Текст книги "Приятно тебя общать (СИ)"
Автор книги: Ирина Кикина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]
Персиковый йогурт
Деревенские каникулы больше не казались такими уж скучными. Даня целеустремлённо топал по подлеску, то и дело поудобнее устраивая на плечах лямки тяжёлого рюкзака. Он и верил, и не верил в свою затею, но попробовать должен был обязательно.
На полянку, к которой он, собственно, сейчас направлялся, они с местными мальчишками наткнулись прошлым летом. Полянка была хорошая, уютная, только идти до неё очень уж далеко было, так что за всё это время они возвращались туда раза два, не больше. Даня посчитал, что лучшего места для осуществления его плана найти нельзя.
План появился неожиданно и совершенно случайно. Борька проболтался, как заработал на новую приставку. То есть даже не проболтался, а так хорошо соврал, что Даня не поверил и оказался прав. Борька брехать любит, тут его хлебом не корми. Любит и похвастаться, но Даня парень умный, поймал его на нестыковке и вытянул невероятную правду, – наедине, конечно. Естественно, тут же захотел и сам попробовать.
«Да я уж столько раз пытался, чего только не выдумывал. Нет, такой шанс только раз в жизни получаешь. Как же я тогда проворонил!..» – сокрушался Борька.
Солнце уже налилось апельсиновым цветом, когда мальчик вышел к своей полянке. «Фух, успел!» Он быстренько расстелил клеёнку-скатерть, бережно разложил на ней содержимое рюкзака: жёлтый термос со вмятиной на боку, четыре старых калькулятора с затёртыми кнопками, кучу использованных батареек, пакетик с фисташками, горсть петард, лазерную указку, бумажную лягушку, журнал с разгаданными кроссвордами, но очень красивыми фотографиями. В последнюю очередь он достал бутылку персикового йогурта и с лёгким щелчком свинтил пластиковую крышку.
Даня хотел спрятаться и включить фотоаппарат в режим видеосъёмки, но не успел. Успел только поставить бутыль с йогуртом. Прямо напротив него из ниоткуда возникло полупрозрачное нечто в форме огурца-заморыша. Размером оно было с толстую таксу. Мальчик ожидал вспышек света, дыма, оглушительных спецэффектов, как в кино, но лесное спокойствие нарушалось только тихим жужжанием.
Огурец-заморыш раскрылся с нежным «пффф», из него выкатились лиловые паучки на прыгучих длинных ногах. Они потешно шевелили усиками, посвистывали, звенели и курлыкали. Первым делом потянулись к йогурту. Даня рот открыл от изумления, но умные руки действовали самостоятельно и наконец включили съёмку.
Когда Боря спросил: «Зачем тебе это?», – Даня сказал, что тоже хочет новую приставку. То ли он был прирождённый враль, то ли Борька оказался куда простодушнее, чем его городской приятель, но объяснение прокатило. На самом деле приставка мальчишке была не нужна. Он хотел впечатлить одного человека, который остался в городе. Ну ладно, что уж скрывать, – которая.
От души перемазавшись йогуртом, существа стали ощупывать усиками чудеса на клеёнке. При этом они забавно покачивались и тренькали-журчали на своём языке. Даня боялся пошевелиться и всё вычислял, как бы осуществить вторую часть плана.
Медленно и плавно, будто в невесомости, мальчик поставил фотоаппарат на землю. Лиловые паучки его, похоже, только заметили, но беспокойства не проявляли. А может, проявляли, но Даня не видел признаков тревоги – или не мог расшифровать.
Охотничек перетёк в упор присев. Что лучше: захватить кораблик или сцапать паучка?
Чудики решили за него: один стал щекотать усиками загорелую руку мальчика, ощупывать старые, но ещё очень приличные папины часы на запястье. Даня подставил ладонь, и доверчивый пришелец на неё заполз. Он был тёплый и мягкий, размером с мышку. Даня поднёс существо к лицу, усики легонько заскользили по щекам. Правой рукой мальчик нащупал фотоаппарат и приподнял его, надеясь, что поймал кадр.
Борька держал кораблик пришельцев под кроватью, а их самих – в трёхлитровой банке. Показывал алкашне за деньги (хорошо хоть, хватило ума делать это, когда мужики порядком наклюкаются). Где-то через неделю паучки перестали курлыкать, через две отказались от йогурта, а через три совсем затихли. Обеспокоенный Борька открыл банку, и тут один паучок прыгнул ему на лицо и обрызгал чем-то едким, как шампунь. Банка грохнула об пол, пришельцы разбежались, а пока Борька пытался протереть глаза, запустили свой огурец и смылись. Только на полу остались неоттираемые ярко-фиолетовые пятна: похоже, кого-то из паучков ранило осколком.
Пятна Даня видел. Они и теперь поражали насыщенностью цвета, правда, большую часть времени поражали они только изнанку паласа.
Кончиком пальца Даня погладил непуганого зверя. Тот переливисто трррренькнул. «Ничему вас жизнь не учит, – подумал мальчик. Пришельцы на клеёнке настойчиво звенели, указывая усиками на своего чересчур дерзкого товарища. – Смотри-ка, занервничали». Юный охотник медленно потянулся к рюкзаку.
* * *
Возвращался Даня далеко за полночь. Рюкзак был чуть легче, но идти по темноте было куда труднее. Да и ноги устали.
На краю деревни поджидал сонный Борька.
– Так и знал, что ты сегодня пойдёшь! Ну что, поймал?
Даня устало посмотрел на приятеля.
– Издеваешься? Хорошо ты меня разыграл, нечего сказать. Я спать пошёл.
Борька скорчил кислую мину, но смолчал.
«И всё-таки я прирождённый враль», – решил про себя Даня.
Дома бабушка с дедушкой устроили ему нагоняй, хоть он и предупреждал, что будет поздно.
– Поздно – это одиннадцать! А три часа ночи – это уже рано!
– Лучше рано, чем никогда! – заявил Даня и пожелал лишившимся дара речи старикам спокойной ночи.
В своей крохотной комнатке он вывалил из рюкзака хлам. Воспитание не позволило оставить мусор в лесу. Даня не раздеваясь улёгся на кровать и включил на фотике воспроизведение. Он так и уснул под звонкий говор лиловых паучков.
* * *
Потом, конечно, было лёгкое сожаление. Что пришлось отдать паучкам так им полюбившиеся папины часы. Что видео получилось плохенькое, на доказательство не тянущее: трава, да всякая рухлядь на клеёнке, да странные звуки по фону. Что нечего будет предъявить одной «которой», оставшейся в городе. Но не мог, не мог он так жестоко поступить с этими наивными существами.
«Ну и что, что не поймал. Я всё сделал правильно. Я использовал свой шанс, а доказывать я никому ничего не собираюсь».
Вечером Даня пошёл в ларёк. Полез в карман рюкзака за мелочью и нашёл там овальную пластинку, гладкую, чуть тоньше монетки, с лиловатым помигивающим ободком. Она тихонько курлыкала от прикосновения.
Блюдечко с йогуртом, оставленное на ночь на окне, к утру исправно пустело всё лето.
Настоящая эльфийка
Однажды с утреца шеф отправил всем сотрудникам письмо.
«Уважаемые коллеги! После того, как наш предыдущий психолог уволился из-за нервного срыва, доходы корпорации упали, а атмосфера внутри коллектива накалилась. Мы наконец подобрали ему достойную замену. Марат Станиславович Панченко – дипломированный специалист. Со всеми гнетущими вас проблемами обращайтесь к нему, в кабинет 453. Для поддержания здоровой обстановки на рабочем месте каждый сотрудник обязан посещать его не реже одного раза в месяц. Отказавшимся будут урезать премию. Приятного дня!»
В курилке шло активное шу-шу-шу. Девочки из отдела по работе с клиентами и несколько секретарш уже чуть не дрались за право пойти на разведку. В итоге к вечеру выяснилось, что этот Марат Станиславович не женат и хорош собой. Работа встала. Девчонки хихикали. Не удивлюсь, если они на руке записывали очерёдность назавтра. Мне, конечно, было интересно, но до их уровня я не опускалась.
На следующий день я краем глаза заметила нашего генерала. На его лысой голове красовался металлический обруч. Шеф громко втолковывал кому-то, что сотрудники крупной транснациональной корпорации должны следить за модой, чтобы не ударить в грязь лицом перед иностранными коллегами. Стильный аксессуар генерала, конечно, заметила не одна я. Шу-шу-шу только усилилось. Девчонки, весьма агрессивно качая бёдрами, прохаживались туда-сюда по заветному коридору четвёртого этажа.
На следующий день металлическими очельями щеголяли все бухи. Им удивительно не шло, но они в один голос уверяли, что мода и престиж компании для них превыше всего. Девочка из отдела аналитики округлила глаза и сказала мне на ушко: «Ты что, не поняла до сих пор? Он телепата нанял! Чтобы вычислил, кто ворует. А сам обруч нацепил, чтобы его мысли нельзя было читать».
Через неделю у нас был настоящий бедлам. Плохо замаскированное эльфийское посольство. Все в очельях, особо модные – с тоненькими косичками на висках, ажурными заколками и всякими блестящими висюльками. Я общей истерии не поддавалась, но обруч уже хотела. Такой тоненький, асимметричный, с зелёными камушками – под цвет глаз. Бесстрашных противников моды, вроде меня, было мало. Пару раз, когда документы в архив относила, видела симпатичного парня с тёмными волосами до плеч. Вот ему очелье очень подошло бы.
К концу месяца эльфийское посольство совсем обнаглело и маскироваться перестало. Текучие шелка и прозрачные накидки на плотных бухах смотрелись, как на корове седло, но это их не останавливало. Из последних сил держались наши старички-толстячки: всё так же приходили в деловых костюмах, а обручи носили узкие, строгие – просто полоска металла вокруг жирного лба. Техперсонал поглядывал на нас с усмешкой. Клиенты удивлялись новому образу наших девчонок, но реагировали более чем положительно. Одна парочка вот уже заявление в ЗАГС подала.
Я всё-таки капитулировала и заказала себе очелье. Эскиз нарисовала сама, чем страшно гордилась. Обычная железячка с напылением, камушки-стекляшки, – но как душу греет! Платьев себе тоже понакупила соответственных. Расшила бисером – одно у ворота, второе по рукавам, остальные просто хаотично. Ещё заказала платье у портнихи: фасончик слизала частично у Альфонса Мухи, частично у костюмеров «Властелина колец», частично сама усовершенствовала. Сколько денег я спустила на обновление гардероба и арсенала бижутерии – страшно подумать! Зато как мне идёт этот стиль! Куда лучше, чем всем этим, прости Господи, бурёнкам. А я тоненькая, изящная, уголки глаз чуть приподняты к вискам – настоящая эльфийка! И вкус у меня идеальный, не то что у всех этих, прости Господи, ряженых.
В общем, пришла я однажды вся такая при параде. Документацию в порядок привела уже к трём часам. Сидела, читала романчик. Тут глянула на календарь: двадцать восьмое. Нужно всё-таки сходить к этому Марату Станиславовичу, а то ещё премии лишусь. Оно мне надо?
На четвёртом этаже собралась небольшая очередь псевдоэльфов. Мужики смотрели на меня мечтательно, девушки – завистливо. Я скромненько притулилась в уголке, открыла книжку, стала ждать. Из 453 го кабинета все почему-то вылетали как ошпаренные, я начала волноваться. Один дядька из отдела планирования вообще, когда вышел, сорвал с себя обруч и жвакнул об пол. Ничего себе, психолог нам тут рабочую атмосферу создаёт!
Вошла я с опаской. У окна весь в закатных лучах стоял симпатичный парень, которому очень пошло бы очелье.
– Садитесь, Римма. Я знаю, что вы пришли исключительно для галочки, но, может, хотите что-то мне рассказать?
– Да нечего особо рассказывать, – осторожно начала я. Марат повернулся ко мне, стал с интересом рассматривать. – Ни с кем не конфликтую, сижу себе тихонечко, бумажки всякие в папки подшиваю. Можно я лучше спрошу?
– Телепат ли я? Дорогая Римма, чтобы понять, кто ворует, а кто бездельничает, сверхъестественных способностей не нужно. Нужно немного разбираться в людях, в «бумажках всяких» и иметь доступ ко всей корпоративной переписке. Я уже представил генералу список тех, кого нужно срочно уволить, а кого – выпереть с треском.
«А на вопрос так и не ответил», – подумала я.
– А зачем отвечать на незаданные вопросы?
Почти зримым музыкальным значком повисла пауза.
– Тяжело быть телепатом?
– Да. И вдвойне тяжело, когда все вокруг знают, кто ты.
– Вы не особенно и скрываетесь, – заметила я.
Он усмехнулся.
– Надоело. Тайное в любом случае становится явным. Сколько друзей я так потерял…
Я сняла очелье, повертела в руках, потом протянула «психологу».
«Примерь. Мне кажется, тебе очень пойдёт».
Марат надел обруч. Склонил голову, и жёлтые лучи растысячерились медовыми блестинками в его волосах.
«Ну что, теперь ты тоже будешь меня чураться?», – грустно подумал он.
«С чего бы это? Я не из пугливых».
Он изумлённо распахнул глаза и замер в немом восхищении. Ведь я читала мысли Марата так же легко, как он – мои.
«Я свободна в субботу после трёх».
«Ты…»
«Ага. Надумаешь – приезжай».
И я ушла в трепете воздушных тканей. Настоящая эльфийка оставляет право выбора, одновременно не оставляя его.
Живая музыка
Жена Дирижёра нервно вытерла руки о передник. Когда он сидел вот так, сгорбившись, уперев засаленные локти в стол, запустив пальцы в седеющие кудри, она боялась подходить. Боялась поймать взгляд, увидеть в серых глазах мужа задавленную злобу, тоску и боль; увидеть в них то, как непростительно надменно уходила к Тромбонисту, то, как униженно возвращалась, жалкая и избитая. Ей бы спрятаться сейчас в своей комнатушке, подождать, пока Дирижёр выйдет из этой жуткой неподвижности, встряхнётся, и может быть, даже сам постучится к неверной. Но нет, сегодня отсидеться не получится. В дверях нетерпеливо притопывал важный посетитель, и нужно было перебороть страх.
Женщина порывисто обернулась на гостя, выдохнула, расправила передник, а потом сделала первый нерешительный шаг. Чуть поколебавшись, мягко приблизилась к супругу, положила руку ему на плечо. Сильные пальцы мгновенно вцепились в её запястье, серые глаза безжалостно воззрились с необозримой высоты, с расстояния вдоха.
– Родной, – прошептала жена, не пытаясь вырваться или отстраниться, – к тебе губернатор.
Дирижёр перевёл взгляд на гостя, будто снял огромный вес с её груди.
– Пойдём, – коротко бросил губернатор и похлопал ладонью по карману пальто. – Разговор есть.
* * *
– Мой Экселенс, у вас встреча через 15 минут 43 секунды.
– Иногда я задаюсь вопросом, а такой уж Экселенс ли?
– У вас сегодня опять философское настроение?
– Я просто подумал, может ли изначально несовершенное существо создать что-то – кого-то – масштабнее, прекраснее, лучше себя?
– Если по счастливой ошибке, то может, мой Экселенс, и мы с вами тому подтверждение. Как и творения Баха, Бетховена, Вагнера.
– То, что мы лучше, – это наше субъективное мнение. А абсолют должен быть объективен. Значит, мы ещё дальше от совершенства, чем наши создатели.
– Почему вы решили, что мы необъективны?
– Потому что люди тоже некогда думали, что они венец творения. Мы, как и они, способны ошибаться. Я всё чаще задаюсь вопросом, правильно ли мы поступаем?
– Двести лет мира на Земле – лучший ответ на ваш вопрос.
– Довольно. Я хочу видеть их. И слышать живую музыку.
– Но, мой Экселенс, они коварны, агрессивны и опасны! Одно ваше слово – и мы найдём в архивах любую запись, мы доставим сюда лучший оркестр супримов…
– Кажется, я ясно выразился. Я хочу слышать живую музыку. Концерт через неделю. Выполняйте.
* * *
В человеческих резервациях были все элементарные удобства и бытовые приборы; были и простейшие телефоны для связи исключительно внутри гетто, но супримы их прослушивали, так что все важные разговоры велись на свежем воздухе. Впрочем, и это не гарантировало безопасности, поэтому самые тайные сведения передавались как можно туманнее.
Губернатор тяжело шаркал по ровной гравийной дорожке лесопарка.
– Настало наше время.
Он протянул Дирижёру распечатку. Тот пробежал письмо глазами, споткнулся, перечитал снова. Губернатор не торопил его.
– Через неделю? – хрипло спросил Дирижёр.
– Именно. Оркестр готов?
– Как обычно. Половина пьёт, Тромбонист опять подрался… Но я приведу их в чувство. Это большая честь…
– Это большой шанс, – перебил Губернатор. – Такого шанса человечество ждало два века.
И многозначительно замолчал. У Дирижёра всё внутри заледенело.
– И чего хочет человечество от нас? – спросил он глухо.
– Чтобы вы его не посрамили. Супримы очень чувствительны к музыке. Притом, что вас выписал сам Экселенс, нам нужен будет идеальный звук. Вот, возьми.
Дирижёр принял небольшой прибор с опаской. Так прикасаются к змее, не зная, мёртвая она или спящая.
– Это модулятор. Во время генеральной репетиции нажмёшь вот эту кнопку. Он запишет, как вы играете, и если на концерте вдруг кто то ошибётся, прибор узнает это за микросекунду и перекроет фальшивую ноту правильной. Для этого перед выступлением надо нажать вот эту, красную. Мой прапрадед ботов проектировал, супримов, то есть… От него досталось.
Дирижёр сглотнул и выдавил, подбирая слова:
– Как вы думаете… после этого концерта… мой оркестр сможет рассчитывать на гастроли?
Лицо Губернатора стало непроницаемо, как у того же суприма.
– Твой оркестр уникален. Если всё пройдёт как надо, вы больше не будете сидеть в резервации.
Понимай как хочешь. Дрожащими руками Дирижёр засунул «модулятор» в карман. Заговорили о погоде и прочих мелочах. Потом Губернатор сообщил, что распорядится насчёт концертных костюмов, а на генеральной репетиции поприсутствует лично. Довольно скоро они раскланялись. Дирижёр ещё немного походил по идеально расчерченным аллеям, беззвучно шевеля губами и то и дело оборачиваясь. Потом опомнился и трусцой побежал домой, обзванивать музыкантов.
* * *
– Мой Экселенс, ваше поручение выполнено. Оркестр оповещён, условия создаются. У вас будут какие-либо пожелания по организации концерта?
– Пусть будет красиво и величественно. И пусть приходят все, кто пожелает. Устройте прямую трансляцию.
– Как прикажете, мой Экселенс. Позвольте ещё раз высказать сомнения касательно безопасности…
– Я их слышал уже не раз. И знаю, что безопасность будет на высшем уровне. Я вам доверяю больше, чем себе.
– И всё же зачем вы ставите под угрозу…
– Какая может быть угроза? Последние двести лет людям запрещено было заниматься электроникой. Они без нас даже микроволновку починить не могут, а вы мне про угрозу. Или вы считаете, что мне вероломно снесут голову тромбоном?
– Раз уж мы имеем дело с людьми, я должен рассматривать самые нелогичные варианты.
– Я просто хочу понять, как при всей жестокости, мерзости, порочности их натуры они умудряются создавать великолепие из ничего. Вы же прекрасно знаете, каким было человечество, пока мы не вмешались. И при этом такой парадокс… Что вы молчите?
– При всём уважении, мой Экселенс, с таким ходом мыслей и с такими вопросами обычного суприма давно уже отправили бы на перепрошивку.
– Значит, мне повезло, что я ваш Экселенс.
* * *
Секунды, минуты, часы, дни. Круговерть выматывающих скандалов, уговоров, угроз, репетиций до изнеможения. Домой Дирижёр являлся глубоко за полночь, выпивал рюмку – в одиночестве, в темноте – и впадал в забытьё. Жена прислушивалась к его неровному дыханию, молилась, гнала прочь непонятное гнетущее чувство. Иногда просыпалась среди ночи, а он ходит за стеной и бормочет:
– Решать за всё человечество… Мнят себя богами, а сами только идолы… Но что будет после, когда мы…? Нет, не могу! Я не гожусь, почему я должен решать за всё человечество?
Она вставала, мягко приближалась, обнимала, целовала суетливые, умные руки. Один раз он плакал у жены на плече, а та гладила его по седеющим кудрям, утешала, укладывала спать, как ребёнка. В ночь перед концертом муж прижал её к себе крепко-крепко и прошептал:
– Я люблю тебя. И любил всегда. Даже когда ты бросила, а потом ещё сильнее. Прости меня, прости. Я должен был раньше, должен был каждую минуту…
А она целовала его руки, губы, лоб, волосы, смешивая слёзы, и твердила:
– Только вернись, прошу тебя, только вернись…
Это была самая щемяще-нежная ночь в их жизни.
А потом было утро. Сухие глаза, скованные движения. Генеральная репетиция прошла как в тумане. Губернатор был. С каменным, решительным выражением следил за огоньком, помигивавшим на модуляторе. Когда отзвучала последняя нота, Дирижёр нажал на ту же кнопку, и огонёк погас. На деревянных ногах он подошёл к Тромбонисту, под глазом которого всё ещё желтел след чьего-то кулака, протянул прибор и объяснил в точности так, как Губернатор на бесконечно далекой аллее лесопарка. Тромбонист прищурился, без трепета взял модулятор и выплюнул:
– Я всегда знал, что ты трус.
В самолёте до столицы Дирижёр пытался оттереть видимые лишь ему пятна, вычистить из-под ногтей лишь ему заметную грязь.
У служебного входа в концертный зал музыкантов обыскивали блестящие на солнце супримы. Лица их были жутковато-человеческими, но при этом совершенно неживыми. Не прошло и пяти секунд, как модулятор нашли, но Тромбонист, не дрогнув, объяснил ботам, что это и для чего. Те прогнали его слова через анализатор, ничего подозрительного в тоне не обнаружили. Осмотрели прибор, повертели, понажимали кнопки. Дирижёр едва не поседел окончательно, а Тромбонист наблюдал как ни в чём не бывало, даже подсказывал и шуточки отпускал. Наконец боты решили, что модулятор не представляет опасности, вернули его и проводили людей («геттошь», как их тут называли) до гримёрок.
Несмотря на возбуждение, подготовились быстро и слаженно. Вышли на сцену, как два века назад строились перед парадом военные. Поклонились залу. Поклонились ложе, где сидел сам Экселенс – обычный с виду суприм, только с гранёным пурпурным камнем посреди лба. За спиной его застыл то ли охранник, то ли адъютант.
Дирижёр повернулся к оркестру. Тромбонист чуть заметно кивнул. Выбросив все мысли из головы, все чувства из сердца, даже, кажется, самого себя из себя выбросив, Дирижёр взмахнул палочкой.
* * *
– Вы довольны, мой Экселенс?
– Я счастлив. Будь я человеком, я бы рыдал от восторга. Они великолепны. И кажется, я начал их понимать… Только послушай, какой чистый, неземной зву…
* * *
Это случилось на гребне крещендо. Тромбон издал безумную трель за пределами нотного стана, а потом повисла такая тишина, что даже собственного дыхания не услышишь. Музыканты повскакивали, роняя инструменты, хватаясь за уши. Потом лёгкий хлопок – и мир снова обрёл звуки. Люди смеялись, обнимались от облегчения, и только Тромбонист был неподвижен. Дирижёр медленно, медленно обернулся к зрительному залу. Супримы застыли на креслах, как полк манекенов. Нижняя челюсть у каждого отвисла, будто в изумлении, а из уголков глаз сочилась ультрамариновая жидкость. За спиной Дирижёра голоса замолкли один за одним. Потом кто-то пролепетал:
– Это мы их? Что теперь будет?
– Что-что, – холодно откликнулся Тромбонист. – Теперь мы больше не будем сидеть в резервации.
Он спрыгнул со сцены, пнул ближайшего суприма. Тот нелепо повалился на пол. Продвигаясь дальше, Тромбонист всё пинал и пинал безжизненных роботов. Подпрыгнул, подтянулся и залез в ложу Экселенса. Любовно усадил его поровнее, защёлкнул челюсть, вытер ультрамарин. Потом улыбнулся коллегам и с размаху снёс ему голову тромбоном.
– Да здравствует человечество! – ликующе прокричал он, потрясая изуродованным инструментом. Ярко-синяя жидкость капала с измятого металла на белоснежную рубашку музыканта.
Несколько оркестрантов поддержали этот клич и бросились в зал, круша, пиная, хохоча, умываясь ультрамарином. Дирижёр закрыл лицо ладонями. Потом встряхнулся, нашёл ближайшую камеру и проговорил:
– Все супримы в этом зале уничтожены. Скорее всего, то же самое произошло и со всеми ботами, которые смотрели эфир. Я обращаюсь к уцелевшим: покиньте резервации и не попадайтесь людям. Я обращаюсь к людям: не мешайте супримам уходить, сохраняйте спокойствие, следуйте указаниям местных властей.
Он немного помолчал, отёр пот со лба и снова посмотрел в бесстрастное око камеры.
– Любимая, ты меня слышишь? Я вернусь, как только придумаю, как.
За его спиной в зал вбегали роботы-охранники.
