355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Ирадж Пезешк-зод » Дядюшка Наполеон » Текст книги (страница 29)
Дядюшка Наполеон
  • Текст добавлен: 10 сентября 2016, 13:34

Текст книги "Дядюшка Наполеон"


Автор книги: Ирадж Пезешк-зод



сообщить о нарушении

Текущая страница: 29 (всего у книги 30 страниц)

Асадолла-мирза собирался идти на службу. Мои предположения оправдались. Бреясь перед зеркалом, он сказал:

– Чтоб ты провалился! Говорил ведь тебе – езжай в Сан-Франциско…

Мои протестующие возгласы не могли заглушить его монолог:

– Я тебе тысячу раз говорил, не пренебрегай поездкой в Сан-Франциско… Путешествия вообще отличная штука… Вот я на днях собираюсь отправиться в командировку… Но я ведь неудачник. Вместо Сан-Франциско придется ехать в Бейрут… Путешествиями нельзя пренебрегать… Как завещал великий ширазский мудрец: «Доколе, подобно куренку, ты будешь копаться в пыли? Не лучше ли вольною птицей искать свое счастье вдали?» Не читал небось? Это из знаменитого стихотворения Саади: «Душою к друзьям иль чертогам не льни в сей юдоли земной, земли бесконечны пределы и род изобилен людской…»

Тут Асадолла-мирза вдруг замолчал и пристально посмотрел на меня:

– Моменто, моменто, дай-ка я на тебя погляжу… Подними глаза! Ты что, всерьез плачешь?.. Ах ты дурачок, осленок несчастный… Вместо того чтобы слушать и ума набираться, он, как девчонка, нюни распустил!

Асадолла-мирза только притворялся, будто ему все нипочем, было совершенно ясно, что он очень расстроился. Он кое-как стер мыльную пену со щек и сел рядом со мной. Лицо у него стало непривычно серьезным, когда он озабоченно сказал:

– Ну, не огорчайся, сынок, что-нибудь придумаем.

Потом он полез в шкаф, из какой-то таинственной бутылки налил доверху две рюмки и снова подошел ко мне:

– Сначала выпей-ка, а потом поговорим. Пей, тебе говорю! Это не отрава.

Я неохотно взял у него из рук рюмку и выпил. Меня так и обожгло.

– Теперь сигарету возьми, закури. Закуривай, я сказал! Молодец.

Асадолла-мирза закурил сам, откинулся на спинку кресла. Немного помолчав, он заговорил:

– Пожалуйста, выслушай меня внимательно. На этот раз я совсем не шучу. Принимая во внимание, что ваша милость неоднократно сами доказывали свою неспособность к Сан-Франциско, а также учитывая тот факт, что решение вопроса все же находится в указанном районе, я настаиваю, чтобы ты согласился притвориться, будто ездил в Сан-Франциско.

– Дядя Асадолла…

– Моменто, не прерывай меня! Представь себе, что в каком-то университете или другом высшем учебном заведении условием успешного окончания служит грамотность и усердное чтение книг. Но появляется человек, который университет окончить хочет, а ни малейшей склонности к чтению не имеет. Значит, ему приходится выдать себя за книголюба, увлеченного науками! По-моему, если Лейли тоже согласится, вы можете и без всякой поездки принять вид утомленных путников и притвориться, что вернулись из Сан-Франциско… Тогда дядюшка будет вынужден либо сразу же устроить вашу свадьбу, либо подождать два-три года, после чего поженить вас.

– Дядя Асадолла, это все тоже довольно трудно. Даже если я соглашусь, не думаю, что удастся уговорить Лейли.

– Ну тогда пускай выходит за этого шепелявого лошака.

– А другого способа нет?

– Разве только мне ее в жены взять… В любом случае нужно торопиться, ведь возникли новые обстоятельства – я вчера уже рассказывал твоему отцу. Сегодня могу и тебе повторить: если дядюшка прослышит об этих событиях, он в тот же час пошлет за Сеид-Абулькасемом и оформит брак Лейли и Пури.

– А что случилось, дядя Асадолла?

– Конечно, официально об этом не сообщалось, но факт остается фактом – англичане арестовали большую группу государственных деятелей, известных пронемецкой ориентацией, и отправили их в Арак…[43]43
  Арак – город в Иране, служивший местом ссылки.


[Закрыть]
Если известие об этом сорока на хвосте принесет дядюшке, то он кинется собирать вещи, а когда соберет, немедленно отошлет Лейли в дом мужа.

– Дядя Асадолла, можно мне еще рюмку того коньяка?

– Браво! Ты понемногу становишься мужчиной! Это один из признаков возмужания…

– Дядя Асадолла, а вы не могли бы поговорить с дядюшкой и сами ввести его в курс дела?

– Моменто, моменто, моментиссимо… Можешь не сомневаться, что, как только дядюшка сообразит, о чем речь, он Сеид-Абулькасема за ногу с кафедры в мечети стащит, и через пять минут Лейли будет замужем за Пури.

Я опять принялся упрашивать его: ведь я прекрасно знал, что у меня не хватит сил выполнить замысел Асадолла-мирзы, что даже притвориться побывавшим в Сан-Франциско я не в состоянии. В конце концов он смягчился:

– Я как доктор, который знает, что больному после операции нельзя пить, но все-таки уступает его просьбам и уговорам. Ведь ясно, что это только обострит положение… Впрочем… Ладно, потерпи немного, я сегодня обдумаю хорошенько, что из этого получится.

В тот же вечер Асадолла-мирза разыскал меня.

– Дядя Асадолла, вы что-нибудь придумали? Есть выход?

– К сожалению, говорить с дядюшкой о твоем романе с Лейли решительно бесполезно. Я ведь предупреждал, что, стоит затронуть эту тему – делу конец. Я специально приходил, чтобы поговорить с ним о тебе, но положение очень и очень скверное.

– Что он сказал, дядя Асадолла? Прошу вас, не скрывайте от меня!

Немного поколебавшись, Асадолла-мирза ответил:

– Лучше, пожалуй, тебе знать, чтобы не питать напрасных надежд… Когда речь зашла о тебе, он заметил только: «Волчонок станет взрослым волком. Как ни воспитывай – без толку!»

– А вы что ответили, дядя Асадолла?

– Моменто, ты, видно, рассчитывал, что после этого я открою ему цель своего визита? Мол, пришел сватать вашу дочь за волчонка?.. Я теперь вот чего опасаюсь: когда он мне стишки читал, приперся Дустали-хан и все слышал. Боюсь, что он доведет это до сведения твоего отца и добавит к нашим затруднениям еще одно, Короче говоря, положение может ухудшиться.

– Куда же еще хуже, дядя Асадолла?

– А вот увидишь. Если только эти слова дойдут до твоего отца, не пройдет и двух часов, а уж он исхитрится как-нибудь оповестить дядюшку о ссылке этих деятелей в Арак. Вот тут-то и сыграют срочным порядком свадебку.

– А вы скажите Дустали-хану, чтоб не поднимал шума.

– То ли ты еще ребенок, то ли не понимаешь всей гнусности нрава Дустали-хама… Что бы я ему ни говорил, только хуже получится, а так все же есть надежда, что господь вразумит его и он попридержит свой мерзкий язык… На всякий случай ты пока разрабатывай версию Лжесанфранциско, а там посмотрим, что получится.

Растерянный и встревоженный, я расстался с Асадолла-мирзой. Опасения, которые он заронил мне в душу, мучили меня невыносимо. Что будет, если слова дядюшки действительно дойдут до отца и он выложит ему обстоятельства ссылки тех людей в Арак?

Тревога моя оказалась не напрасной. Я думаю, сплетник Дустали-хан сделал свое дело, потому что на следующий вечер, во время ужина у дяди Полковника, куда были приглашены дядюшка Наполеон и несколько человек ближайших родственников, нежданно-негаданно появилась Фаррохлега-ханум. Как всегда, она была с ног до головы облачена в черное.

– Низкий поклон вам всем… О-о, да тут цвет общества! А я вечером ходила на поминки по мужу Монир-ханум… Возвращалась оттуда, дай, думаю, зайду проведаю.

В комнате стало тихо. Шамсали-мирза, недавно вернувшийся из Хамадана, руководствуясь собственными представлениями о поддержании разговора, спросил:

– Кто это Монир-ханум?

– Монир-ханум – дочь Этемада оль-Мамалека… Бедняжке эти дни так тяжело… Муж ее – еще и не старый совсем – вернулся домой из министерства, пошел руки помыть да прямо около крана и упал замертво! Пока за доктором послали, он уж, прости господи, скончался. Сегодня на поминках говорили, что удар-то его хватил из-за этой истории с зятем…

– А что случилось с его зятем?

– Ну уж это-то вы должны знать… Зятя несколько дней назад вместе со всеми англичане арестовали и увезли. Говорят, в Арак сослали….

Вдруг раздался хриплый голос дядюшки Наполеона:

– Англичане? Почему?

Асадолла-мирза засуетился, пытаясь отвлечь внимание собравшихся от опасной темы, но дядюшка воскликнул;

– Подожди-ка, Асадолла! Вы, ханум, сказали, что англичане арестовали какую-то группу?

– Да, и среди них несчастного зятя Этемада. Жена, бедняжка, ничегошеньки о нем не знает.

Я в ужасе следил за разливавшейся по лицу дядюшки бледностью. Возможно, не все поняли причину дядюшкиного волнения, но кое-кто знал наверняка, а еще кое-кто догадывался.

Несколько мгновений стояло молчание. Только дядюшка бормотал:

– Англичане… англичане… приступили к делу, значит…

Внезапно он вскочил и крикнул:

– Касем… Касем! Пошли домой.

И, не обращая внимания на протестующие возгласы собравшихся, вышел из гостиной.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

Дядя Полковник побежал вслед за дядюшкой Наполеоном. Собравшиеся удивленно переглядывались. Асадолла-мирза испытующе смотрел на отца, но тот держался вполне спокойно.

Наконец Фаррохлега-ханум сказала:

– Я не поняла, с чего это ага тан разволновался? Ведь муж Монир-ханум и его зять ему совершенно чужие!

Асадолла-мирза сердито покосился на нее, потом, стараясь скрыть раздражение, проговорил:

– Нет, ага волнуется из-за несчастного Мансура ос-Салтане. Знаете, это дядя Дустали-хана.

– А разве с дядей Дустали-хана случилось что?

– Да неужели вы, ханум, не в курсе? Уж так он, прости его господь, страдал…

Глаза Фаррохлега-ханум, почуявшей поминальную тризну, алчно блеснули:

– Ах ты боже мой! Как же это, я не слыхала? Когда он отмучился-то? А поминать где будут?

– Да пока не решили, где поминки устроить, он ведь только сегодня скончался.

– Надо же, горе какое! А я совершенно ничего не знала…

– Моменто, я полагаю, хорошо бы вам утешить Дустали-хана.

– Жалко, что час поздний, а то бы я…

– Да что вы, сейчас совсем не поздно, – заверил ее Асадолла-мирза, – я, как раз когда сюда шел, видел, что Дустали-хан только что вернулся домой.

Фаррохлега-ханум заколебалась, а Асадолла-мирза продолжал:

– При той дружбе, которую ваша матушка питала к покойному, я думал, что вы-то уж непременно будете у его смертного одра.

Фаррохлега-ханум решительно встала:

– Да, вы правы, некрасиво получилось. Я сейчас же загляну к Дустали-хану и Азиз ос-Салтане…

Когда Фаррохлега-ханум выкатилась, присутствующие, которые с большим интересом наблюдали, как Асадолла-мирза фабриковал свою новость, облегченно вздохнули. Асадолла-мирза обратился к дяде Полковнику:

– Надо было как-то сплавить отсюда эту старую сову. А теперь скажите, как там ага?

Дядя Полковник с мрачным видом ответил:

– Братец был очень рассержен и отправил меня назад. Сказал, что желает побыть один.

Час спустя в гостиной оставались только Асадолла-мирза, отец и дядя Полковник. Я притулился в уголке и слушал, о чем они говорят.

– Я всерьез боюсь, как бы ага не наложил на себя руки, – говорил мой отец. – Помните, он тогда рассказывал, что Наполеон принял яд после поражения?

Асадолла-мирза отпил немного вина.

– На этот счет я спокоен. Ведь и Наполеон, если помните, когда ему пришлось отречься, выпил яд, но затем, после Ватерлоо, он дожидался, пока его отошлют на остров Святой Елены.

– Ну, нельзя же надеяться, что ага будет следовать каждому шагу Наполеона…

Тут в разговор вступил дядя Полковник, долго сидевший в глубокой задумчивости:

– Асадолла, мне подумалось, может, мне лучше самому поговорить с сардаром Махарат-ханом?

– Поговорить с сардаром Махарат-ханом насчет аги? А какое отношение…

– Да не насчет аги, а насчет меня, – прервал его дядя Полковник. – Насчет моего коврика, который этот индиец забрал, – и дело с концом… Надо же что-то придумать! Это невиданное мошенничество и наглость…

– Господи, Полковник, речь идет о жизни вашего брата, а вы все о коврике!

– Да нет, за братца я не тревожусь. Братец не лозинка тонкая, чтобы эта буря сломила его. Человек, который всю жизнь провел в бою, сумеет выстоять под ударами судьбы.

Асадолла-мирза безнадежно посмотрел на отца:

– Ну, пожалуй, и мне пора. Отправлюсь ночевать под крылышко дражайшей мамаши Дас-хатун!

Шагая вслед за отцом и Асадолла-мирзой к нашему дому, я слышал, как князь тихо и саркастически спрашивал отца:

– Вы не догадываетесь, кто мог рассказать Фаррохлега-ханум эту историю про арест англичанами группы лиц и высылку их в Арак?

Отец остановился и доверительно коснулся его руки:

– Я не совсем понимаю ваши намерения, князь.

– Моменто, Моменто, нет у меня никаких намерений, я просто спросил.

– Да нет, нет, вы намекали… Если вы думаете, что я приложил к этому руку, то ошибаетесь. Клянусь духом отца, я сам был в полном недоумении.

Видимо, не только я, осведомленный, как запросто отец обращается с духом своего родителя, усомнился в его искренности, поскольку, когда отец уже скрылся в доме, а я провожал князя, он сказал:

– Ну теперь нет ни малейшего сомнения в том, что зловредный Дустали передал твоему отцу разговор про волчонка.

– Что же делать, дядя Асадолла?

– Ей-богу, мне уже ничего на ум не идет… Я ведь как квартальный лекарь: когда недуг в ранге простуды, я могу прописать липовый цвет или таблетку аспирина, но если болезнь действительно серьезная и запущенная, надо звать профессора… В первый же день я порекомендовал курорт Сан-Франциско, потому что только в этом я специалист. Больной не послушался моих советов… А теперь уже поздно, придется все это большое семейство везти не на курорт, а к профессору, лечить всерьез.

– Значит, вы хотите бросить нас?

– Нет, сынок, просто сейчас у меня ничего не выходит… Надо потерпеть, посмотрим, как пойдет дело с изгнанием дядюшки на остров Святой Елены, а потом уж подумаем…

Тут мы дошли до поворота. Вдруг я увидел, что кто-то издалека бежит к нам.

Это был чистильщик. После приветствий и обмена вопросами о здоровье он заявил, обращаясь к князю:

– Ваша милость, помогите мне в одном деле.

– Моменто, и тебе тоже надо помогать?.. Вот удивительно, я с собственными делами никак не разберусь, а сам оказался штатным защитником всех жителей квартала… Так в чем дело? Что стряслось?

– Да вот ага уже несколько дней настаивает, чтобы я собирал свои манатки и катился отсюда. Раза два-три уже передавал через Маш-Касема, не желает, мол, больше, чтобы я тут располагался.

– А ты что?

–. Ваша милость, вы сами посудите. Я все это время здесь торчал, у меня и клиенты свои завелись, куда же мне опять перебираться? Разве это дело, с места на место бродить?

– Да нет, я спрашиваю, что именно ты ответил Маш-Касему?

– Ответил, скажи, мол, аге, что я тут останусь… Не могу, мол, отсюда уйти.

Асадолла-мирза даже зубами скрипнул с досады и пробормотал:

– Ответ хуже некуда! Так ведь и правда придется уходить.

Потом он принялся наставлять чистильщика, убеждая его не упорствовать, объясняя, что самое благоразумное будет покориться и устроиться квартала на два подальше. Но чистильщик стоял на своем, продолжая умолять Асадолла-мирзу о поддержке.

– Моменто, моменто, а может, правду люди говорят, что тебя одна из здешних женщин присушила?

После многословных уверений чистильщика, что ничего подобного нет и в помине, Асадолла-мирза пообещал посодействовать ему, насколько будет возможно, а когда чистильщик ушел, расхохотался:

– Ну вот, не было печали! Мало мне своих забот, еще одна прибавилась… Этот мальчишка втрескался в жену Ширали и не желает уходить. А дядюшка, ожидая английских властей, которые заявятся высылать его в Арак, желает, чтобы духу этого парня здесь не было, а то, не дай бог, спугнет англичан… Просто сумасшедший дом какой-то!

– Дядя Асадолла, а вы думаете, дядюшка все еще верит, что этот чистильщик – немецкий агент?

– Возможно, не слишком верит, но сомнение все-таки гложет его душу… На всякий случай он хочет устранить с пути англичан все возможные препятствия.

– Дядя Асадолла, я вам так надоел, что мне право неудобно и говорить вам…

– Да чего уж там, говори, не стесняйся, – смеясь, прервал меня Асадолла-мирза, – Я ведь читаю твои мысли. Ты хочешь сказать, что теперь, когда дядюшка всерьез ожидает англичан, вы с Лейли тоже в опасности. Весьма возможно, но больше ни о чем меня не спрашивай, дай мне подумать до утра, посмотрим, может, что-нибудь придет в голову.

Я опять провел ужасную ночь. Когда я ненадолго засыпал, мне снились кошмары, в которых было перемешано все на свете. Лейли в свадебном наряде, рука об руку с мужем, шла между двух шеренг английских солдат с саблями наголо к подъезду какого-то дворца, а муж ее был не кто иной, как Ширали. Английский главнокомандующий, одетый в шотландскую юбку вместо брюк, оказался вдруг Маш-Касемом. Я вскрикнул, Пури, который выступал за новобрачными, обратил ко мне свою лошадиную морду и жутко заржал.

Следом за женихом и невестой дядя Полковник тащил свой коврик. Практикан Гиясабади в ливрее с галунами и рыжем парике стучал об пол массивной тростью и объявлял: «Жених и невеста!» Доктор Насер оль-Хокама играл на саксофоне. Отец и Асадолла-мирза, взявшись за руки, водили вокруг меня хоровод и распевали песенку на манер американских шлягеров, где без конца повторялись слова «Сан-Франциско», и в ушах моих так и отдавалось эхом «Франциско… анциско!..».

Я опять закричал и бросился бежать. Маш-Касем в своей шотландской юбке направился ко мне и проговорил с английским акцентом: «Уходи, милок, кончено твое дело». Тогда я завопил: «Маш-Касем, ну сделай же что-нибудь! Или ты не друг мне?..» Но он все с тем же английским выговором ответил: «Ей-богу, родимый ты мой, зачем врать? До могилы-то… Моей вины тут нет, с аги спрашивай!» – и я повернулся туда, куда указывал его вытянутый палец. Дядюшка в треугольной шляпе Наполеона восседал на белом коне. Держа в руках баранью ногу, он восклицал: «Вперед! В атаку!» – и я падал, падал, падал под копыта набегавших прямо на меня коней… А одетая в черное Фаррохлега-ханум читала надо мной «Фатиху»…[44]44
  «Фатиха» – первая сура Корана, которую часто читают как молитву, в частности, над покойником.


[Закрыть]

Утром я не смог подняться с постели. Все тело у меня болело. Совершенно обессилевший, я лежал, пока не вышло время отправляться в школу. Мать заглянула в мою комнату и не на шутку испугалась – я весь горел. Когда я попытался встать, голова у меня закружилась, и я опять рухнул на подушки.

О том, что болезнь моя серьезна, я догадался скорее по суматохе и тревоге, поднятой родителями, чем по собственному самочувствию. Привели доктора Насера оль-Хокама. Из его пространных рассуждений тихим голосом я уловил только слово «тиф» и, несмотря на то, что голова у меня раскалывалась от боли, успел подумать, что моя горячка вызвана кошмарами минувшей ночи, а доктор, как всегда, ошибся. Весь день меня била лихорадка. Как мне потом говорили, несколько раз даже начинался бред. Но к вечеру дело пошло на поправку. Я узнал улыбающееся лицо Асадолла-мирзы, склонившееся надо мной, но не мог вымолвить ни слова.

Наутро следующего дня я уже являл собой доказательство невежества доктора Насера оль-Хокама, который, оказывается, совершенно не разбирался в медицине. Лихорадку мою как рукой сняло, я ощущал себя почти таким же здоровым, как обычно, только слабость еще не прошла. Мать подняла было крик, когда я захотел встать с постели, однако я, заверив ее, что выздоровел, выбрался в сад.

Маш-Касем поливал цветы. Но вопреки обыкновению на нем было его выходное платье. Закатав штаны до колен, он осторожно наклонял лейку, боясь замочить одежду.

– Слава богу, что ты не расхворался всерьез, родимый, – не поднимая головы, сказал он. – Уж как я тебя жалел. Вчера после обеда приходил навестить тебя… А ты бредил. Вот бы этот доктор сегодня на тебя поглядел! Ведь он, бессовестный, болтал вчера, будто ты тиф подхватил… Богом клянусь, эти лекаря скотину от скамейки отличить не могут!

– Я-то, слава богу, здоров, Маш-Касем, а вот ты зачем так вырядился? Собрался куда-нибудь?

Маш-Касем, печально посмотрев на меня, ответил:

– Ей-богу, сердешный ты мой, зачем врать? До могилы-то… Теперь уж нам недолго осталось… Вот улучил минутку напоследок цветочки полить, очень даже возможно, что англичаны в этот самый час поспешают за нами. Ты на меня не серчай, ежели что не так…

– Маш-Касем, а что дядюшка делает?

– О-хо-хо, и не спрашивай, милок! Прогневил он, видно, господа бога. Прошлую ночь до утра глаз не сомкнул. Должно быть, завещание писал. Лет на двадцать за эту ночь постарел.

– А сегодня как он себя чувствует?

– Сегодня, слава богу, чуток поспокойнее. Вчерашняя-то суматоха улеглась.

– Маш-Касем, а Лейли в школу ушла или еще дома? Я хочу ей кое-что сказать.

– Хватился, сердешный! Да ага сегодня чуть свет отправил детей с господином Полковником к ним на дачу, в Абали… И правильно сделал… Не хочет, чтобы дети здесь оставались, когда англичаны придут, незачем им глядеть, как на отца кандалы надевают… Еще с ребятишками случится чего. От этих англичанов чего хочешь ожидать можно.

– Когда же они вернутся, Маш-Касем?

– А это уж, голубчик, когда англичаны нас заберут.

– А если не придут англичане?

Маш-Касем усмехнулся:

– Мал ты еще, родимый, не знаешь, кто такие англичаны… Да; мы с агой не раздеваемся со вчерашнего дня. Я два раза судки собирал, чтобы по дороге в Арак с голоду не помереть… Потому как англичаны пленных своих кирпичной похлебкой на змеином сале кормят… У меня один земляк был, которого англичаны схватили, так…

Поняв, что от Маш-Касема больше ничего не добьешься, я решил отправиться к Асадолла-мирзе, но, прежде чем я вышел из дому, он сам появился: забежал справиться о моем здоровье. Увидев меня на ногах, он очень обрадовался:

– Нет, подумать только! А этот бестолковый Насер оль-Хокама заладил одно: «тиф»… Хорошо еще, что не сказал «болезнь роста»!

Я попробовал было поговорить с ним наедине, но потом сообразил, что он чем-то озабочен или, может быть, просто не хочет вдобавок ко всем семейным неурядицам выслушивать еще и мои любовные жалобы.

Князь немедленно начал разговор с отцом:

– Ну, что слышно? Генерал Веллингтон еще не приехал арестовывать нашего Наполеона?

– Я сам еще не видел агу, но утром спрашивал Маш-Касема, тот говорит, что, с тех пор как семью отправили, он немного успокоился. Конечно, сегодняшнюю ночь опять провел не раздеваясь…

– Может, заглянем к нему, посмотрим?

Отец с Асадолла-мирзой направились к дядюшкиному дому, я, немного помедлив, последовал за ними. Дядюшка даже не взглянул на меня. Похоже, что он и не слыхал о моей болезни, а если и слыхал, то ничего не понял. Он был в темном костюме, на лацкане пиджака поблескивал орден Мохаммада Али-шаха. Меня поразила его необычайная бледность и глубоко запавшие глаза. Он тихо сидел в кресле. Услыхав шаги отца и Асадолла-мирзы, дядюшка попытался привстать, но не смог. Асадолла-мирза начал было свои шутки, но при виде осунувшегося дядюшкиного лица смешался и замолк. Слишком заметно было, что если дух дядюшки и обрел спокойствие, то плоть его безмерно ослабела.

Отец сказал:

– Вы немного бледны сегодня, наверно, спали плохо. Вам бы полежать лучше.

– Я уже свое отдохнул, – тихим голосом ответил дядюшка, – теперь время бодрствовать.

Я заглянул во двор, в комнаты – все вокруг было пусто и печально. Кроме дядюшки и Маш-Касема, в доме не осталось никого. На дверях висели большие замки.

Асадолла-мирза, встревоженный, дядюшкиным состоянием, сказал:

– Я тоже думаю, вам не помешало бы еще отдохнуть, по-видимому…

Но дядюшка с неожиданной твердостью проговорил:

– Асадолла, возможно, я немного ослабел, но я хочу, чтоб они знали: воин и в плену остается воином… Они не должны видеть моей слабости.

– Моменто, разве воин никогда не спит? Мы прекрасно знаем из истории, что даже Наполеон в ожидании прибытия представителей союзников позволил себе поспать.

– Асадолла, они мечтают захватить меня окончательно разбитым, чтобы имя мое было опозорено в истории…

– Но, ага…

Асадолла не успел закончить фразу, так как с улицы послышался сильный шум. Дядюшка, не сводя глаз с двери, взволнованно произнес:

– Что там?.. Кажется, пришли!

Асадолла-мирза уже хотел пойти выяснить, но тут появился Маш-Касем.

– Из-за чего шум, Маш-Касем?

– Да это у Ширали с чистильщиком разговор вышел.

Дядюшка, приосанившийся было, опять откинулся на спинку кресла и снисходительно спросил:

– Так что же случилось? Ушел чистильщик?

– Какое там ушел… Ширали только замахнулся этой ногой бараньей, так он от страха-то словно на крыльях полетел… Все свои причиндалы, щетки-шмотки тут побросал.

Дядюшка, совершенно успокоенный, повернулся к Асадолла-мирзе:

– Ничего страшного. Этот голодранец не столько трудился, сколько на чужих жен и дочерей зарился.

– Бог вас вознаградит, ага, – тут же поддакнул Маш-Касем. – Жаль, что сразу так не сделали. Я с самого первого дня говорил, что этот парень мерзавец.

Дядюшкин лоб покрылся испариной. Он держался рукой за сердце, но продолжал все так же прямо и твердо сидеть в кресле. Несколько минут все молчали, потом дядюшка обратился к Маш-Касему:

– Касем, ты уложил мой гетры?

– Которые вы поверх башмаков одеваете?

– Да, те самые.

– Обе пары положил.

Отец и Асадолла-мирза то и дело поглядывали друг на друга, но, похоже, не находили, что сказать. Молчание становилось тягостным. Маш-Касем потихоньку вышел.

Дядюшка ровным голосом произнес:

– Асадолла, все свои дела я привел в порядок, теперь могу спокойно ехать. Но у меня есть к тебе просьба…

Дядюшке не удалось договорить, так как за окном раздался страшный гвалт, на этот раз со стороны сада. Дядюшка выпрямился в кресле, вслушиваясь в нестройный хор голосов, на фоне которого можно было различить голос Маш-Касема, кричавшего, что он ни за что не даст побеспокоить агу.

Отвернувшись, дядюшка хрипло сказал:

– Вроде пришли… Асадолла, погляди, что там делает этот дурак Касем?.. Он, кажется, оказывает сопротивление, хотя я приказывал ему не сопротивляться!

Но Асадолла-мирза не успел выйти. Дверь распахнулась, и разъяренный Дустали-хан с перевязанной головой ворвался в комнату. Он так вопил, что невозможно было разобрать ни слова. Наконец дядюшка строго сказал:

– Успокойся, Дустали! Что с тобой стряслось?

Дустали-хан продолжал орать как резаный.

– Да замолчи ты, Дустали! – прикрикнул на него Асадолла-мирза. – Не видишь, что ли, ага нездоров.

Дустали-хан, который, казалось, только сейчас заметил Асадолла-мирзу, секунду не сводил с него глаз, а потом опять завопил:

– Это ты молчи, негодяй бессовестный! От такого родственничка всей семье тошно!

– Моменто, моменто, Дустали, в чем дело? Должно быть, тот, кто тебе в голову камнем запустил, так постарался, что последние остатки разума вышиб! Что ты кидаешься на меня, как пес бешеный?

– А какой подлец послал третьего дня Фаррохлега-ханум над дядюшкой Мансуром ос-Салтане «Фатиху» читать?.. Чем несчастный старик перед тобой провинился, что ты так о смерти его хлопочешь?

– Дустали, не затевай ссоры! – сурово проговорил дядюшка. – Сейчас не время для раздоров. Что произошло?

Дустали-хан немного овладел собой. Он швырнул на стол несколько листков бумаги, которые держал в руках, стукнул кулаком и заявил:

– Или вся семья подпишется под этими показаниями, или я вам больше не родня.

– Что еще за показания, Дустали? И почему у тебя голова забинтована?

– Спросите у этого наглеца и хулигана, которому девчонку отдали. Этот подлец, негодяй, наркоман паршивый камнем мне голову пробил… Гиясабади этот!

Асадолла-мирза расхохотался:

– Молодец, Гиясабади! Мастерский удар был.

– Ну, а при чем тут свидетельские показания? – снова снисходительно поинтересовался дядюшка.

– Вот, пожалуйста. Это удостоверенное доктором Насером оль-Хокама свидетельство, что Гамар ненормальная. А это другое, несколько человек из соседей подписали. Ага, бедная девушка полоумная. А этот шарлатан Гиясабади транжирит ее состояние… Вы только подумайте, он Акбарабад продает… Разрешите, я вам показания зачитаю: «От лица уважаемых граждан, которым известно…» В это время в саду опять зашумели.

– Тихо, Дустали! – воскликнул дядюшка и почти любовно пробормотал себе под нос:

– На этот раз уж точно они.

Он пытался встать, на лбу его выступили крупные капли пота, но ноги не слушались.

Когда мне впоследствии приходилось читать историю Тристана и Изольды или слышать упоминания о них, я каждый раз представлял себе это утро. Трепетное ожидание дядюшки можно было сравнить только с томлением Тристана, предвкушавшего встречу с Изольдой.

Мгновение спустя дверь отворилась, и в комнату ввалились Практикан Гиясабади с матерью, а за ними – Азиз ос-Салтане. Глаза дядюшки, который с вожделением взирал на дверь, затуманила безнадежность. Он с отвращением зажмурился. Тем временем новоприбывшие продолжали орать на все голоса, осыпая друг друга бранью. Наконец Асиз ос-Салтане удалось перекричать остальных:

– Дустали, да я тебя с грязью смешаю за твои гнусные выдумки! А ну – катись отсюда, пошел домой! Хоть бы зятя постыдился!

– Чтоб он сдох, зять этот! Да я готов семь лет голодать, только бы от этого мошенника избавиться. Этот негодяй злоупотребляет слабоумием девчонки…

Тут мать Практикана испустила такой рев, что стекла задрожали:

– Ах ты, злыдень… Да тебе и всем твоим предкам гордиться надо, что такого зятя заполучили… Как вдарю сейчас, все зубы тебе повыбиваю! А на невестку мою ты не больно-то наваливайся – она во сто раз поумнее тебя будет!

Практикан Гиясабади, его мамаша и Азиз ос-Салтане хором ругали Дустали-хана, а супруга при этом колотила его сумкой по разбитой, голове, от чего он истошно орал. Слабого голоса дядюшки было почти не слышно:

– Оставьте! Прекратите!.. В такой час… Нашли время… Господи, пошли сюда англичан, чтоб они меня от вас освободили…

Тут дверь с треском распахнулась, Маш-Касем, с глазами, налитыми кровью, и трясущимися от злости губами, вырос на пороге и крикнул:

– Ширали, выброси их всех отсюда… Эти злодеи убьют агу.

Шедший по пятам за Маш-Касемом Ширали поглядел на Асадолла-мирзу и, заметив его одобрительный кивок, не раздумывая, подхватил Д устали-хана под мышки и так тряхнул, что ноги неугомонного господина оторвались от пола и, словно дубинки, обрушились на Практикана, его мать и Азиз ос-Салтане.

– Йаллах, чтоб вам провалиться!.. Всех вас сейчас измолочу!

Награждаемые увесистыми пинками Дустали-хана, барахтавшегося в руках Ширали, Практикан с мамашей и Азиз ос-Салтане обратились в бегство. Когда комната опустела, дядюшка, еще более побледневший, простонал:

– Англичане… англичане… Что ж они медлят?

Асадолла-мирза, испуганно вглядываясь в помертвевшее дядюшкино лицо, крикнул:

– Маш-Касем, беги за доктором Насером оль-Хокама! Скорее, голубчик!

Сам он бросился в переднюю и схватил телефонную трубку. Быстро назвав номер, он сказал:

– Доктор, пришлите на дом то лекарство. Я сам не могу зайти, так что скорей высылайте… Больной в плохом состоянии.

Потом с помощью отца он уложил дядюшку на диван и взял его руку:

– Пульс совсем слабый… Хоть бы этот дурак доктор дома оказался.

Дядюшка был белее полотна. Крупный пот покрывал ему лоб, виски. Асадолла-мирза снял с него дымчатые очки и отложил их в сторону. Отец в волнении бегал по комнате. Не открывая глаз, дядюшка заговорил:


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю