели на наши шубы!

Олимпийская деревня находилась чуть-чуть в стороне от Саппоро, точнее, от центра города. Четыре станции подземки. Ты можешь ехать и по эстакаде, поезда на магнитных подушках, у тебя под ногами город с ресторанами и магазинами. Это и сейчас производит впечатление, а тогда выглядело просто фантастикой. Можно было с ума сойти. Когда я первый раз приехала в центр Саппоро, у меня уже закончились соревнования. Выйти на улицу было невозможно, так везде пахло то ли вяленой, то ли тухлой рыбой. Поэтому мы в основном гуляли на этих станциях.

Хоть я и тяжело выиграла те Олимпийские игры, зато мне казалось, что я красиво завершаю карьеру: и Олимпиаду выиграла, и массу впечатлений получила, а впереди оставался только один несчастный чемпионат мира. Должна сказать, что никакого расстройства или внутренней трагедии я не ощущала. Вероятно, я сама себя уже подготовила, что все, сейчас буду заканчивать, пойду учиться в аспирантуру. То есть у меня уже был и план действий. Трагедия по поводу того, что жизнь в большом спорте заканчивается, совершенно отсутствовала. Мне казалось, что я все в спорте уже сделала. Что еще можно? Сомнений в том, что откататься полагается еще на чемпионате мира, тоже не существовало. Тогда, в принципе, и соперников у нас не было. Ну, чуть-чуть еще надо потрудиться, поработать. Кто знал, что все будет иначе?

Я уже говорила, что у нас не командный вид спорта. Нет никакого общего духа команды, потому что внутри нее все спортсмены соперничают, а тренеры между собой чуть ли не враги. Но олимпийские состязания сильны и интересны именно тем, что на них и появляется понятие сборной команды страны, молодых людей, собранных вместе из совершенно разных видов спорта, объединенных одной целью.

На Олимпиаде в Лейк-Плэсиде в 1980 году нам предложили расселиться по отдельным домикам. Но все фигуристы от такого варианта отказались. Думаю, хоккеистов разместить в двух домиках просто никому в голову не приходило. Поэтому руководители команды и предлагали этот вариант представителям индивидуальных видов спорта, но, мне кажется, все совершенно сознательно переезжать отказались.

Как я уже писала, олимпийскую деревню разместили на территории и в зданиях новой тюрьмы. Окошко в нашей «камере» оказалось шириной сантиметров 15–20, а решетка уже была запаяна между стеклами. Окно наружу не открывалось. Мощно работали кондиционеры. Приходилось их все время занавешивать, потому что от их работы тут же заболевало горло. Здание выглядело следующим образом: оно двухэтажное, входишь внутрь, и по бокам в два этажа идут камеры. Ванные и туалеты в конце коридора. Общий холл на два этажа.

Девочки жили отдельно, ребята – отдельно. Нам выпало жить с канадками, немками и англичанками. Что такое женский коллектив? Девчонки ведь нервничают не меньше мужчин. А нервы в чем проявляются? Ночь наступает, а никто не спит, все идут душ принимать. Кто-то, правда, с магнитофоном мается, кто-то у телевизора страдает. И всё, что в любом уголке происходило, становилось достоянием всего дома. Любое движение слышно. Телевизор только внизу, один и общий. Если три человека какое-то кино смотрят, то поменять программу трудно.

А в Инсбруке в 76-м у нас было несколько квартир в обычных многоквартирных домах, и в одной из них действовал наш штаб. Там мы могли посмотреть родные телевизионные программы, поиграть в знакомые игры, посидеть поболтать. Что-то вроде комнат отдыха.

На Олимпиадах фигуристы и хоккеисты обычно соревнуются на одном катке. Но в Лейк-Плэсиде катков оказалось два: старая арена, еще 1932 года, у хоккеистов там прошла часть предварительных игр, и новая – где расположился тренировочный и основной каток. Буквально через улицу, совсем рядом оказался центр для конькобежцев. Трамплины стояли уже подальше, а лыжи, горные лыжи загнали в противоположный конец города. Бобслей и санные трассы были еще дальше.

Фетисов в Лейк-Плэсиде считался еще салагой. Зайцев дружил с Цыганковым, они почти ровесники. Мы еще общались с Борей Михайловым. Но Боря взрослее нас. Володя Петров входил в нашу компанию, а примыкали к ней Викулов и Харламов.

Перед открытием Игр нам представили заведующего отделом пропаганды ЦК КПСС Марата Грамова. Мы сидели и тихо смеялись. Грамов олицетворял собой совершенного чиновника. Человек в футляре. Если он правильно называл вид спорта и фамилию выступающего в нем спортсмена, то обязательно путал имя. Если имя и фамилия совпадали, то он путал вид спорта. Он говорил: «Вот наша Ирочка Роднина». Я тут же вылезала с подсказкой: «фигуристка». Мы ему все время, якобы тихо, подсказывали свое имя или вид спорта. Сергей Павлович не выдержал и кулаком мне погрозил. Выступал человек, а откуда он взялся? Чего он нам рассказывает? Мы приехали на Олимпиаду с четкой задачей выполнить свои планы. А тут совершенно посторонний и странный человек. Никто и подумать не мог, что на ближайшее десятилетие он станет в спорте фигурой номер один. Министром вместо Сергея Павловича.

В Лейк-Плэсиде Володя Винокур не отходил от Харламова. Володя состоял в так называемой группе поддержки. Туристов из СССР не наблюдалось. Приехала группа специалистов. «Поддержку» оказывал не только Винокур, но и Лева Лещенко. Они нас немножечко отхаживали. Концерты и встречи проходили в мужском корпусе.

Я попала на тот хоккейный матч, который наши – несомненно лучшие тогда в мире хоккеисты – проиграли студенческой сборной США со счетом 3:4. Нас, советских, собралось совсем ничего. Я сидела на ступеньках рядом с Винокуром и Лещенко. Наконец этот кошмар закончился, зал реально сходил с ума. Мы даже не могли ничего крикнуть: наши пять-шесть голосов никто бы не услышал. А зал просто бесновался. Ребята ушли в свой автобус, а мы пытались проскочить на ту стоянку, что была отведена для спортсменов. Идти всего ничего, все очень близко. Надо только чуть-чуть спуститься вниз. Меня так толкали и пинали, что я первый раз в жизни шла, прикрывая советский герб. Вроде бы я просто в красной куртке. Но когда у меня на спине читали: «си-си-си-пи», тут я слышала такое. Я выскочила на улицу, через всю эту толпу нам предстояло еще идти до автобусов. Но, слава богу, мимо ехал микроавтобус итальянской команды, и Карло Фасси втянул меня в салон. Иначе я по пути к автобусам могла и тумаков получить. Публика сошла с ума. А когда мы заскочили к ребятам вечером, там стояла гробовая тишина. Сидел в холле один Тихонов. У него был взгляд человека, который находится не в нашем мире. Он сидел и в тысячный раз просматривал видеозапись матча.