Текст книги "Лик Сатаны"

Автор книги: Ирина Мельникова

Соавторы: Георгий Ланской
сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

– Внучки на обочине не валяются! – парировала Юля и покосилась на Сашу.

Видно, вспомнила, что они не одни. И уже с серьезным видом заявила:

– Ладно, будем считать, что прелюдия кончилась. Говори, зачем пожаловал?

Никита тут же подобрался. Дурашливый налет неуемного балагурства моментально испарился, уступая место уже привычной напористой деловитости.

– Дело есть. Я бы сказал, интимного плана.

– Машину не дам. Стоит тебе взять мою тачку, как с нею что-то случается. Если надумал куда-то ехать, бери такси. Могу даже денег одолжить, если ты на мели, – резко ответила Юля и, секунду помолчав, решительно добавила: – В твои делишки тоже не полезу. И расследовать с тобой ничего не буду.

Саша отметила, что с Быстровой мигом слетел ее лоск. Эта парочка слишком хорошо друг друга знала, чтобы понять: теперь шуточки кончились, и начался другой разговор. И если это не любовь, то некое родство душ, понять которое она была не в состоянии.

– Нет, тут другое! – негромко сказал Никита. – Но мне действительно нужно, чтобы ты со мной кое-куда съездила.

– Идите лесом, месье! – отрезала Юля. – Мы с тобой в последний раз съездили, едва на тот свет не попали. Валерка мне строго-настрого запретил с тобой якшаться, а я девушка честная. Слово дала, обязана держать!

– Юлька, ради бога! – неожиданно стушевался Никита. – Не злись! Вдруг Лада Юрьевна совсем меня забыла, а мне срочно нужно с ней пообщаться. Она хоть в добром здравии?

– Зачем тебе моя бабулька понадобилась?

Такого поворота Саша не ожидала. Первая жена деда – бабушка Быстровой? Ей хотелось вскочить, накричать на Шмелева, почему не предупредил? Почему не сказал, что хорошо знает, кто такая Лада Юрьевна? Но вовремя включила разум и поняла, что Никита поступил правильно. Ведь она и без того была в шоке, а приводить ее в чувство и объяснять детали – значило потерять время. Поэтому она лишь закусила губу и промолчала. Откинувшись на спинку кресла, Юля не спускала сердитого взгляда с Никиты. А он, словно спрашивая разрешения, посмотрел на Сашу.

Она неохотно кивнула, и Никита принялся быстро рассказывать историю погибших профессора Ковалевского и его жены, о налете на квартиру, об обретении Сашей фамильной реликвии и откровениях Соколова.

Юля слушала, сдвинув брови, барабанила пальцами по столешнице, не переспрашивала, не уточняла. Но кажется, перестала воспринимать Сашу как часть мебели. По крайней мере несколько раз бросила задумчивый и серьезный взгляд в ее сторону.

Когда Никита закончил, Юля некоторое время молчала, а затем решительно поднялась с кресла.

– Кажется, и впрямь интересная штука! – сказала она. – Хорошо, я съезжу с вами, тем более все равно собиралась навестить бабулю.

– Другое дело! – обрадовался Никита и хитро прищурился: – Признайся, Быстрова, ведь хочется, как раньше, тряхнуть стариной, влезть в самую гущу по уши?

Саша тоже встала. Как она могла забыть о прошлогоднем скандальном событии, связанном с падением военного самолета и бунтом в колонии, в котором как раз отметились Никита и Быстрова?[14]14
  Речь идет о событиях, описанных в романе «Ключи Пандоры».


[Закрыть] Кажется, там было много всего, в том числе и смертельного риска. Правда, эти события обошли ее стороной. В то время она находилась на курсах в Москве, а вернувшись, услышала только отголоски сенсации. Получается, эта парочка действительно плотно спаяна!

Юля шутливого тона не поддержала.

– Душой кривить не буду, скучаю! – сказала она с горечью. – Сколько я тяну эту муть? Года три? И с каждым месяцем все хуже и хуже. Я могу журнал на год вперед сделать и приходить раз в месяц за зарплатой. Или вообще не приходить, все равно на карточку капает. Но приходится сидеть, создавать видимость работы…

И махнула рукой:

– Ладно, зачем вам мои слезы? Поехали!

Она выключила компьютер, подхватила сумку и направилась к двери.

– А как же обещание не якшаться со мной? – ехидно поинтересовался Никита.

Юлия толкнула его в спину и нетерпеливо произнесла:

– Не буди лихо, пока тихо! Я – хозяйка своего слова. Слово дала, слово обратно взяла! Поехали, пока не передумала! Бабушкины амуры – святое дело! Я каждый раз дурею, когда узнаю что-то новенькое из ее богатой биографии!

Глава 17

Лада Юрьевна Быстрова оказалась статной элегантной дамой неопределенного возраста. Саша была настолько изумлена ее внешним видом, что смотрела во все глаза, недоумевая, как, почему женщина, мягко говоря, преклонных лет выглядела словно кинозвезда? Именно так изображают диснеевских старух – матерей принцев и принцесс, фей и добрых волшебниц.

Квартира была под стать хозяйке. Ничего старушечьего – ветхого и старомодного. Никаких лоскутных ковриков, мебели времен социализма, ламповых телевизоров и пыльных плафонов. Интерьер апартаментов, иначе не назовешь, был выполнен в классическом стиле, удивительно выдержанном, где каждая деталь находилась на своем месте. Даже пахло здесь дивно: кофе и какими-то цветами, которых в квартире было немерено и на подоконниках, и на красивых подставках, а рядом с диваном полыхал алыми цветами роскошный гибискус.

Навстречу гостям хозяйка вышла в длинном до пят шелковом кимоно с цветами сакуры на фоне синей Фудзиямы. Густые седые волосы были забраны вверх и уложены в замысловатую прическу, а ресницы и губы умело подкрашены, словно не внучку она ждала, а важную делегацию. Улыбалась хозяйка вполне благожелательно, только зубы были неестественно ровными и белыми, наверняка искусственными, что являлось небольшим, но единственным изъяном в ее облике. Но это Саша отметила мимоходом, невольно сравнив Ладу Юрьевну с бабушкой, и с огорчением поняла, что сравнение явно не в пользу ее бабули.

Никита по дороге вскользь упомянул, что несколько лет назад он едва не женился на Юлии только для того, чтобы заполучить такую бабушку в родственники. Быстрова-старшая, профессор социологии, была, по его словам, невероятно очаровательна, и даже природная склонность мухлевать при игре в покер ее ничуть не портила.

Имя Ладе Юрьевне удивительно не подходило, поскольку ничего исконно русского в ней не было. Напротив, разбавленная поколениями восточная кровь с годами стала доминировать, подчеркивая высокие скулы, черноту миндалевидных глаз и некую сухость, присущую женщинам Востока. Какая там Лада! С большим успехом ей подошло бы имя Фарида или Гюзель. Впрочем, внучка тоже на Юлию тянула слабо! Персидские глаза, пышные волосы и тонкая кость явно передавалась из поколения в поколение Быстровых, и Юля, с ее-то возможностями поддерживать себя в форме, лет этак в семьдесят наверняка будет выглядеть точь-в-точь как ее бабушка.

Лада Юрьевна еще с порога, узрев Юлю и Никиту, всплеснула изящными руками и воскликнула:

– О господи! Опять бегают вместе, как Лелек и Болек! Юля, что случилось?

– Ничего! Пришли тебя послушать, – ответила Юля. – Есть к тебе пара вопросов.

– Ты сейчас говоришь как Константин Аркадьевич, – усмехнулась Лада Юрьевна. – Помнишь его? Жил наверху, ходил в жилетке поверх тулупа и грозился вывести на чистую воду поганых империалистов. Так что ты хочешь узнать?

Саша откашлялась и решительно шагнула из-за спины Никиты.

– Здравствуйте, меня зовут Саша. Я – внучка Федора Ковалевского. Кажется, вы были знакомы?

Улыбка сползла с лица Быстровой-старшей. Она прищурилась, затем нашарила очки на тумбочке в прихожей, нацепила на нос и пристально посмотрела на Сашу.

– Не сомневаюсь! Очень похожа на деда! Яркая, красивая!

Юля в ответ на ее замечание поджала губы, а Никита, похоже, не обратил внимания, потому что пытался развязать шнурки на кроссовках. Они настолько пострадали в погоне за Соколовым, что не вписывались в стильное убранство квартиры. Впрочем, Саша тоже в него не вписывалась, поэтому вновь почувствовала себя неуютно, а слова Лады Юрьевны восприняла как дежурный комплимент. Правда, вскоре поняла, что Юлина бабушка зря слов не произносила. Но об этом она узнала чуть позже, а пока с удовольствием сбросила туфли и замерла рядом с Никитой, не зная, что предпринять дальше.

Лада Юрьевна вернула очки на место.

– Пройдите в гостиную, там и поговорим.

Юля уже устроилась в кресле возле низкого столика, на котором стояла крохотная вазочка с ландышами и лежал журнал. Как поняла Саша: Юлин журнал! Бабушка следила за успехами внучки…

Лада Юрьевна опустилась в кресло напротив, расправила на коленях кимоно и выпрямилась. Взгляд ее стал строгим, даже официальным.

Саша и Никита за неимением других мест уселись рядышком на узком диване.

Лада Юрьевна обвела их взглядом и остановила его на Саше.

– Знакома, не то слово, – невозмутимо сказала она. – Я была за ним замужем. Целых три года! Как поживает Федор?

Судя по тону, Ладе Юрьевне было глубоко наплевать, как поживает бывший муж. Атмосфера несколько сгустилась, и в воздухе словно захрустел лед. Саша подумала, что высокомерие – еще одна отличительная черта этой династии, оттого, наверно, ее слова прозвучали довольно резко:

– Дедушка недавно умер!

– Какая жалость! – отбила подачу Лада Юрьевна вполне великосветским тоном. – Увы, мы не молодеем. Жаль Федора, конечно, но… Мы так давно не виделись…

Она нахмурилась и перевела взгляд на Никиту.

– Что-то не так, да? – спросила она. – Вы же пришли не за тем, чтобы сообщить о его кончине, верно?

– Бабуля, Сашин дедушка очень нехорошо умер, – сказала Юля. – Мы всерьез подозреваем убийство.

– Мы? – изумилась Лада Юрьевна. – А ты здесь с какого бока? И мужа, конечно, в известность не поставила? Никита, я тебя по старой памяти еще люблю, но просила бы не впутывать в свои проблемы мою внучку.

– Никто меня не впутывает! – отмахнулась Юля. – Никита все тебе расскажет, а я пойду чайник поставлю.

И ушла, безжалостно бросив Никиту и Сашу на амбразуру. Но Никита явно не хотел ложиться на огневую точку, потому что взял в руки журнал и залился соловьем, расхваливая материалы и Юлю как редактора этого глянцевого совершенства. А Саша исподтишка рассматривала квартиру и поражалась чутью и вкусу Лады Юрьевны.

Юля наконец принесла кофе и чайник, расставила на столике чашки и вазочку, щедро набитую дорогими конфетами, и, подобрав под себя ноги, снова устроилась в кресле.

Лада Юрьевна пригубила чай, обвела притихшую молодежь взглядом и неспешно принялась рассказывать:

– Федор… Федор, деточки, был завидным женихом! Еще в институте подавал большие надежды и многих сокурсников тащил за собой паровозом. Комсомолец, затем коммунист, приличные родители из старых идейных партийцев. Словом, отличная партия для бедной вертихвостки вроде меня. Но я никогда не была расчетливой, просто влюбилась, как кошка. Честно говоря, Сашенька, я понятия не имела, кем он был на самом деле. И, боюсь, вам не захочется это услышать.

Саша поставила чашку с чаем на стол, ей вдруг расхотелось пить, и твердо сказала:

– Я хочу услышать! В смерти деда столько непонятного, что лучше прояснить все и сразу! Возможно, мне будет неприятно, но он – мой дед, который меня любил и вырастил!

Лада Юрьевна пожала плечами и посмотрела на Сашу с сожалением.

– Как знаете! Мелкие подробности могу не вспомнить, полвека прошло, а что-то плохое будоражить не слишком хочется.

Она сделала глоток, зажмурилась от удовольствия и не без сожаления вернула чашку на стол, понимая, что оттягивать момент откровений уже непозволительно. Никита и Юля разом подобрались, вытянули шеи и подались вперед. В этот момент они удивительно походили друг на друга. Так, вероятно, выглядит хищник перед броском на свою жертву.

– Федор, знаете ли, ослеплял! Этакий правильный молодой комсомолец под красным знаменем с открытым лицом, отличник, значок ГТО на груди. Ему хотелось верить. Знаете, как его в институте называли, несмотря на идейность? – Лада Юрьевна усмехнулась. – Король Солнце! Было в нем нечто такое, чему невозможно было сопротивляться. Я вот тоже не смогла, впрочем, многие девчонки теряли голову, да и парни искали его дружбы. А Феде это нравилось: личная свита – пажи, придворные, которые готовы грудью встать за него или подать ночной горшок. Очень любил всех и вся держать под контролем.

Лада Юрьевна поморщилась, от чего вдруг превратилась в обыкновенную, уставшую от жизни старушку. Но мигом справилась со слабостью и вновь обратилась в величественную даму с холодным взглядом.

– В этой квартире мы с ним и жили. Тогда здесь была коммуналка. В одной комнатенке мы прозябали, в другой – преподаватель института с семьей, а в двух остальных господствовал майор КГБ Семен Литвяк…

Саша встрепенулась, услышав знакомую фамилию. Брезжила где-то в закромах памяти давняя и поэтому смутная история о серьезном офицере, который давным-давно дружил с дедом и, кажется, был серьезно влюблен в бабушку. Или не в бабушку? Красотой бабушка, чего лукавить, никогда не блистала, и представить ее роковой женщиной даже с большим допуском было просто невозможно. Поэтому в версию о несчастной любви верилось слабо…

Саше едва исполнилось двенадцать, когда она подслушала разговор бабушки с подругой по телефону. Голос ее звучал тихо, но сердито, и в рассказе о чьих-то любовных страданиях фамилия Литвяк проскользнула несколько раз, но более всего Сашу поразило, что о любви можно рассказывать с презрением и откровенным негодованием…

Где-то полгода назад бабушка и дед крупно поссорились. Ругались они за закрытой дверью, и тогда фамилия Литвяка всплыла вновь. По какому поводу, Саша не разобрала, но бабушка, крайне интеллигентная и спокойная, выразилась в адрес майора отнюдь не добрыми словами…

А Лада Юрьевна продолжала вспоминать:

– Помню его как сейчас. Высокий, худой, с крепким подбородком и вечной папиросой в зубах. Жил он со своей мадам, мерзкой бабой со скользким взглядом. Как же ее звали? Антонина, кажется… С завивкой «перманент», с толстыми щеками, с морковной помадой на губах и объемом, ну, как вы втроем, наверно. И сын у них был… Яша. Неплохой парень, но матери сильно стеснялся. Скандалила она по любому поводу, особенно в очереди в ванную.

«Вы же советские люди, что вам долго мыть?» – вопила она, а потом сама запиралась в ванной, и надолго. Но ей не перечили. Знали, где муж служит.

Лада Юрьевна снова отпила чай. В комнате было тихо, только большие напольные часы уныло отбивали чечетку, да чирикали воробьи на огромной березе за окном.

– Поначалу мы с ним лишь раскланивались, затем Литвяк стал к нам захаживать. Я еще удивлялась, такая разница в возрасте, больше двадцати лет, но вскоре обнаружила массу приятного в его визитах. Семен Тарасович оказался эрудированным и неглупым, и беседовать с ним было весьма занимательно. Он обожал искусство, уже в те времена не путал Моне и Мане и хорошо разбирался в модернистских течениях. Я слушала его раскрыв рот, потому что знания у него были поистине энциклопедическими. Причем многое из того, что он рассказывал, как я поняла позже, официально замалчивали и в институтах не преподавали. Думаю, в то время он Федора и завербовал. А я и представить не могла, что мой молодой муж – сексот, который запросто стучит в КГБ на своих же коллег, сокурсников и знакомых. И занимался этим отнюдь не из идейных соображений, потому что топил людей выборочно…

На последней фразе голос Лады Юрьевны сел. Она снова схватила чашку и с жадностью допила остывший чай. Саша сжалась в комок. Холод внутри нарастал. Нет, она не озябла, но руки и ноги словно заледенели, стали тяжелыми и неповоротливыми. Ей хотелось вскочить, крикнуть, что старуха до сих пор живет старыми обидами и потому так беззастенчиво и жестоко клевещет на бывшего мужа. Но не двигалась с места и молчала, может, потому, что Никита вдруг взял ее за руку. Его пальцы, единственно теплые и крепкие в этом неожиданно рухнувшем мире, стали для нее тем якорем, который до сих пор удерживал ее в квартире старой карги, чей шелестящий голос, казалось, вещал с того света.

– Болтунов в кругу творческих людей и в те времена хватало, – молвила Лада Юрьевна и приложила платочек к губам. – Диссидентами они не были, но позлословить на кухнях, ругнуть Хрущева или Брежнева, анекдот рассказать антисоветский, такое сплошь и рядом. Сотрудника госбезопасности в свой круг они не впустили бы, а вот Король Солнце, свой в доску, – другое дело!

Саша слушала эти откровения и все больше убеждалась в сходстве Быстровой-старшей с диснеевскими старухами, но не с добрыми феями и волшебницами – нет! Эта иллюзия исчезла, стоило Ладе Юрьевне открыть рот. На Сашу обрушились воспоминания, казалось, навечно погребенные под толстым слоем пыли. Какая там добрая фея! Перед ней сидела ведьма Урсула – опасная, коварная и прекрасная одновременно, вкрадчиво предлагавшая русалочке ноги за волшебный голос. Но честно предупредившая: отдашь больше, чем получишь!

Голос Лады Юрьевны звучал ровно, без эмоций, словно она читала старый некролог о человеке, который давным-давно умер, позабыт, и лишь несколько фраз на желтой газетной бумаге напомнили вдруг о былой жизни.

– Эти горе-вольнодумцы могли при Феде болтать сколько угодно и что угодно, читать «Доктора Живаго» и восхищаться Бродским. По сути, им ничего не грозило при условии, если с них нечего было взять. В смысле, нечем поживиться!

Саша напряглась. Похоже, Лада Юрьевна перешла к главному.

– Литвяк, как я уже говорила, хорошо разбирался в живописи, был охоч до всякой старины и потихоньку, как хомяк, тащил все, что прилипнет к рукам, в свои закрома. Но антиквариат, картины и прочее добро нужно было где-то находить, верно? Вот тогда-то ему и пригодился Федор Ковалевский, вхожий в любую компанию молодежи, с цепким взглядом, отличным образованием, способный приметить и фамильное серебро, и редкое полотно, и древнюю икону. И если при этом человек был недостаточно осторожен, на него быстренько собирали компромат. Подобными делами как раз занимался майор Литвяк, но от него можно было откупиться.

– Но как такое было возможно? – удивился Никита. – В органах КГБ? С его жесткой дисциплиной? Да Литвяка мигом бы вычислили. И не либеральничали бы, как сейчас. Мигом поставили бы к стенке или в лучшем случае отправили бы на урановые рудники. С предателями там не церемонились.

– А он все делал исключительно гениально. Не было задержаний и тем паче арестов, пока рыбка сидела на крючке. Поначалу с болтуном вежливо беседовали, так сказать, в профилактических целях, и часто даже не с самими вольнодумцами, а с их родителями, которым популярно объясняли, по какому маршруту и на какой срок может отправиться их любимое чадо. Литвяк был обаятелен и внушал доверие. У него на лбу было написано: «Хочу вам помочь!» И, если родители не спешили расставаться с ценностями или раритетами, им тонко намекали в приватных беседах тот же Федор или его гоп-компания – Шура Соколов, Виталик Пайсов, Эдик Ордынцев, что расстаться нужно непременно. А против несговорчивых возбуждали уголовное дело по всей строгости закона. И ведь были случаи, кое-кто отправлялся в ссылку или на лесозаготовки, что было лучшим уроком для тех, кто не поддавался уговорам.

– Бабуля, по-моему, ты преувеличиваешь. На чем здесь можно было заработать после войны? – Юля недоверчиво улыбнулась. – Маленький пыльный городишко посреди степи… Какие ценности? Какие раритеты?

– Абсолютно верно, дорогая, город наш до войны был небольшим. Узловая станция, тысяч тридцать населения. Но во время войны к нам приехали много эвакуированных из Ленинграда, Белоруссии, Украины, особенно из Одессы и Харькова – людей очень состоятельных – ученых, врачей, инженеров с оборонных предприятий. Многие домой не вернулись, некуда было и не к кому порой, и остались в нашем городе. А майор КГБ в шестидесятых считался крупной шишкой, по сути, царем и богом. К тому же Литвяк особо не зарывался, работал в основном с интеллигентами, а у них имелись дивные вещи. Кроме того, друзья Федора толкались на барахолках, выискивали старину, скупали по дешевке, если получалось. Возможно, и чем-то более серьезным промышляли, но об этом ничего не знаю и могу только догадываться. Очевидно, таким же образом к нему попала чудотворная икона. Я ее видела, но особо к ней не присматривалась. Только слышала, как Литвяк хвастался Федору, что она несколько раз спасала его от беды…

– Бред какой-то! – возмутилась Саша. – Откуда вы все знаете? Неужто Литвяк делился и с вами своими секретами?

– Голубушка, – смерила ее снисходительным взглядом Лада Юрьевна, – можете иронизировать по этому поводу сколько угодно! Естественно, не делился! Я сначала не придавала значения, почему меня выставляют из комнаты всякий раз, когда Литвяк приходил к Федору. Затем Федор стал приносить какие-то свертки, коробки, прятал их в тайнике. Я его случайно обнаружила, когда мыла полы. Если нажать на одну из досок под кроватью, она проворачивалась и открывала ящик, где он хранил эти ценности. А следом являлся кто-то из его приятелей, меня снова выпроваживали из комнаты под предлогом поставить чайник на плиту, а тайник после пустел на какое-то время. Я ведь не удержалась, заглянула в пару коробок. В одной лежало столовое серебро девятнадцатого века, а в другой – небольшая картина Шагала с его автографом. Вот тогда я и стала подслушивать!

Лада Юрьевна довольно улыбнулась.

– Под дверью стояла? – усмехнулась Юля. – А если б застукали?

– Ты меня дурой считаешь? Я действовала как опытная шпионка! – Лада Юрьевна обвела их гордым взглядом. – Приставлю к стене стакан и слышу все до последнего слова. И поняла, в какой грязи увяз мой муж.

– Ну ты даешь! – ахнула Юля. – Какие таланты прятала!

Лада Юрьевна пожала плечами и затем не без злорадства добавила:

– Но тут случилась одна занятная история, которая поставила крест на карьере майора Литвяка. Живет у нас в городе Инна Макаровна Серова…

Никита мигом оживился и уточнил:

– Ветеран войны? Разведчица?

– Не просто разведчица, Никитушка. Одна из немногих, за чью голову немцы готовы были платить золотом. Звали ее «Фрау Черная смерть». Дошла Серова до Берлина, получила от правительства высокие звания и награды, и только после войны выяснилось, Серова – дворянка по происхождению, что тщательно скрывала. Отнимать Звезду Героя было нелепо, да и Сталин уже умер. Дворян больше не преследовали, особенно тех, кто защищал Отечество.

– Зачем отнимать? – не понял Никита. – Какой в том смысл?

– Вот я и говорю, не отняли! Только мадам Литвяк захотела получить кое-что, принадлежавшее Серовой, и обломала на ней зубы. По большому счету, Семен Тарасович погорел из-за жадности жены, и даже чудотворная икона его не спасла, как бы он на нее ни рассчитывал.

– Что же произошло между Литвяк и Серовой? – спросила Юля.

– С войны многие привозили трофеи, среди них встречались произведения искусства, часто очень ценные. Но Серова трофеями не увлекалась. В Берлине она не позволила расстрелять некую фрау, уж простите, не знаю ее фамилии. Да это неважно! Кажется, речь шла о воровстве тушенки со склада, где фрау работала. Ее задержали и под горячую руку хотели расстрелять без суда и следствия, но Серова не позволила, когда увидела, что у той немки трое детей. А позже выяснилось, что воровал интендант. В благодарность немка подарила ей брошь дивной красоты, семейную реликвию, которую каким-то чудом сохранила. Я брошь не видела, врать не буду, но говорят, что там громадный желтый бриллиант.

– Я видела! – вмешалась Юля. – Мы ее мемуары выпускали, и Серова как-то пришла с этой брошью на груди. Очень понимаю мадам Литвяк! Действительно, редкая вещь и очень ценная! Серова рассказывала, что бриллиант поначалу принадлежал индийскому махарадже, а когда попал в Европу, получил название «Мимоза». Его вроде как ни украсть, ни отнять нельзя… Родовое проклятие!

– Когда в поле зрения мадам Литвяк попала «Мимоза», – продолжала Лада Юрьевна, – она сон потеряла. Явилась к Серовой и потребовала отдать ей брошь, иначе… Ну, сами понимаете, чем могла угрожать супруга сотрудника КГБ! Крайне неумная и алчная!

– И чем кончилось дело? – не вытерпел Никита.

– Серова надела ордена и медали, пришла в горком партии и написала на Литвяк заявление. Ее арестовали в тот же день, а Семен Тарасович от позора застрелился. Хотя, думаю, дело было не в стыде. Начни чекисты копать, ему все равно грозила бы высшая мера. Присвоение ценностей да еще шантаж! Помню, как в тот день – его, видимо, уже предупредили – он бегал по квартире и причитал: «О господи! О господи!» и «Архангел Михаил, спаси и заступись!». Я была одна дома и побоялась выйти из комнаты. Очень уж безумно эти вопли звучали. А вскоре – грохот и запах пороха сквозь вентиляционную решетку… Я сразу позвонила в милицию, но приехали чекисты. Меня несколько раз допрашивали, но Федю я не выдала, сама не знаю почему. Может, любила еще? Не помню! Столько лет прошло!

– И что стало потом с его сыном? – спросила Саша.

– Яша в то время уже учился в Москве. Позже мы встречались с ним в университете, но преподавали на разных кафедрах. Правда, не общались и даже не здоровались. Кстати, он женился на еврейке и взял ее фамилию. Но об этом тоже мало кто знал. В эту квартиру он больше не вернулся. Вещи вывезли чекисты, а в квартиру вселился военный инженер Перепельцев. Когда Литвяк застрелился, Федор так испугался, что напился до зеленых чертей и спьяну кое-что рассказал о том, что мне не удалось подслушать. Сами понимаете, после того я уже не могла с ним оставаться и подала на развод.

– А я слышала, что Литвяк погиб из-за любви, – сказала Саша. – Существовала вроде некая роковая красотка, которая не отвечала ему взаимностью…

– Видимо, это была я, – спокойно ответила Лада Юрьевна. – Семен Тарасович звал меня в любовницы и особенно не стеснялся. Даже на коленях стоял, умолял о любви, на иконе клялся, а я смеялась. Очень смешными его признания казались. Он ведь мне в отцы годился! Но, уверяю, Сашенька, он застрелился вовсе не потому, что я отказала.

– После развода вы встречались с дедушкой? – спросила Саша.

– Конечно, встречались, после того как я вернулась в город. На научных конференциях, методсоветах, да и так, иногда на улице! Но он бежал от меня как от огня. К сожалению, деточка, школа Литвяка не прошла для Федора даром. До меня доходили слухи о некоторых его увлечениях. Может, под старость он успокоился, но не ручаюсь. Не тот характер у него был. После развала СССР шустрые люди зарабатывали легко и быстро шальные деньги на предметах старины. Тогда свои ценности распродавали даже директора рыбзаводов.

Саша покраснела от возмущения. Ну нет, шальные деньги точно не про ее деда!

– Это неправда! В нашем доме не водилось серьезных денег. Мы никогда не жили богато! – воскликнула она.

Но старую ведьму не так-то просто было сбить с толку. Лада Юрьевна усмехнулась, блеснув зубами, и сказала не без ехидства:

– Вашего дедушку, Саша, привлекали совершенно другие вещи!

– Какие же? – запальчиво спросила Саша.

Старуха глянула снисходительно и ответила, презрительно усмехнувшись:

– Власть! Любил он, чтоб люди перед ним лебезили и кланялись вроде Шурика Соколова, на которого сам же и донес в деканат.

– И это все его грехи? – изумилась Юля. – Ладно, в юности стучал, спекулировал, барыжничал, а теперь за что убивать? Кому он мог насолить чуть ли не в восемьдесят лет?

Лада Юрьевна развела руками.

– Это вопрос не ко мне! – и поднялась с кресла. – Интервью закончили? Или есть еще вопросы?

Саша отвела взгляд, а Никита, который некоторое время с задумчивым видом рассматривал цветы на подоконнике, неожиданно спросил:

– А Николая Коробкова, случайно, среди приятелей профессора не встречали?

– О, Коробков! – воскликнула Лада Юрьевна и вернулась в кресло. – Интересный мужчина! Нет, Федор с ним не общался. Но несколько раз я видела Николая с Литвяком. Что их связывало, не знаю, но можно предположить, что не игра в шахматы или в подвижные игры. Честно сказать, я удивилась, когда узнала, что он участник войны. Судя по возрасту, если и воевал, то недолго. С месяц назад встретила его в магазине, для своих восьмидесяти восьми он выглядел бодрячком!

– Он недавно погиб при пожаре, – сухо заметил Никита. – А вы помните новую фамилию сына Литвяка?

– Увы, – Лада Юрьевна пригорюнилась, – забыла! Да и зачем он вам?

– Есть кое-какие соображения, – нахмурился Никита, – но это к делу не относится.

Он резко поднялся с дивана, Саша последовала за ним. Лада Юрьевна смотрела на нее исподлобья, словно ждала чего-то. Саша до хруста суставов сжала кулаки.

– Лада Юрьевна, я глубоко ценю ваше прошлое и ваше мнение, но… У деда постоянно толклись ученики, научные сотрудники, с работы приходили за консультациями, и он никому не отказывал. Его ценили, понимаете? Как это могло соотноситься с тем, что дед был сексотом и сдавал своих друзей, да еще ради мифической прибыли? Мы никогда, слышите, никогда не жили в роскоши, не покупали индийских алмазов, замков на Луаре, даже к морю не ездили! Что это за странная банда, которая вымогает раритеты у обездоленных и живет не лучше других? Да, у деда была хорошая квартира, государственная дача, машина, но он был известным ученым, доктором наук, профессором. В советские времена получал хорошую зарплату, книги писал… У него более ста научных работ!

Лада Юрьевна поджала губы.

– Сашенька, ваша вера или неверие ничего не меняет. То, что вы не нашли никаких противоречий, не значит, что их нет. Скорее всего их уничтожили или вы не там искали. Вы можете злиться, не верить сколько угодно, но изменить ничего не получится, уж простите!

– По-моему, вы просто выдумали эту историю, – процедила сквозь зубы Саша и заметила, как одновременно взлетели, а затем сдвинулись брови у обеих Быстровых. Младшая промолчала, а вот старуха отчеканила:

– Деточка, я вообще-то говорила о временах своей молодости. Чем занимался ваш дед позже, мне абсолютно неинтересно. Если он стал другим человеком, честь ему и хвала. Но, повторяю, зная его характер, очень в этом сомневаюсь.

В воздухе повеяло бурей, и Саша, несмотря на злость, это ощутила и поежилась. Видимо, нечто подобное почувствовала и Юля, потому что вскочила с кресла, потянула бабушку за руку в сторону спальни, успевая при этом ласково ворковать:

– Бабуля, тебе нужно немного отдохнуть. В твоем возрасте нервничать вредно!

Старуха усмехнулась внучке в лицо.

– Юля, ты становишься невероятно заботливой, когда хочешь заткнуть мне рот. Не переживай, я не стану бить вашу подругу костылем по голове. Но, честно говоря, я немного вздремнула бы. Помоги мне! – Лада Юрьевна сделала шаг, другой и вновь посмотрела на Сашу. – А вы, деточка, в самом деле не слушайте бредней выжившей из ума старухи. Что делать, с годами мы все слабеем на голову. Вам этого тоже не избежать, если доживете, конечно…