Текст книги "Голос ангельских труб"

Автор книги: Инна Бачинская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Глава 13. Старые знакомые

Грег закончил работу около одиннадцати вечера и в самом радужном настроении отправился домой. Он несколько раз звонил Шибаеву, но тот по-прежнему не отвечал. Безоблачный горизонт мироощущения Грега стало заволакивать легкими тучками. Он рассеянно съел какую-то еду, приготовленную Еленой Семеновной, даже не почувствовав ее вкуса. На заботливые расспросы матери отвечал сдержанно, объяснив это усталостью. И сразу же улизнул в свою комнату.

На звонок снова никто не отозвался. Часы показывали половину двенадцатого. Саша мог загулять – Грег сразу усек, что его новый друг относится к тем парням, у которых везде есть знакомые женщины. В каждом порту, как у моряка. Это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Он должен быть постоянно на связи, а раз так, то не стал бы отключать мобильник. Версия дохлая, не выдерживает критики, признал Грег. Не мог он загулять.

Думаем дальше. Саша мог исчезнуть, почуяв опасность. Но это опять-таки не объясняет отключенный мобильник.

Версия номер три. Его служба сыграла отбой. Прахова нашли без него. Теперь за преступника возьмутся другие парни. А миссионер может спокойно возвращаться домой. Не попрощавшись с ним, Грегом? Рассмотрев эту версию со всех сторон, Грег отбросил ее: не мог Саша уехать, не попрощавшись! Не такой человек.

Его могли вычислить плохие парни, раздумывал Грег. И похитили. Вычислили? Как? Если бы он засветился на Брайтон-Бич, его бы взяли сразу. Никто не знал, в какой он гостинице. Мохнатый – так он называл Манхэттен – без конца-краю, это вам не Брайтон-Бич. Разве что кто-нибудь случайно наткнулся… Такие случаи в истории бывали – самые матерые агенты прокалывались на мелочах и досадных случайностях.

Куда же он делся? А вдруг у себя в номере… связанный, а на двери табличка «Не беспокоить»?

Недолго думая, Грег вскочил с кровати, на которой лежал поверх покрывала, несмотря на строжайший запрет Елены Семеновны. Выскользнул из дома, поздравив себя с тем, что никто его не заметил, и поехал в Манхэттен.

Пожилой портье за стойкой дремал. Грег не стал его беспокоить и нырнул за угол длинного холла, где помещались лифты. На двери шибаевского номера не висела табличка «Не беспокоить», дверь была заперта. Грег достал из кармана перочинный нож и через две минуты оказался в темной комнате, где пахло старым сигаретным дымом и затхлостью. Он нащупал выключатель. Неяркий свет залил комнату. Она была пуста. Постель не тронута. Грег с опаской потянул дверцу шкафа, боясь увидеть труп. Шкаф был пуст, если не считать скромной кучки одежды, купленной у Зиновия. Спортивная сумка на месте. В ванной, куда Грег также заглянул с опаской – еще одно идеальное место для трупа, – тоже пусто. Зубная щетка сиротливо торчит в пластмассовом стаканчике. Совершенно сухая.

Он вернулся в комнату. Уселся в кресло. Еще раз обвел все взглядом и заметил мобильный телефон на тумбочке. Саша оставил его. Забыл? Или… оставил намеренно? Это значит, он пошел на дело. Ему позвонили, дали наводку, и он пошел, а телефон оставил. Мобильник может многое сказать о владельце, если попадет в чужие руки. Объяснение было так себе, но лучшего у Грега не имелось.

Он посмотрел на часы. Половина второго ночи. Он звонит Саше с семи утра. Вполне вероятно, тот ушел еще ночью. И, если до сих пор не вернулся, то… дело осложняется. Что же делать?

В коридоре зашумел лифт. Грег услышал шаги и затаил дыхание, прислушиваясь. Шаги приближались. Ближе, ближе… Грег бесшумно подошел к двери, приложился ухом. Человек прошел мимо.

А вдруг он попал в больницу, подумал Грег. Вышел на минутку в кафе и… что-нибудь случилось! Попал под машину, например. Это объясняет, почему он не взял телефон. Он собирался вернуться через пять минут. И не вернулся! Конечно! А где машина, кстати?

Грег взял с тумбочки телефон, сунул в карман. Осторожно приоткрыл дверь, высунул голову в коридор, и в это время телефон в кармане зазвонил. Грег, подпрыгнув от неожиданности, отпрянул назад в комнату и захлопнул дверь. Осторожно поднес телефон к уху. «Саша, – позвал женский голос. – Это я… Я тебе уже звонила раньше. Это я… Лиля. Я так боялась, что ты уехал…» Она все повторяла «Саша, Саша», и Грегу стало ее жалко. На экране высветился номер – первые цифры 305 – код Флориды. Девушка-танцовщица из «Старой Аркадии», понял он. Мата Хари с Брайтон-Бич.

* * *

Лиля сидела с приятельницей Милой на веранде старого облезшего дома, где временно остановилась, за тысячи миль от Брайтон-Бич. Дом принадлежал бойфренду Милы, владельцу бистро «Пеликан» Питеру. Мила называла Питера Петькой.

Стояла ранняя ночь, небо было полно звезд, с океана дул легкий бриз, принося запах водорослей и мокрого песка. Девушки пили вино при свете двух свечей в стеклянных банках и разговаривали «за жизнь». Петька давно спал и видел десятый сон, наломавшись за день. Они слышали, как он храпит, – окно спальни на втором этаже было открыто.

– Я так рада, что ты приехала, – в десятый раз повторила Мила. Это была неяркая, даже бесцветная блондинка, очень изящная и мелкая, из тех безвозрастных и моложавых, к кому до старости обращаются «девушка». – Я тут уже на стенку лезу. Не люблю я Флориду. То ли дело Нью-Йорк…

– Ничего хорошего нет в твоем Нью-Йорке, – отвечала Лиля невесело. – Дожди начались, скоро зима… Забыла, что такое зима в Нью-Йорке?

– Все равно лучше, чем здесь. Вечное лето! Знаешь, как меня эта толпа уже достала! Орут, никуда не протолкнешься… И жрут, жрут, жрут! Чавкают и наливаются кока-колой. Гамбургеры, биг-маки, френч-фрайз [18]18
  French fries ( англ.) – картофель фри.


[Закрыть], а на десерт всякие примочки от изжоги. Реклама на тэвэ, учитель жизни, просто заходится: с нашими таблетками от изжоги жрите все подряд и ни в чем себе не отказывайте! И жующие хари на весь экран! И вообще, достала меня эта Америка. Сначала я думала, что схватила бога за ноги, такая счастливая была, не передать, а сейчас так все обрыдло, утром вставать не хочется.

– Зато ты здесь не одна.

– Ты про Петьку?

Лиля кивнула.

– Не знаю, одна или не одна… – вздохнула Мила. – Он ведь не хочет разводиться. Или не может. Тут идиотские законы – баба при разводе обдирает мужика как липку. Здоровая сильная корова, работать не хочет, детей нет, и еще он ей алименты плати и половину бизнеса в придачу. А бизнес… одно название! Даже смешно. Я уже говорила ему, продай к чертовой матери, пока не развалился, положи бабки под проценты. Хрен с ней, отдай ей половину, пусть подавится, сука! Проживем! Как же, продаст он. Это еще родительский бизнес, семейная реликвия, он не хочет быть предателем.

– Ты его любишь? – спросила вдруг Лиля.

Сбитая с мысли Мила даже поперхнулась.

– Люблю? – повторила она бессмысленно и потянулась за бутылкой. Разлила. Девушки подняли бокалы. – А что такое «любовь»? – спросила, рассматривая красное вино на свет свечи.

– Любовь – это… любовь, – ответила Лиля.

– Понятно, – ответила Мила. – За любовь! – Они чокнулись. Мила выпила залпом, Лиля отпила пару глотков и опустила бокал. – Что, так плохо? – спросила Мила.

Лиля кивнула, возя пальцем по пластику стола.

– Наш? – уточнила Мила.

Лиля снова кивнула.

– Откуда? С Брайтон-Бич?

– Нет, приехал ненадолго.

– Забудь, – сказала заплетающимся языком Мила. – Зачем он тебе? У Петьки дружок есть, программист, хочешь познакомлю? Но, предупреждаю сразу, такой же отмороженный. Сидят в бейсбольных шапочках, жрут воздушную кукурузу, рядом ящик с пивом в жестянках, пялятся на экран – бейсбольный матч. Орут и молотят друг друга кулаками по спине. Убивать можно, не заметят. Наши мужики интереснее. Хотя болельщики тоже отмороженные. Только у нас футбол. Но все равно не такие. В наших мужик чувствуется, а мой Петька – ни мужик, ни баба. Все америкосы такие – шляются с женами на шопинг, помогают лифчик выбрать, запросто «тампакс» купят, никаких удобно-неудобно. Никакого… как бы тебе сказать… – Она задумалась. – Никакого смысла и огня. Наш, если ты его интересуешь, сразу косяки начинает кидать, так посмотрит – мороз по коже обжигает, игра такая. Он же тебя, падла, раздевает глазами. А Петька смотрит как баран – что я, что табуретка, глазки пустые, оловянные, и мысль одна – не как бабу завалить, а где морковку подешевле купить для своего гребаного бистро. Которое слова доброго не стоит. Тьфу! – Мила горько замолчала. Потом спросила: – Ну и как он? Ну в этом самом смысле…

Лиля пожала плечами:

– Хорошо. Знаешь, как-то так получилось… как будто мы сто лет знакомы. У меня никогда еще так не было.

– А фингал кто поставил? – спросила Мила. – Он?

– Ну что ты! – вспыхнула Лиля. – Наоборот!

– Наоборот… – повторила Мила горько. – С нашими, конечно, интереснее, только с америкосами спокойнее и надежнее. Наш мужик психованный, без тормозов. Никогда не знаешь, что выкинет. И все время врет. Помнишь моего Кольку? Последняя сволочь, а свистнет – бежала к нему, как ненормальная! И ведь понимала… Все понимала! И деньги давала, и девок его терпела. От одного его голоса обмирала, а ведь другого такого говнюка поискать. И мразь. Петька против него рыцарь, а счастья нет. Хотя какой он рыцарь! Ни рыба ни мясо. Но хоть морду бить не будет. Вот и выбирай – чтобы интересно, но с битой мордой, или чтоб скулы сводило от скуки. Политикой он не интересуется, про Европу слышал, что это где-то там… в Сибири, книг не читает, а в газетах только объявления о продаже недвижимости. Дремучая нация. Цветы дарить не умеет, ему и в голову не приходит, что можно похвалить мое платье или прическу.

Представляешь, я от скуки начала в бистро ходить, помогать. Девок набрал, официанток – тупые, безрукие, все у них летит. Ну я и стала то тут, то там… А он против – нет, и все! Я ума не приложу – радовался бы, дурак, – пока мне один наш не объяснил: Петька боится, что я потребую денег за работу. Подам в суд, и все такое. Они ж из суда не вылазят, национальный спорт такой. Бейсбол и суд. Теперь, правда, привык. Дуры мы, бабы, – неожиданно закончила Мила, подперла щеку ладонью и уставилась бездумно на подрагивающий огонек свечи. Шмыгнула носом, прогоняя близкие слезы. Потом спросила: – Зачем ты уехала оттуда? Он еще там?

– Так получилось, – ответила Лиля.

– Только не реви! Не стоят они наших слез… Правильно сделала, что уехала. Или ты надумала возвращаться домой? С ним?

– Не знаю. А что у меня тут за жизнь? У тебя хоть грин-карта…

– Будет и у тебя! Куда возвращаться? Ты новости смотришь? Заработать негде, людей выселяют на окраины и, главное, никому ты на фиг не нужна!

– А здесь нужна?

– Здесь тоже не нужна, но хоть заработать дают. Что твои без тебя делали бы? Ты бы вместо того, чтобы реветь, определилась. Я, например, знаю, что домой не вернусь. Хотя Америка эта у меня вот где! – Она резанула ребром ладони по горлу. – Не вернусь, и точка. А кто он? – спросила после паузы.

– Не знаю, – ответила Лиля. – Не успела спросить.

– А зачем он приехал?

– Ищет одного человека.

– Бабу?

– Нет, – Лиля улыбнулась. – Вроде должника.

– А когда найдет, начнутся разборки. Мой тебе совет, держись от него подальше. От наших мужиков одна головная боль. Красивый?

– Красивый.

– Красивые все заняты. А где вы познакомились?

– На улице.

– Кто кого закадрил?

– Он меня. Купил виноград и персики.

– А ты и потекла… Слушай, – вдруг спросила Мила, – а уехала ты из-за него? И фингал… Он что, уже нашел должника? И драка была? Как его зовут?

– Саша. Еще не нашел. А драка была…

Мила смотрела на приятельницу во все глаза, словно видела впервые. Смотрела и завидовала – надо же, как повезло, а ведь обыкновенная девочка, простушка. Красивый опасный парень, уличное знакомство, драка… Романтика! Не то, что Петька, достал уже своей унылой рожей! И жмот. Вечно купоны считает, без скидки трусов не купит, ждет распродажи. Другие они. Другие, и точка. И никогда нам не понять друг друга, думала Мила. Никогда.

Ночь вокруг стояла такая томная, теплая, благоухающая цветами. Пламя свечей трещало, ночные бабочки слетались, хлопая крылышками, длинные тени ползли по стене дома. Из окна спальни доносился громкий Петькин храп…

* * *

Шибаев вынырнул из черного небытия. Знакомый сиплый голос орал где-то рядом. Постепенно он стал разбирать слова. «Руки убери, урод! Я что сказала! И вообще, убирайтесь отсюда и этого прихватите, не вздумайте здесь его мочить! Понял, зараза? Чтоб через двадцать минут духу вашего… Понял?»

Мужской голос что-то бубнил в ответ… Кажется, смеялся, что приводило женщину в ярость. Выкрикнув напоследок ругательство, она побежала прочь, тяжело ступая. Хлопнула дверь где-то далеко, и наступила тишина.

Превозмогая тупую боль в затылке, Шибаев повернул голову. Помещение, похожее на подвальное, без окон. Тусклая голая лампочки под потолком, неровные бетонные стены без штукатурки, холодно. Он сидел на полу, опираясь плечом о стену, с руками, прикованными наручниками к металлической трубе, огибающей помещение. Почти пустое – белый пластиковый стул, покосившийся стол, тоже из пластика, тоже белый, полки со всякой дрянью, вроде поломанного утюга, старого телевизора, нескольких стеклянных банок, каких-то коробок да лопата, грабли, еще какие-то садово-огородные инструменты в углу.

Голова раскалывалась, тошнота подкатывала к горлу, перед глазами мельтешили серые бесформенные фигуры. Подмигивал тусклый экран телевизора. Утюг раздваивался и уползал в глубину полки. Лопаты, наоборот, приближались.

Он с трудом приходил в себя. Подергал руками и не почувствовал их. Рванул сильнее, труба не дрогнула, и прорезалась слабая боль в кистях. Что же произошло? Он с трудом восстанавливал ход событий – женщина стреляла в него – пуля попала в стену у его головы… Это он помнил. Помнил звук выстрела и сквознячок от пули, едва не задевшей его. Она стреляла несколько раз и не попала.

Он бросился на нее… Шибаев вспомнил свой прыжок. Вспомнил, как она яростно извивалась под ним, укусила… Он перевел взгляд на руки и увидел четкий след ее зубов на правой руке, налившийся уже густой синевой, и запекшуюся кровь. Сколько же он здесь? И что было потом?

Она кричала и вырывалась, вспоминал он дальше… Кажется, он ударил ее. Дальше провал. Не хватало нескольких кадров. Женщина лежала на полу… мертвая? Нет! Он вспомнил, как они спускались по бесконечной лестнице… он почти нес ее куда-то… сюда? В подвал? Нет, кажется…

Следующая картинка вспыхнула, как молния, – она сидит на табуретке бесформенной грудой, привалившись к буфету? Значит, кухня. Выплыло из небытия яркое полотенце и громадная красная клетчатая варежка… А он что-то делает… ищет… Кофе! Она попросила кофе. Или чай. Он вспомнил, как размешивал растворимый кофе, сыпанув в чашку полбанки, – она попросила покрепче. А потом она поднялась и достала с верхней полки бутылку коньяку… рюмки… еще что-то, шарила в ящике… Медленными движениями, сжав губы, не глядя на него, разлила коньяк и предложила выпить за знакомство.

Шибаев застонал. С самого начала она навязала ему свою игру с пистолетом, криками, словно в дурной пьесе. Развела как фраера. Она не собиралась его убивать! С двух метров невозможно промахнуться. Тем более что обе пули красиво пролетели в паре сантиметров от его головы. Для этого нужно уметь стрелять. И крики… Что там она кричала? Что-то о человеке, который ее преследует. Но при этом не назвала ни одного имени. Она даже не поинтересовалась, кто нужен ему, Шибаеву… Как он ей сказал: «Я ищу человека, вы его знаете…» Тут бы ей спросить – какого человека? Она не спросила. Значит, знала. А когда он все-таки назвал имя, она никак не отреагировала. Она устроила весь этот спектакль с одной целью – задержать его в доме и позвать на помощь. Актриса! Уж слишком скор был переход от ярости к… Он вспомнил, как она сидела на кухне, потухшая, с полураскрытым ртом, словно птица, умирающая от жажды… шептала – кофе покрепче… или чай. Играла? Черт ее знает, подумал он. Неважно теперь. Играла или нет, а своего добилась: он сидит в подвале на цепи, и в доме новые лица. И голова раскалывается – она шарахнула в коньяк лошадиную дозу какой-то дряни.

От напряжения комната поплыла перед глазами. Он стал проваливаться в шуршащую сизую пелену. Усилием воли удержался на поверхности, сфокусировав взгляд на слабо блестевшем экране телевизора. Ему стало легче, стеклянный холод, казалось, отрезвил его.

Знала? Похоже, знала. Вполне вероятно, его здесь ждали. Фонд – единственная ниточка к Прахову. Они подстраховались, они ждали его. Они подставили его с Лёнькой, подставили его с персоной Ириной. Она была наживкой. Это же очевидно. Адвокат Роговой и персона Ирина. Два человека, связанные с фондом. Другого пути у него нет. Они рассчитали правильно. Мышеловка, кусочек сыру и глупая голодная мышь. А ведь они переиграли тебя, мент! Кто у них тут за мозговой центр? Крученая сволочь Роговой?

Шаги замерли под дверью. Взвизгнула и подалась вниз дверная ручка. Дверь медленно отворилась, пропуская невысокого, плотно сбитого мужчину. Гнусная ухмылка бродила по его лицу. Руки в карманах брюк, ворот рубахи расстегнут, вид домашний, если бы не глаза, белые от ярости, да комочек слюны в правом углу рта. Яркий белый комочек. Шибаева передернуло. Они встретились глазами.

Это был Серый.

Глава 14. Возмездие

Грег прошелся вокруг квартала, где располагалась гостиница, присматриваясь к запаркованным машинам. Знакомой «Тойоты» не было. Он описал еще один круг, захватив пару дальних кварталов. С тем же результатом. Значит, Саша уехал на машине, а не выскочил на минуту в кафе. Зачем же он оставил телефон? Он не мог его забыть! Не такой человек, профессионал. Значит, оставил с какой-то целью. С какой? И тут Грега вдруг осенило – мобильник оставлен специально для него! Как знак! «Как знак чего?» Эта мысль немного остудила его пыл. Саша рассчитывал, что Грег станет его искать, это несомненно. Что он найдет телефон. И… что дальше? Что это значит? Саша хочет сказать, что… Что?

А почему он не позвонил и не сказал прямо, куда идет?

– Он же рассчитывал вернуться! – вдруг осенило его. – Саша рассчитывал вернуться, потому и не позвонил, не хотел волновать меня лишний раз. Он вообще собирался устранить его от участия… из-за семьи и детей, боялся за него, ну а телефон оставил на всякий непредвиденный случай!

Значит, чуял опасность? Недаром чуял, раз исчез. И рассчитывал на его помощь. Конечно, было бы лучше, если бы Саша оставил более четкие инструкции. Наверное, он слишком высоко оценивал аналитические способности его, Грега. Правда, он написал триллер, значит, вполне способен к анализу. Если честно, он его только начал, но сюжет продумал, всякие финты и навороты в духе Тарантино, и обязательно закончит… в свое время.

Так, вернул он себя в русло, думаем дальше. Анализируем оперативную обстановку.

* * *

– Вот и встретились, – произнес Серый, усаживаясь верхом на пластиковый стул, складывая руки на спинке и опирая на них подбородок. – Ну, здравствуй, корешок!

Он рассматривал Шибаева белыми сумасшедшими глазами, наклонившись вперед, раскачиваясь на двух ножках стула, постукивая подбородком о сложенные руки, – заводя и подогревая себя ритмичными движениями до полной отключки. Шибаев знал таких нелюдей, получавших удовольствие от убийства, чужой боли и крови. Откуда они берутся – среда виновата или гены – неизвестно, а только ходят они по улицам, раздувая ноздри, выискивая жертву.

Вот и встретились. Палач и жертва. Вчерашняя жертва и вчерашний палач, поменявшиеся ролями. Тогда, в Лилиной квартире, жертвой был Серый, а теперь он на коне. Пластиковом. Сидит, покачивается, ждет, когда кровь ударит в голову.

Тоска смертная охватила Шибаева. Никакие резоны не работают с такими, как этот. И ждет его, Шибаева, судьба Лёньки Телефона, незадачливой продажной шестерки, с той только разницей, что смерть Лёньки была легкой и быстрой. А ведь он, Александр, чувствовал свое над ним превосходство, Лёнька вызывал у него гадливость. Может, и Лёньку замочил Серый, подумал он. Мысли ворочались медленно, нехотя, действие наркотика еще не прошло. «Ну и хорошо, – подумал Шибаев. – Тем лучше…»

Серый издал всхлипывающий звук – втянул в себя воздух. Волнуется? Ловит кайф?

– Вот и встретились, – повторил он. – Значит, вот оно как…

Шибаев невольно усмехнулся – других слов не знает? Заладил.

– Улыбочки строишь, – обрадовался Серый, поднимаясь. – Сейчас еще смешнее будет. Сейчас посмеемся! А потом поговорим.

Он подошел ближе, нагнулся, держа руки в карманах, заглядывая Шибаеву в лицо. Разогнулся и, не вынимая рук, ударил ногой под ребра. Саша дернулся, непроизвольно подтянул колени. Тут же разогнулся, как пружина, выбрасывая ноги вперед. Серый отскочил, предвидя подобный ход, засмеялся. Ударил еще раз, и еще. Шибаев снова выбросил вперед ноги, пытаясь его достать, но тот все уклонялся и, радостно озверев, прыгал вокруг и пинал его ногами, как заведенный. Башмаки были тяжелые, лесорубские, с металлом по ранту. Спецзаказ для обработки ребер. И почек. И печени.

Голова Шибаева моталась из стороны в сторону, боль была нестерпимой, но недостаточно сильной, чтобы провалиться в небытие. Работал наркотик персоны Ирины. Серый тяжело дышал, тонко вскрикивал при каждом ударе, бормотал невнятно какие-то слова. Наручники впились в кисти и не давали Шибаеву упасть. Он пытался уклонить голову. Серый, наконец вытащив руки из карманов, схватил его за волосы и обрушил на лицо кулак. Кажется, действие наркотика кончилось – боль стала невыносимой, Шибаев почувствовал теплую, почти горячую кровь, заливавшую лицо. Ему даже показалось, что он слышит хруст костей.

Дальнейшие события воспринимались им уже в совершенном тумане. И он даже не понимал, происходит ли это наяву или только в его воображении. Дверь распахнулась, сквознячок пробежал по комнате, в подвал вплыла красная валькирия с распущенными рыжими волосами. С пистолетом…

Она кричала пронзительно, и в голосе ее было такое же безумие, как и в ударах Серого. «Я же сказала, не здесь! – вопила валькирия. – Забирай его отсюда! Весь подвал изгадил, сука!» Похоже, «сука» – ее любимое словечко.

Серый обернулся, не соображая, чего от него хотят. «Вон!» – рявкнула Ирина, прицеливаясь.

– Да пошла ты! – отреагировал Серый в досаде.

И в ту же секунду раздался выстрел. Серый дернулся, изумленно уставившись на валькирию. Потрогал голову и заорал, даже повторять его слов не хочется. Он выбрал самые сильные из своего немалого словаря, шагнул к ней, и она снова выстрелила.

– Охренела? – На сей раз Серый, похоже, испугался, застыл на месте. – Убери ствол!

– Ты слышал, что я сказала? – Она все еще целилась, держа на мушке его голову. – Иди, там тебя к телефону. Наверху.

– Кто? – спросил обалдевший Серый.

– Начальство, – процедила она сквозь зубы. – Давай!

Серый стоял, не решаясь подойти к ней. Она ухмыльнулась, отойдя в сторону и дернув пистолетом на дверь.

– Пошел!

Оглядываясь, он пошел к выходу из подвала. Оставшись одна, Ирина подошла к Шибаеву, наклонилась, рассматривая залитое кровью лицо, пробормотала что-то вроде «урод». Стараясь не испачкаться, дотронулась пальцами до шеи, потом приподняла веко. Постояла немного, повернулась и ушла.

Шибаев остался один.

…Он не знал, сколько прошло времени. Может, час, может, день. Ни Серый, ни Ирина больше не появились. Боль замерла, слабость разлилась в теле. Он прислонился к стене, закрыл глаза… и увидел Ингу. Она стояла у двери, глядя на него громадными синими глазами – морями ясности на голубовато-бледном лице.

– Ши-Бон, – сказала Инга, – не умирай!

Он протянул к ней руки. Потом поднялся и пошел навстречу. Цепь, удлиняясь, тянулась за ним.

– Инга, – прошептал он. – Инга… ты вернулась? – Руки его обняли пустоту. Инги не было. Он сидел на полу.

…Инга вдруг проснулась, прислушалась. Часы показывали два ночи. Лес монотонно шумел за окнами спальни, и было темно так, как никогда не бывает в городе. Дом жил своей жизнью, неизвестной и невидимой человеку. Что-то в нем поскрипывало, кто-то ходил по чердаку, ветер иногда принимался едва слышно подвывать в каминной трубе.

Она лежала, свернувшись в клубок, затаив дыхание. Она никогда не боялась оставаться одна, но сейчас ей стало страшно. Иван вернется только завтра. Протянув руку, Инга нащупала на тумбочке телефон, поднесла к глазам. Набрала шибаевский номер. Снова длинные гудки, как весь день и всю прошлую ночь. Каждый сигнал сверлом ввинчивался в мозг, рождая чувство безнадежности и страх. С Сашей что-то случилось, думала Инга. Он исчез, и теперь ей никогда ни о чем не узнать. Его уже нет. И не помочь… бежать некуда… Он приехал по каким-то своим делам, он не собирался звонить ей, их встреча в музее была случайной. Его величество случай снова столкнул их, как и летом, и теперь внимательно наблюдает за их метаниями, смеется над их ничтожеством.

Она постоянно вспоминала их три последних дня… Ши-Бон строил планы, а у нее сжималось сердце от чувства вины. И письмо! Ей до сих пор стыдно за письмо, которое она тайком бросила в его почтовый ящик. Оскорбительное в своей многословности, сентиментальное, со всякими: «Мы красиво встретились и красиво расстались…» или, как там она писала… «постарайся меня понять», «его величество случай»… А нужно было всего-навсего несколько слов: «Прости, я тебя не стою, мне стыдно. Прощай». Было бы честнее…

Она вспоминала, как они купались в озере. Магистерское, кажется… Маленькое, вытянутое подковой, заросшее желтыми кувшинками. Ветер задирал их круглые упругие листья – опадая, они звонко шлепали по воде. Рябь на поверхности озера, отраженные голубое небо и легкие белые облачка. Шелест аира, крошечный песчаный пляжик, темная вода, настоянная на травах и кореньях.

Инга вскочила с кровати, босая бросилась вниз по лестнице в кабинет, открыла ключиком ящик стола и вытащила конверт с фотографиями. Разложила на столе – яркие блестящие плотные прямоугольники. Саша, снова Саша, Саша и Павлик у клетки с обезьянами, за столиком в кафе, в вазочках разноцветные шарики мороженого. Они вдвоем на щелястом крыльце покосившейся «хижины дяди Алика Дрючина», смотрят в объектив, ожидают, что вылетит птичка. Саша пристроил камеру на перилах крыльца, а она свалилась, и он сказал: все! А Инга ответила, нет, давай еще раз!

Озеро дышит… Саша лежит, разбросав руки, на песке. Обгоревший, красный, как рак…

Она перебирала фотографии, стоя босиком на холодном полу… Ей казалось, что пока она держит в руках эти снимки, с Сашей ничего не случится. Они там такие беззаботные, смеющиеся… Не так. Саша – беззаботный, смеющийся, счастливый, он еще не знает, а она только притворяется, прикидывая, как ускользнуть, она знает, что им осталось всего три дня. Он рассказывает ей, как они придут сюда зимой на лыжах, а она мысленно сочиняет письмо. Она знает, что ничего не будет…

Инга расплакалась. И снова набрала номер шибаевского телефона, который знала на память. И снова длинные гудки, снова никого. Вдруг звонки прекратились. Инге показалось, что там кто-то дышит. «Ши-Бон, – взмолилась она, – Ши-Бон, где ты?» Человек молча дышал, потом что-то легонько щелкнуло, и сразу же раздались оглушительно громкие короткие гудки. Инга вздрогнула.

– Господи! – взмолилась она, прижимая сжатые кулаки к груди и запрокидывая голову к потолку. – Помоги ему, помоги ему! Я отказываюсь от него, только помоги! Я еще раз предаю его. Только бы он был жив, Господи! Я никогда его больше не увижу, только помоги ему!

* * *

Когда Шибаев очнулся, ему показалось, что в подвале кто-то есть. Этот человек помещался на пластиковом стуле большим веретенообразным темным силуэтом. Шибаев напряг зрение. Веретенообразный силуэт медленно превратился в мужика, сидевшего, закинув ногу на ногу. Шальные глаза, пшеничные усы, черная кожаная куртка, кавалерийские сапоги со шпорами. На колене – пыльная фуражка с тусклой красной звездой. Сабля уперлась концом в землю. Скалит крепкие зубы, лыбится. Смотрит с прищуром на его. Петр Шибаев! Такой же, как на старой выгоревшей фотографии. «Прадед!» – изумленно понял Саша. Прадед, сгинувший бесследно в Гражданскую, затерявшийся на бурных ее перекрестках. То ли расстрелян, то ли умер от ран, то ли от тифа в прифронтовом госпитале. Бесшабашный драчун, бабник и выпивоха… Он и дружок его закадычный, Степан Шило… помнит Шибаев эту фотку из семейного альбома, уже и не разобрать на ней ничего. Вся память о человеке: чуб мелким бесом и зубы скалит.

«Похож на тебя, Сашка, – говорила древняя прабабушка Маня ему, пацану. – Хороший был…» Хороший – в смысле красивый, ловкий, а не в каком другом. В другом смысле был Петр Шибаев лютым до бабского полу, не дурак выпить и подраться. И война была ему интереснее любого мирного труда.

– Два раза приходил, – вспоминала прабабка, вглядывалась куда-то в даль времен старыми выгоревшими глазами, – говорил, жди, мать, вот добьем контру, вернусь домой строить новую жизнь. Ночевал, а наутро на коня – и только его и видели. Два раза. Последний раз в июле двадцатого… И ни письма, ни весточки с тех пор, сгинул, как и не было. Только Иван остался, весь в отца.

Шибаев смотрел на прадеда. Тот, скаля зубы, смотрел на него…

– Что, Сашка, плохо? – спрашивал Петр, качая головой. – То-то, брат, вижу, что плохо. А ты не сдавайся! Знаешь, как мы в Гражданскую против кровопийц трудового народа и крестьянства! К стенке их, сплуататоров! Нет, врешь, брат, Петра Шибаева голыми руками не возьмешь! Вытри сопли, Сашка, не позорь прадеда, или ты не мужик? Временно их взяла, отойди на заранее подготовленные позиции, собери штаб, и думайте сообча, как эту белогвардейскую сволочь… – Петр вытянул вперед руку, сжал в кулак и потряс перед носом правнука. – Головой думай, Сашка. Головой! Наше дело правое! Мы победим, так и знай! И пожар мировой революции раздуем. Мы еще таких делов наделаем! Ты, главное, Сашка, не дрейфь, таких делов, чертям тошно станет! Держись, Сашка! Шибаевы не сдаются. Да здравствует рабоче-крестьянская революция во всем мире! Ур-р-а!

Шибаев смотрел на Петра, который то приближался, подъезжая на своем пластиковом стуле, то удалялся. Отъехав в очередной раз почти до самой двери, Петр вжался в стену и просочился в коридор, исчезая из вида. Последним исчез кончик сабли. Один пластиковый стул остался. Прадед топал по коридору в своих кованых сапогах, бряцал саблей. Потом замолчал надолго. Потом снова раздались его шаги, совсем тихие и какие-то неуверенные, словно он забыл дорогу и продвигался на ощупь. Или крался на цыпочках. Шаги остановились под дверью. Наступила тишина. Прадед затаился, прислушиваясь. Потом дверь стала медленно отворяться…