Текст книги "Слеза чемпионки"

Автор книги: Ирина Роднина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

Плановое катание. Я хочу завершить карьеру

Сезон семидесятого – семьдесят первого годов вышел безумно тяжелым. Прежде всего из-за эпопеи с прививкой от холеры и пропавшими тромбоцитами. Но и без всякой холеры у нас с Лешкой уже накопились и болячки, и разногласия, и непонимание. Весной семьдесят первого нам полагалось идти на доклад в отдел фигурного катания, чтобы там утвердить планы на следующий сезон. Мы сдавали такие бумажные «лопухи» и на них карандашиком рисовали графики нагрузок, писали количество прокатов, число элементов. Сами рисовали и сами всё писали. Чем сильно отличались от нынешних звезд.

Конечно, первым план писал Жук, а дальше мы сдавали ему свои произведения, которые он только корректировал. Можно назвать это совместной работой тренера и спортсмена. В этой общей деятельности и заключался так называемый установочный сбор. В комитете рассматривали наши планы, сравнивая их с теми, что мы представляли в предыдущем году. Изучали, что мы там поменяли. То есть мы конкретно сдавали некий экзамен, какие элементы мы хотим улучшить, какие новые выучить. Изучали наши графики: к какому дню должна быть готова программа, когда первый прокат и какое количество прокатов намечается до соревновательного старта.

Абсолютно плановое хозяйство, по неделям, по дням все расписывалось. Не по декадам или месяцам, по неделям! Нагрузки по количеству элементов, по количеству прыжков. Я думаю, уже давно такого нет. Поэтому мои дневники имеют, вероятно, колоссальную ценность. После Олимпийских игр 1976 года отдел фигурного катания переезжал из одной комнаты в другую, и я помню, как увидела лежащие на полу папки, а в них планы, которые сдавали Белоусова и Протопопов. Я взяла на память парочку их планов. Честно скажу, когда я подошла к самому тяжелому для себя периоду в спорте, то два последних сезона работала, во многом ориентируясь на планы подготовки Протопопова. Я же пришла к такому же возрасту, как когда-то у них, и, следовательно, нагрузки получались похожими.

То, что парное катание, причем не без нашего участия, ушло далеко от Протопоповых, меня не смущало. Используя его планы, мы свой технический уровень не теряли. Но систему нагрузок, принятых у Жука, человек к тридцати годам уже не может выдерживать. У Жука была одна система: загонять до могилы, а если к чемпионату Советского Союза очухаешься – значит, ты герой. Стас сам был физически очень крепким человеком, но его техника от «физики», вот он и шел, ведомый своей интуицией, и верил, что физически крепких людей можно вытащить на самый высокий уровень. Большинство травм происходило не из-за технически сложных элементов, а потому, что спортсмены физически были не готовы преодолевать такие нагрузки.

На каком-то обсуждении, когда мы втроем сидели, я сказала, я же честная девочка, что предупреждаю – это мой последний сезон. После Олимпийских игр я заканчиваю. Возникла долгая пауза, потом и Уланов, и Жук начали на меня хором кричать. Они к такому повороту были совершенно не готовы. Жук явно планировал работать с нами еще несколько лет, хотя я тогда не понимала – каким образом? Как я уже говорила, разногласий между нами накопилось довольно много. Все это я им высказала, как человек независимый. Более того, я считала, что я все сделала правильно, поставив их в известность как партнеров по работе. С грехом пополам на следующий день мы в комитете утвердили планы. Но я заметила, что каждый из них сделал поправки после моего заявления. А для меня оно не было чем-то исключительным. Я собиралась работать точно так же, как до него. Я себе и думать не позволяла, что катаюсь последний год, но четко понимала, вот он – мой рубеж: мои первые и последние Олимпийские игры.

Итак, весной семьдесят первого года мы сдавали свои планы до весны семьдесят второго. То есть включая Олимпиаду в японском городе Саппоро. У фигуристов сезон заканчивается в апреле. В мае установочные сборы, а с июля начинается подготовка к новому сезону. Июнь, как правило, мы отдыхаем или проводим сборы по общефизической подготовке.

После моего честного объявления Жук стал совсем по-другому к нам относиться. Я же жила как прежде, приходила и отрабатывала ровно столько, сколько он заказывал, плюс еще что-нибудь, если оставались силы. А силы у меня всегда были, уж не знаю почему. Чемпионат Союза мы проскочили без явных провалов, на чемпионате Европы вроде тоже все нормально. Со Смирновой – Сурайкиным мы уже вроде как разобрались, они не соперники, немцы еще были слабые. Какой-то конкуренции ни от канадцев, ни от американцев не возникло.

Я уже рассказывала, как в Саппоро Люда Смирнова забыла мне сказать, что мои коньки Жук забрал поточить. После такого стресса мы вышли днем на короткую программу. Очень жесткий был лед, поскольку фигурное катание ставилось в расписание между хоккеем. Поэтому Жук и взялся точить коньки. В короткой программе на прыжке двойной сальхов Лелик упал. Не передать, какой ужас я испытала! Первым в судейской бригаде сидел Писеев, за ним в ложе все наше руководство, все в боярских шапках, шубах, тогда нас одели в смешные шубы. Писеев ставит нам то ли 5,6, то ли 5,7. А остальные, иностранцы, поставили на десятую балла выше! И вижу, как у Павлова из рукава шубы вылезает кулак. И по мере того, как вырастает кулак, у Писеева с той же скоростью убирается голова в плечи. Но, честно говоря, катались мы неважно. Видно, вся эта нервная обстановка дала о себе знать.

Предолимпийские сборы: Хабаровск и Запорожье

1972 год мне больше всего запомнился даже не Олимпиадой, а сбором в Хабаровске накануне Игр.

Таня Тарасова, тогда молодой тренер, и ее лучший друг Юра Овчинников собрали вокруг себя шумную компанию. Отдельно гулял Сергей Четверухин, он всегда очень тихо и достойно себя вел. Я жила в одной комнате с молодой совсем девочкой, одиночницей Мариной Саная. Жук ее тоже тренировал. Так получалось, что я все время оставалась одна. Маринка почитала, и спать, все остальное время она тренировалась. Лешка активно бегал за Людой. Однажды раздается стук в дверь. Ко мне в номер никто не стучал. Я ушла от всех, поскольку погружена в сложную ситуацию. У меня напряжение с Улановым, и я явно не вписываюсь в веселую компанию Тани и Юры.

Стук повторяется, и в комнату влетает Вовка Ковалев. Я еще дверь не открыла, а он мне кричит: «Маленькая! – он меня маленькой называл. – Посмотри, какая у меня шуба!» Сейчас те ребята, которые попадают в олимпийскую сборную страны, от олимпийской формы не балдеют, ее можно купить в магазине. А тогда ничего нельзя было купить, не говоря уже о спортивной одежде. А тут шерстяные костюмы с гербом, шуба, шапка! Вовка просто с ума сошел, даже не мог тренироваться.

Ковалев считался учеником Писеева. Писеев до Спорткомитета работал тренером на стадионе Юных пионеров, и Вова начинал в его группе. Дальше он тоже всегда его курировал. Потом Ковалев перешел к Татьяне Александровне Толмачевой. Чайковская стала его тренером позже, после Саппоро. Но Толмачевой на Олимпиаде не было: вся наша команда – три пары, три одиночника – Овчинников, Ковалев и Четверухин, и одна одиночница – Марина Саная. Танцы тогда еще в программу не ввели. Они появились впервые в Инсбруке в семьдесят шестом. Из тренеров отправили Кудрявцева (он тренировал Смирнову – Сурайкина), Тарасову (у нее выступала третья пара), Жука, который выводил нас, Четверухина, Санаю и Овчинникова с Ковалевым. Тройка ребят в мужском одиночном катании оказалась благодаря Четверухину, который стал серебряным призером чемпионата мира.

Для нас, как и для Ковалева, тоже было целым событием получить форму. На чемпионаты мира нам никакой специальной формы не выдавали. Нам шили только костюмы, в которых мы выступали. А форму сборной мы впервые получили как раз в семьдесят втором году, когда ехали на Олимпийские игры. В шестьдесят восьмом мы за полцены могли купить тапочки Adidas, они тогда выпускались на настоящей каучуковой подошве. Такое щедрое подношение описать невозможно. Эти тапочки у меня хранились, кажется, до семьдесят пятого года. Поверить трудно, но именно так все и было.

Обстановка в сборной уже в 1971 году сложилась нелегкая. Мы жили на очередных сборах в Запорожье, жили, как сельди в банке, и, похоже, друг друга ненавидели.

Я и на соревнованиях, и на сборах держалась тихо и в стороне. Полагалось учиться, но чаще всего я себя плохо чувствовала – и спина болела, и кровь беспокоила. Овчинников, который всегда был готов погулять, объединился с Четверухиным против Ковалева – тот молодой, прет, к тому же абсолютно без тормозов. Смирнова с Сурайкиным держались все время в стороне и рядышком, к ним примкнул Уланов, Кудрявцев в то время очень дружил с Жуком. Осенние сборы конца семьдесят первого года – это было нечто особенное. На сборах был только один тренер в возрасте – Толмачева. У нас появился деятель из научной бригады. Как всегда, в выходные дни нам придумывали какое-то мероприятие: то ГРЭС смотреть, то на бахчу ехать. Этот из научной бригады прибегает: «Ира, ты поедешь на бахчу? Я, – говорит, – тебе сетку дам, набери полную сетку арбузов». Я не поленилась – набрала ему арбузов размером с яблоко. Меня такие просьбы бесили, как и все научные бригады. Они, может быть, и собирали какую-то важную информацию, но лично я от них никакой пользы никогда не видела.

Жук на каждую утреннюю тренировку приходил с таким запахом, что мухи дохли на лету. Один раз я не выдержала и явилась утром на каток с большим соленым огурцом. Он стал орать, что снимет с меня стипендию и выгонит из сборной. На что я, уже понимая свое место в фигурном катании, ему сказала: «С кем же вы поедете на Олимпийские игры?» Вопль и крик на льду стоял такой, что я пошла собирать вещи, чтобы уехать со сбора. Тогда вмешался Леня Перепелкин. Он впервые приехал в Запорожье начальником сбора. Перепелкин ходил за мной и уговаривал: «Ирочка, не делай этого». Мы жили в старой гостинице «Запорожье». В ней на первом этаже располагался ресторан. Каждый вечер мы с Леной Александровой смотрели, как наших тренеров оттуда выводят местные тетеньки, – а дамы в Запорожье дородные. Я тогда дружила и общалась в сборной только с Леной Александровой. Мы с ней вместе в шестьдесят седьмом году попали в сборную. Лена, чемпионка Советского Союза, была из Ленинграда, высокая блондинка, красивая, с полными губами, что не очень характерно для Питера.

Появилась тогда у Логинова, тренера Александровой, хореограф Лия Петровна Климова. Муж у нее был известный в Питере диссидент, артист Мариинки. Сама она – настоящая дама. И все наши тренеры-мужчины начали за ней ухаживать. Как пчелы на мед, они к ней слетались. Причем Кудрявцев никак не мог запомнить ее имя и все время говорил: «Лилия Петровна». Она не уставала повторять: «Я Лия Петровна». Климова поняла, что в сборной Советского Союза есть люди, с которыми можно иметь дело. Она быстро разобралась, что из всех наставников, конечно, Жук самый «богатый». У него в руках Четверухин, Роднина с Улановым и еще кто-то подкатывает. Она явно выбирала себе объект для дальнейшей работы. История получилась еще та. Она решила, что необходимо завоевать сердце мужчины, а там уже ему никуда не деться – придется вместе работать.

Сидим мы с Ленкой и слышим знакомое гаканье. Жили мы как раз над рестораном. Вдруг стук в дверь, входит Лия с початой бутылкой коньяка, садится прямо на кровать. Что есть в обычном советском номере? Две кровати и какой-то столик. Вот она и садится около этого столика. И у нас на глазах выпивает стакан, потом второй. Мы сидим, молчим. Мы уже привыкли, что пьют наши тренеры, но они мужчины, а тут женщина. Неожиданно она расплакалась. Мы к ней: «Лия Петровна, что случилось?» В общем, выяснилось, что она пришла к Станиславу Алексеевичу поговорить, наладить контакт, пришла с этой бутылкой коньяка. Стасик выпил и безо всяких разговоров сразу же полез на нее. И она под таким впечатлением и после такого «налаживания контактов» пришла к нам, девчонкам, и начала нам все это рассказывать.

Когда наши тренеры в сердцах спрашивали: «Почему вы к нам так относитесь?», что мы могли им ответить? Мы столько всего про них знали, как после этого их любить?

В общем, я мирно сосуществовала и с Четверухиным, и с Овчинниковым. Другое дело, что я их все время покрывала. В том числе и перед женами. Вот почему мне многое доверяли и посвящали в курс любых дел. Если что, Четверухин говорил: «Мы тут с Ирочкой Родниной». Я была неким гарантом, что рядом со мной ничего плохого не случится. Я была в курсе всех их похождений. И, может быть, они хорошо ко мне относились потому, что знали: я никогда никому ничего не расскажу и никогда не заложу. Прошло почти сорок лет, прежде чем я рискнула что-то рассказать.

Перенесусь из Запорожья снова в Хабаровск, на последний предолимпийский сбор. На улице было минус пятьдесят или шестьдесят, но я иногда ходила гулять. Телевизор в номере работал в рябушку, каждая тренировка с Леликом – это нервотрепка. Обстановка такая, что даже выходить на завтрак, обед и ужин не хотелось. Ни с тренером, ни с партнером у меня взаимоотношений не было. Они уже на все смотрели так, будто я действительно в семьдесят втором году выступать заканчиваю. Наверное, я думала, такое полагается в самый последний момент говорить. Но я считала, что с партнерами надо вести себя честно, вот я так себя и вела. То есть я свои планы не должна от них скрывать, наоборот, обязана их во все посвятить. Мне так казалось. Ну, в общем, дура я по жизни, по большому счету. Но уже, видно, такая родилась, не изменить. Как ею была, так до сих пор и остаюсь. Ну чуть-чуть, на капельку, может, жизнь пригладила.

Интересно, что вполне личные, как мне казалось, взаимоотношения между мной, Улановым, Смирновой и Сурайкиным вызывали нешуточное «государственное» беспокойство. В семьдесят втором году во время чемпионата мира вокруг меня ходил какой-то молодой человек, до смешного ясный такой карикатурный кагэбэшник из американского кино про советскую жизнь. Нацепил на пиджак значок «Огонька» и таскал с собой профессиональный фотоаппарат, явно не зная, как им пользоваться. Он все время пытался со мной поговорить, потому что у него были какие-то опасения за Сурайкина и за меня – как бы мы не убежали из команды. Правда, я это поняла не сразу. Вроде бы Смирнова с Улановым уже вместе, но мы двое вроде как неудовлетворенных. И вот этот «Огонек», мы его так звали, ходил за мной, все время разговаривал, заполнял мои перерывы, видимо, настроение мое узнавал.

Тут еще Уланов вокруг себя всех напрягал. Задания он получал от Жука только в присутствии начальника отдела Писеева. Вот как все было закручено. Помню, после одной из тренировок сижу, жду автобус. Рядом сидит Синилкина. Я ее спросила: «Анна Ильинична, что же вы всё с ними возитесь, вы что думаете, я железная? Я ведь тоже могу не выдержать». В этот же вечер вся команда поехала на встречу с местными. Тренировались только мы с Улановым. И как раз в этот вечер я упала. Когда очнулась, рядом со мной сидела Анна Ильинична и плакала. Она потом твердила: почему я не обратила внимания на твои слова? А скорее всего, у меня действительно наступил тот момент, когда нервы дошли уже до предела. А такое пограничное состояние нередко вызывает предчувствие. Надо сказать, что предчувствие меня никогда не обманывало.

Говорят, что у Синилкиной я была самой большой симпатией. Но, думаю, это преувеличение. Она любила всех. И поэтому когда открывали ей памятник, каждый имел право это сказать: и Тарасова, и Бестемьянова, и Моисеева. Другое дело, что я была у нее, вероятно, первой любимицей. Тут не было конкуренции, потому что, например, с Таней сложились у нее совершенно другие отношения, Наташа появилась в ее сердце позже нас, как внучка. А с нами она впервые выехала как президент, мы самые первые стали ее чемпионами, и она видела своими глазами, как нелегко это давалось. Самая большая похвала Анны Ильиничны для меня – когда я уже работала тренером, она сказала: «Я за Роднину ни одной бутылки водки, ни одной банки икры никогда никому не выставляла». То есть уговаривать судей или напрягать кого-то в международной федерации ей со мной не приходилось. Я никогда не доставляла ей никаких хлопот.

И тут появляется Зайцев

В общем, на чемпионате мира 1972 года я каталась с пробитой головой. А потом приехала в Москву и в основном дома отлеживалась. Мне сделали один укол магнезии. Более болезненного укола я в своей жизни не помню. Я отказалась их дальше принимать. Сказала, что просто отлежусь. Я стала немножечко отходить, в институт наведываться. А потом приехал Жук и сказал: слушай, мы тут такого парня нашли и привезли, давай приезжай на каток.

Он про меня не забыл. Он давно понял, что у пары Роднина – Уланов продолжения нет, понял еще до Игр, но все встало на свои места, когда Уланов женился. Мы, две его пары, часто друг с другом менялись: какие-то элементы я с Шеваловским делала. И он меня пробовал с Шеваловским, пробовал. Но я тут же отказалась с Женей кататься, подозревая о планах Жука. Я привыкла, что Уланов высокий, у него длинные руки. А Шеваловский – я запрыгнула на поддержку, и у меня впечатление, что ноги касаются льда. Для меня это был совершенно неинтересный вариант. Кстати, это нормально – меняться партнерами для исполнения несложных элементов.

Оказывается, пока я лежала с пробитой башкой дома, Жук поехал на кубок Советского Союза в город Барнаул. И там он увидел Зайцева. Хотя Зайцев тогда в Барнауле занял, по-моему, чуть ли не десятое место. А когда я пришла на каток, то была, конечно, поражена – действительно, Жук был прав, парень прыгает по высоте под бортик.

Я в свою травмированную голову и не брала, что Жук его для меня присматривал. Но отметила: худой, молодой. А Жук мне говорит: ну попробуй. Мы и попробовали.

Это был май семьдесят второго года.

Я уже отлежалась. Зайцев на три дня приехал в Москву. И к концу третьего дня Стас пригласил Анну Ильиничну Синилкину, Писеева, Анохина, заместителя председателя по федерации, Беляева – директора катка «Кристалл». То есть собрался весь цвет нашей федерации. Кого-то пригласили из ЦСКА, я уже не помню кого. Мы показывали, что за три дня натренировали. Для меня всегда был ориентир – Анна Ильинична. И помню, как она расцвела. Она за нас всегда дико переживала. Анна Ильинична никогда не смотрела соревнования. Все помнят, что у Чайковской была единственная шапка. Народ все время возмущался, что она головной убор столько лет не может поменять. Но Чайковская эту шапку надевала только на соревнования. Ей казалось, что шапка приносила удачу. Вот и у Анны Ильиничны тоже был такой талисман – серая норковая шапка. Когда мы катали программу, я всегда видела только эту серую шапку, а лица ее – никогда.

Мы с Зайцевым работали как сумасшедшие. Стас все же фантастически умел собираться. У него необыкновенное чутье было, причем чутье, я бы сказала, не совсем человеческое. Надеюсь, что я его не обижаю, но у него было чутье зверя перед землетрясением. И жизненная хватка у него была. А самое главное – он заражал всех своей работоспособностью.

В мае мы с Зайцевым уже попробовали кататься вместе, и возник вопрос о его переводе из Ленинграда в Москву. Зайцева призвали в армию. Он досдавал экзамены, и его перевели в московский институт. В Москве он жил в пансионате ЦСКА. А когда его в армию призвали, он жил в казарме. И Леша в казарме жил какое-то время. Она находилась на территории ЦСКА, там, где клуб. Это уже новая казарма, а старая, где жил Уланов, стояла там, где сейчас мерседесовский центр. Там были двухэтажный домик и старый клуб, который снесли.

Отношения с Зайцевым с самого начала складывались нелегко. Он был такой перепуганный. Он не шутил, это все пришло потом. И он сильно заикался. И сейчас, если волнуется, но тогда волновался, похоже, все время. Потом, ему было тяжело. Опыта такой работы, такой нагрузки он никогда не знал. Он уставал, все время ходил с опухшими губами, и глаза у него сходились буквально на кончике носа. Жук ему вообще не давал ничего говорить. А когда я у него о чем-то спрашивала, он начинал, волнуясь, мне объяснять: де-де-де… Я ему: все поняла, поехали. Должна заметить, что до перехода к Тарасовой Зайцев почти не разговаривал. И когда он у Тарасовой вдруг открыл рот и начал нам, в первую очередь мне, а потом ей, лапшу на уши вешать, как говорил Жук, я была буквально в шоке. Мы еще не были семьей. Мы перешли к Тарасовой осенью семьдесят четвертого, а поженились в семьдесят пятом году.

Через девять месяцев после того, как мы встали в пару, в семьдесят третьем году, мы сразу выиграли чемпионат мира. Но с Улановым мы тоже первый раз приехали на чемпионат мира и сразу его выиграли. Другой вопрос, что мы уже два года вместе катались.

Семьдесят третий год. Мы сделали короткую программу на музыку из «Моей прекрасной леди». С такой сильной подоплекой – мол, я тебя создал. А произвольная состояла из нарезки музыкальных фрагментов – собственно, в то время и правила были такими. Обычно у нас она состояла из пяти частей, а не из четырех, как у всех. Жук любил так: быстрая, медленная, быстрая, медленная, ритмическая, переходящая в финал. Все построено на русских народных мелодиях. Хореограф практически отсутствовал, потому что некогда было на хореографию отвлекаться, надо было элементы готовить. На чемпионате СССР семьдесят третьего года я невероятно устала, потому что Зайцев, когда вышел на лед, конечно, обалдел и не помнил, что должен делать. Мало того что я сама каталась, прыгала и скакала, я еще по ходу говорила, что ему полагается выполнять. Я думала, что помру, потому что говорить во время проката невозможно. Мало того что в прыжке не дышишь, в поддержке не дышишь, в тодесе не дышишь, так еще и говорить приходится в тот момент, когда хорошо бы продышаться. Поэтому родной чемпионат получился для меня тяжелым как никогда.

Но тогда интересный был чемпионат Советского Союза. Почему? Потому что появилось много новых пар. Мы с Зайцевым, Смирнова с Улановым, Сурайкин с Овчинниковой, а Ира Черняева каталась с Благовым. Еще год назад она была такая худенькая! На Олимпийские игры приехала тростиночкой, там присмотрела себе хоккеиста Анисина. Она вся такая была нежная: реснички накрасит, глаза большие. В перчаточках каталась. Вася Благов все время кричал: сними перчатки! Она ему в ответ: я не знаю, кого ты там трогаешь. Благов действительно мог не мыть руки, и неизвестно за кого и за что он хватался.

Все показали много новых элементов. Произошли кардинальные изменения в парном катании. В короткую программу ввели новые элементы, которые никогда до этого там не исполнялись. Да и не так много людей в мире их исполняли. И короткую стало интересно смотреть: что ни элемент – на грани риска. Еще вошел тодес назад внутрь, который я, как и все, никогда не исполняла. Мало того что я поменяла партнера, мне еще пришлось много новых элементов учить. А Зайцев не обладал еще такой силой и таким здоровьем, чтобы всю программу меня поднимать. Помочь партнеру тут ничем нельзя. Но поскольку все элементы тяжелые, программу интересно смотреть. Короткая программа получилась у нас совершенно забойная.

В Кёльне на чемпионате Европы мы получили за произвольное катание только «шестерки». Честно говоря, в тот момент мы даже не думали о сопернике. Перед нами стояла одна задача – выполнить свою программу, в которую столько напичкано. Конечно, сейчас более сложные программы, но мы делали элементов больше, чем нынешние чемпионы. Сейчас элементы уже другие по качеству исполнения, выросли они и по сложности, но по количеству все равно нас никто догнать так и не может.

Через много лет мне на пятидесятилетие компания CBS подарила запись моих выступлений. Я смотрела чемпионат Европы семьдесят третьего года в Кёльне, и мне самой казалось, что они ускорили прокрутку. Я никак не думала, что мы так быстро катались в недоступном для нынешнего поколения темпе. Мало того что быстро, еще и темп был большой.

Ведь быстроты можно добиться за счет широты движения, а темп – это частота движений. Шире мы стали кататься не сразу, но уже в первые два года, пока были у Жука, у нас резко выросла частота движений при большой скорости. Для меня это было более или менее естественно, но сначала очень тяжело приходилось Зайцеву.