Текст книги "Дом с химерами"

Автор книги: Инна Бачинская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Глава 18
Дела давно минувших дней…

А ларчик просто открывался…

Иван Крылов. «Ларчик»

…Шаги затихли под дверью. Мы окаменели – сидели словно в столбняке. Петя вдруг дунул на свечи, и они погасли. Тьма наступила кромешная. Из-под двери вырвался слабый луч света. Галка судорожно втянула в себя воздух. В дверь ударили – похоже, ногой, и она с грохотом распахнулась. Нас поочередно обежал луч фонарика, остановился на полупустой бутылке и стаканах, и мужской голос рявкнул:

– Вы что тут, с ума все посходили? Киряете в темноте! Втихаря!

– Виталя! – выдохнул Петя. – Как хорошо, что ты пришел!

Глеб защелкал зажигалкой. Снова вспыхнули свечи.

– Знакомься, Виталя. Это Галина, это Катя, мои друзья. А это Виталий Вербицкий, режиссер Молодежного.

– Девочки, привет! Интересно, с какого перепугу вы сидели в темноте?

– Мы же не знали, кто там ходит… – туманно объяснил Петя.

– Вроде как спрятались? – уточнил режиссер. – Красивая задумка. Кого же вы боялись?

Давно я не чувствовала себя так по-идиотски.

– Мы были на чердаке, потом разговаривали… – неуверенно произнес Петя.

– На чердаке? Вы все поперлись на чердак? Зачем? Тебе, Глебыч, мало прошлого раза? Если бы не я, сидел бы ты там об сю пору. И ты, Петруччо, туда же! Про висельника уже доложился?

Режиссер назидал и вразумлял нас как малых детей. У него был глубокий звучный голос, и сейчас в нем слышались издевательские нотки. Мне показалось, что он любуется собой.

Вербицкий был культовой фигурой. Его знал весь город. Он был эксцентричной личностью, о которой ходили легенды, равно как и анекдоты. Он мог позволить себе все, от расхаживания по городу в тоге римского сенатора и лавровом венке на длинных белых локонах до репетиций в полночь на Черном озере, где и днем-то страшновато. Но мы, молчком сидящие в темноте за бутылкой, оказались выше его понимания. Я представила нас со стороны – четыре пары уставившихся на него перепуганных глаз – и фыркнула. Галка пихнула меня коленкой, пробормотав что-то вроде «веди себя прилично».

Глеб вдруг сказал:

– Подожди, Виталя, здесь действительно что-то происходит.

– В смысле? – снисходительно спросил режиссер.

– Я слышал голос.

– Тебе был голос? – преувеличенно удивился Виталий. – И что он сказал?

Я протянула ему листок, и он пробежал глазами набросанные вкривь и вкось строчки. Поднял на нас глаза. Пауза затягивалась.

– Добавь сюда висельника, – произнес Петя Жабик в никуда.

– Забудь! – окоротил его режиссер. – Не было висельника. А это… – Он вертел в руках листок. – Белая горячка? – предположил. – Глебыч, ты как с этим делом?

Глеб пожал плечами и промолчал.

– Вы прямо как дети. Вот, читайте! – Он вытащил из папки газету, бросил на тумбочку, которая служила нам столом. – Третья страница. Раздел «Краеведение». Свежая пресса.

Это был последний номер местной «Нашей газеты».

Петя развернул газету, наклонился ближе к свечам и с выражением прочитал: «Уголок краеведения. Памятники архитектуры. Дом с химерами».

Оказывается, бывшее общежитие культпросвета было не чем иным, как архитектурным объектом, известным в городских анналах как Дом с химерами. Изначально по обе стороны крыльца стояли два мраморных сфинкса – химеры. Они исчезли примерно в девятнадцатом году прошлого столетия, во время Гражданской войны. Были не то украдены, не то разбиты и выброшены на свалку. Построил дом в середине девятнадцатого века архитектор Иван Шобер, из немцев. Его предок Карл Шобер, как гласит семейная легенда, в 1630 году или около того прибыл в Польшу в свите французского инженера де Боплана, приглашенного королем Владиславом IV для возведения фортификационных сооружений по южным границам Украины – она входила тогда в состав королевства Польского. Домой он не вернулся – переезжал из Польши в Литву, оттуда в Россию, снова на Украину, пока, пятидесяти лет от роду, не осел в нашем городе, где женился и обзавелся детьми.

Его правнуку Степану Яковлевичу Шоберу был пожалован дворянский титул за заслуги в градостроительстве. Его потомок Иван Петрович Шобер служил по инженерному ведомству и даже строил у нас в городе железную дорогу.

Последняя представительница рода Шоберов, Каролина Августовна Хоменко – умерла полгода назад в возрасте девяноста восьми лет. Всю жизнь она трудилась на ниве просвещения – учительницей немецкого языка во второй городской школе. Детей у нее не было. Автор статьи имел честь быть с ней знакомым, от нее он узнал о семье Шоберов – скромных тружеников, инженеров, архитекторов, учителей…

Дом Шоберов, или Дом с химерами, сегодня находится в плачевном состоянии, что есть несмываемый позор для городских властей! Пару лет назад его пытались снести, но Обществу охраны памятников удалось отстоять ветерана, и теперь он медленно разрушается. Бездушные мздоимцы-чиновники пытаются доказать, что никакой исторической ценности здание не представляет, что Иван Шобер был никому не известным местечковым архитектором, а значит, кто даст больше, того и право. И вот снова поползли упорные слухи, что уже есть решение снести Дом с химерами – принятое тайно, в кулуарах, за закрытыми дверями. Кому-то не терпится захватить лакомый земельный участок около реки…

«Господа, будем реалистами! – восклицал автор статьи. – Возможно, Иван Шобер и не являлся выдающимся архитектором, но дом, которому чуть ли не двести лет, заслуживает уважения, как свидетель исторических событий, имевших место в нашем родном городе. Как ветеран, переживший несколько войн и революций.

Дом с химерами – наше прошлое, наше историческое наследие. Мы не позволим его разрушить или продать в жадные лапы нуворишей и олигархов!» – заканчивалась статья.

Петя Жабик читал громко, с выражением, словно был на сцене. Он закончил читать, отложил газету. Мы молчали, переваривая информацию.

– Все слышали? Вот так! – сказал режиссер, как припечатал. – Никаких кровавых драм, никаких душераздирающих убийств, никаких привидений. Заурядный дом, заурядная семья. Бюргеры. Понятно? И эта последняя представительница не упоминает ни о чем подобном…

– Кто автор? – спросила я.

– Какой-то тип из музея. Историк-краевед… – ответил Петя. – Сейчас посмотрю! Евгений Гусев, дыр исторических наук. Кстати, в горле чего-то опять пересохло… кто будет? – Он потянулся за бутылкой.

– Всем все понятно? – подводя итоги, спросил режиссер. – И не надо тут изображать из себя этих… блокбастеров! Наливай, Жабик!

Мы снова выпили. Я – без всякого удовольствия. Голоса, привидения, стоны… Я почувствовала, что с меня хватит – да что это за вечер такой потусторонний выдался!

Наступила тишина. Все, кроме Виталия Вербицкого, выглядели какими-то пришибленными – как хулиганы, которых строгий учитель застал на месте преступления и устроил выволочку.

– Мне пора, уже поздно… – Я поднялась. Галка, к моему удивлению, не запротестовала. Ребята тоже…

…Они гурьбой вышли проводить нас. Мы постояли на крыльце, дожидаясь такси. Было уже совсем темно; из полумертвого сада наползала зябкая сырость. Я старалась туда не смотреть. Над нами слабо светилось окно – в комнате Глеба горели свечи. Мне показалось, я увидела мелькнувшую там тень, и поспешно отвернулась. Хватит!

– Спокойной ночи! – Глеб вдруг привлек меня к себе, прикоснулся губами к виску. – Я позвоню! – шепнул.

Глава 19
О Ларе Андрейченко

– Что случилось? – спросила Галка в машине.

– Ничего, просто настроение какое-то потустороннее… после всех этих аномалий. Поехали ко мне. Позвони своим… Пожалуйста! – взмолилась я.

Детишек ее все-таки вышибли из лагеря за дурное поведение, и теперь они хулиганили дома. Галка молча достала из сумочки мобильный телефон.

– Вень, это я, привет! Как вы? – С минуту она слушала, потом закричала: – Где? Ты потащил их к своим родителям? Мы так не договаривались! Я не гуляла, я была с Катюхой, я же говорила! Иди ты знаешь, куда! – Она швырнула телефон обратно в сумочку. – Нет, ну ты подумай! – Разгоряченная, она повернулась ко мне: – Зла не хватает! Раз в жизни попросила посидеть с детьми, так он потащил их к мамочке! Полюбуйтесь, мол, какая она мамаша! Детей бросает на произвол судьбы, а сама шляется неизвестно где. Они меня и так терпеть не могут. Бегемот проклятый!

Галка старше Веника на семь лет, чего ей никогда не могла простить свекровь. В перечень грехов добавлялся также нагулянный в ранней юности ребенок – мальчик Павлик. Плюс невоспитанность общих троих – близнецов Славика и Лисочки и младшенькой Ритки. И бедный Веник, у которого слабое здоровье, должен кормить всю эту ораву. Бегемотом Галка назвала его с досады, Веник скорее похож на мелкого грызуна. Он не очень заморачивается прокормом оравы и вечно сидит без работы. Блуждает в Интернете и пишет стихи о прогулках в астрале; время от времени сбегает к мамочке. Содержат семью Галка и старшенький Павлик, кругом положительный молодой человек, который трудится у бизнесмена Ситникова. Я вздыхаю, вспомнив о Ситникове, – прямо условный рефлекс какой-то! Как Ситников – так вздох больной коровы.

– Галюсь, не убивайся ты так! Ну, взяли бабушка и дедушка внуков, не чужие ведь. Поиграют и вернут. Пускай воспитывают и прививают манеры. Расслабься! Поедем ко мне, сделаем ужин, посидим… Мы так давно не общались по-человечески, эта вечная спешка…

– Поехали, – говорит Галка и озабоченно вздыхает. – Холодильник небось пустой? Знаю я тебя.

– Заскочим в гастроном! Не проблема.

Я живу в собственном доме – небольшом, аккуратном, как домик из печенья из сказки про Гензеля и Гретель. Его сработал своими руками мой дядя Андрей, брат мамы, и дом достался мне в наследство, равно как и «Королевская охота» – в прошлом «Щит и меч». Дом когда-то был на окраине, в частном секторе, среди садов и зелени, а теперь вокруг выросли высотки, и я знаю, что рано или поздно придет и его черед… Но от души надеюсь, что еще не скоро или что о нем и вовсе забыли. Разве так не бывает? Документ утерян, бумаги из реестра пропали, случилось маленькое самовозгорание в архиве, и вообще, участок числится парковой зоной между многоэтажными монстрами, то есть его как бы и нет. Дом-невидимка. Каждый день я с трепетом достаю почту – а вдруг там сообщение, что согласно генеральному плану благоустройства города такая-то сессия такого-то совета приняла решение за номером таким-то о сносе частного владения как мешающего благоустройству и планированию подведомственной городу территории, из-за чего меры по обеспечению выполнения решения назначены к немедленному исполнению? И заранее холодею от этой мысли.

Галка меня успокаивает. Подумаешь, говорит она, да ты радоваться должна, что свалишь из этой частной собственности! У тебя же все время что-нибудь ломается – то отопление, то канализация, то труба. Дому мужик нужен!

– Вроде твоего Веника, – говорю я, и она хохочет. А я думаю, какое счастье, что у меня есть Галка! Неунывающий стойкий оловянный солдатик, удобная рыдательная жилетка и сильное плечо, с готовностью подставляемое в грустную минуту. На многие вещи мы смотрим одинаково. На многие, но не на все. На друга сердечного Юрия Алексеевича мы смотрели совершенно по-разному, если его можно назвать вещью. Галка его терпеть не могла, он платил ей тем же. А я…

– Семь лет этот хлыст морочил тебе голову! – кричала Галка, пытаясь меня образумить. – Это чучело гороховое! Это… этот… скользкий тип с писклявым голосом!

Я смеюсь – вот уж скользким мой друг не был! Высокомерным – да! Снобом – трижды да! Занудой – четырежды! Неприятным, неприветливым, заносчивым – да, да, да! Но ни скользким, ни гибким он не был. Скорее угловатым и шероховатым. Вы спросите – ну и зачем он нужен тебе такой… несовершенный? Или как-нибудь покрепче. Не знаю. Неисповедимы пути любви – и нечего тут, как говорит наш новый знакомый, культовый режиссер Виталий Вербицкий. За сегодняшний вечер он повторил «нечего тут» раз десять, доказывая, что привидений не бывает.

…Мы встретились, когда я зализывала раны после развода… Да-да, был такой эпизод в моей биографии – неудачное детское замужество, продлившееся около года. А расстались мы через семь лет, после истории с прекрасной Вероникой…[4]4
  Роман «Японский парфюмер».


[Закрыть] Семь лет бурных, через пень-колоду, отношений! Расстались мирно, без слез и упреков. И тогда же на горизонте появился Ситников. Упрямый, прущий напролом как танк, предприимчивый бизнесмен Ситников.

Ах, Ситников! Галка принимает его за образец во всех отношениях, перечень достоинств Ситникова заезжен, как любимый компакт мамы, тот, где поет Кикабидзе… А я не оценила, не уступила, не проявила, не распознала… Ну и сиди теперь дома, как дурак с немытой шеей! Или, наоборот, с мытой, но в одиночестве.

– Ну и что ты об этом всем думаешь? – спросила Галка, когда мы сидели на кухне за ужином. – О Доме с химерами и вообще?

– Не знаю, Галюсь. Ничего не думаю. Все это как-то… нереально. Удивительно, что они верят. Может, притворяются? Голоса, висельники, чердаки… Не знаю. Мне кажется, они играют не только в театре, но и в жизни, эти актеры.

– Может, и играют. Но, знаешь, Катюха, что-то в этом есть. Я однажды смотрела передачу…

От пронзительного телефонного звонка мы обе вздрогнули и переглянулись. Я посмотрела на часы – начало двенадцатого. Поздновато для звонков. Телефон звонил, надрываясь – «большой», домашний, по которому сейчас уже почти никто не звонит.

– Возьми! – приказала Галка. – Может… – Она запнулась, но я прекрасно поняла, что она хотела сказать: «Может, Ситников!» Она все еще надеялась, бедная моя подружка.

– Добрый вечер, – услышала я незнакомый мужской голос. – Мне нужна Катя Берест…

– Кто? – Галка умирала от любопытства.

– Простите, с кем имею…

– Моя фамилия Андрейченко, я муж Лары Куровицкой. Вы, кажется, учились вместе.

– Да, учились… – произнесла я растерянно. – Но…

– Кто?! – снова прошипела Галка, пихая меня локтем.

– Муж Лариски Куровицкой, моей одноклассницы, художник! – прошипела я в ответ, прикрывая трубку. – Мы с ней сто лет не виделись! Не мешай! Я вас слушаю! – сказала официально в трубку.

– Извините, что беспокою. Понимаете, Лариса… умерла. А вы ее знали…

– Как умерла? – вырвалось у меня.

– Катя, мы не могли бы поговорить? Пожалуйста. Если можно, завтра.

– Да, да, пожалуйста… – пробормотала я в недоумении. – Где?

– Вы не могли бы подойти к двенадцати в «Магнолию», что на площади? Я там работаю. Придете?

– Приду, но я, честное слово, не знаю…

– Спасибо, Катя. Буду ждать. До встречи.

– Как вас зовут? – закричала я, но ответом мне была тишина – художник уже отключился.

«Магнолия» – гастроном, он сказал, что работает там… Художник?

– Да скажешь ты наконец, кто это? – возмутилась Галка. Она деловито накрывала на стол.

– Я же сказала! Муж моей одноклассницы, Лариски Куровицкой.

– Что ему надо?

– Он сказал, что она умерла…

– Как умерла? – ахнула Галка. – От чего? Ты садись, садись, Катюша!

– Не знаю… Есть чего-то расхотелось… – Я все еще пребывала в обалдении.

– Вы дружили? А мы по чуть-чуть. И помянуть надо… – Галка достала из холодильника бутылку белого вина.

– Нет, мы просто учились в одном классе… – Я представила себе смеющееся лицо Ларисы, дерзкие голубые глаза, светлые вьющиеся волосы… – Знаешь, Галюсь, она была самая красивая в классе и школе, яркая, ничего не боялась. Прогуливала уроки, грубила учителям. За ней полшколы бегало – и старшеклассники, и курсанты летного. Даже наш учитель физики… Вечно из-за нее кто-то дрался, вечно кто-то поджидал ее после занятий. Не могу поверить… Просто в голове не укладывается…

…Последний раз я видела ее лет восемь назад. Она налетела на меня на площади, потащила в кафе, рассказала, что выходит замуж за известного художника по фамилии Андрейченко. Показывала кольцо. Была такая радостная, шумная, хохотала, спрашивала, с кем я, и я постеснялась сказать, что на днях развелась с Эриком, и соврала, что собираюсь замуж за артиста нашего театра. Сказала и похолодела: а вдруг она начнет выспрашивать, как его зовут, – у нее были самые обширные знакомства. Но она ни о чем не спросила. Потребовала записную книжку, нацарапала номер своего телефона…

– И все?

– И все. Знаешь, Галюсь, за все восемь лет мы ни разу друг дружке не позвонили. И вдруг звонок этого Андрейченко! Какой-то странный вечер, странная история с этим Домом с химерами: привидения, дурацкий поход на чердак, голоса… Как-то все слепилось в кучу… И вдруг Лариска Куровицкая! Как гром среди ясного неба!

– Не очень ясного… – заметила Галка. – Скорее, наоборот. Вечерок, конечно, выдался… Прямо мороз по коже! Пусть земля ей будет пухом. Такая молодая… – Она вздохнула. – Вот так живешь и не знаешь, что с тобой будет через минуту. Не чокаемся!

Мы выпили. Вино было легким, нежным и пахло виноградом. Мы наворачивали за милую душу. Я обычно не ем после шести, но уж очень вечерок выдался неоднозначный.

– Знаешь, а мне этот Глеб понравился, – вдруг сказала Галка. – А Вербицкий вообще! – Она закатила глаза. – Нормальный мужик, а слухи про него – вранье! И красавец из себя. Викинг! Как ты думаешь, Жабик на самом деле видел висельника?

Прыжки мысли, однако.

– Галюсь, о чем ты? Какой висельник! Твой Жабик вернулся теплый из гостей… День рождения отмечал, помнишь? И куда он мог деться, если висел? Не верю. И следов от крюка там не видно. И Вербицкий сказал, что не было висельника.

– По-моему, он на тебя глаз положил.

– Вербицкий?

– Глеб. Но лично я не советую. – Галка вдруг ахает.

– Что? – пугаюсь я.

– Ты сказала Ларисе, что выходишь замуж за актера!

– Ну и что?

– Сегодня ты познакомилась с Глебом, и он актер… И тут же ты узнаешь, что она умерла. Странное совпадение. Судьба!

Бессвязно, но убедительно.

Мы уставились друг на друга, и Галка сказала:

– Верь, не верь, а что-то все-таки есть. Вот ты не смотришь про аномальные явления, а я точно знаю…

– И что это, по-твоему? – перебила я.

– Как что? – Галка даже руками всплеснула от моей тупости. – Знак!

– И что мне с ним делать? – Я оглянулась на темное окно.

– Ждать. Они повторят знак. Если человек не понял с первого раза, они повторяют. До трех раз.

– Кто?

– Они. С той стороны. Видимо, она не может там успокоиться, эта твоя Лариса. Повторят еще раз и объяснят.

– Слушай, может, хватит? И так тошно! Все равно не верю. Давай лучше про любовь, – сказала я и тут же прикусила язык. Для Галки тема любви – это когда про незабвенного Ситникова. Но тут уж говори – не говори… Наверное, он уже на Канарах с молодой женой. До чего же мне паршиво…

– Любовь-морковь, – пробормотала Галка. – Я не верю в любовь.

– Почему?

– По кочану. Ты не веришь в привидения, а я не верю в любовь.

Какова логика, а? Я невольно рассмеялась…

* * *

…А мальчики, проводив гостей, задержались на крыльце Дома с химерами. Тьма вокруг стояла кромешная, и окно Глеба на втором этаже светилось как маяк – надежда заблудших мореплавателей.

– Хорошие девчонки, – заметил режиссер, закуривая. – Старые знакомые?

– Да нет, сегодня познакомились, – ответил Глеб. – В кафе.

– Глебыч, может, ко мне сегодня? – сказал Петя. – У меня есть раскладушка. А то на душе как-то неспокойно, ей-богу!

– Спасибо, Петя, не хочу стеснять. Я у себя. Кстати, тут в саду какие-то могилы.

– Могилы?! – воскликнул Жабик и оглянулся на темный сад. – Какие еще могилы? Откуда ты знаешь?

– Случайно заметил, в зарослях.

– А чего ты шлялся по саду? Мало тебе чердака?

– Там яблоки… Думал нарвать, оказалось, зеленые еще. Серые гранитные надгробья лежат в траве, замшелые такие, все в трещинах.

– Висельник, не иначе! – фыркнул режиссер.

– Откуда они там взялись? – Жабик снова оглянулся на сад.

– Господа, у меня идея! – вдруг сказал Вербицкий. – Глебыч, ты тут лопат не видел?

– Виталя, может, не надо? – Жабик выразительно взглянул на Глеба.

– Надо, Петя, надо!

– Не видел. Зачем тебе лопаты? – вступил Глеб.

– Вы со своими дурными разговорами меня достали уже. Пойдем и раскопаем. Я вам докажу! Привидения они тут видели, алконавты гребаные! – Режиссер от возмущения хватил кулаком по двери и зашипел от боли.

– Виталя, давай завтра, – сказал после паузы Глеб, поймав новый выразительный взгляд Жабика.

– Хочу сейчас! Прям сию минуту! И поставим точку в этом гребаном деле. Навсегда. Поняли, слабаки?

Глеб и Петя снова переглянулись.

– Виталя, давай завтра днем, а? Я у Валентины лопаты возьму. Глебыч, ты как?

– Фонари слабоватые, Виталя, лучше днем, – поддержал Жабика Глеб. – Да и лопат нет. Пошли, досидим, а завтра с утречка пораньше и раскопаем.

Петя вдруг издал полузадушенный звук и взмахнул руками.

– Э-э-э… т-т-ам! Там! Смотрит! Глебыч, у тебя! Виталя! – Он тыкал рукой куда-то вверх.

Глеб и режиссер задрали головы.

– В окне! – прошипел Петя.

– Ну, я тебя сейчас! – взревел режиссер, бросаясь в дом. За ним – Глеб, и замыкающим Петя. Они протопали наверх, как стадо бизонов. Режиссер рванул дверь – взметнулись языки свечного пламени; они сгрудились на пороге. Комната была пуста.

– Куда эта… сука делась?! Я же своими глазами! В окне!

– Висельник! – прошептал Петя, крестясь и оглядываясь. – Опять! А ты не верил. Ты его видел, Глебыч?

– Видел… кажется.

Режиссер бросился по коридору, дергая за ручки дверей. Двери с треском распахивались.

– Где он? – ревел режиссер. – Убью!

– Виталя, остынь! – Глеб перехватил режиссера за талию. – Пошли!

…Они сидели еще около часа, полностью протрезвевшие, принимая по новой, обсуждая странное происшествие.

– Что вы видели? – уже в который раз вопрошал режиссер.

– Тень! – уже в который раз отвечал Петя. – Тень в этом самом окне! – Петя кивал на окно.

– Не знаю, пламя на сквозняке… Движение было, кажется… Не знаю! – говорил Глеб с сомнением.

– Завтра же с лопатами! Раскопаю все к чертовой матери! Лично! И забью дверь досками! – клялся режиссер, ударяя себя кулаком в грудь. – Вы меня еще не знаете! Проклятый дом! Петя, пусть Глебыч у тебя перекантуется эту ночь, а завтра мы тут все разнесем на… к такой-то матери! Наливай!

…Они ушли наконец после долгих уговоров, криков, а затем прощаний, и Глеб остался один. Он едва держался на ногах от усталости, был пьян, и ему было море по колено. И привидений он не боялся. Наоборот, ему снова хотелось услышать голос и, если удастся, поговорить с ним или с ней и спросить, кто оно такое…

Он проводил ребят, запер дверь и медленно и тяжело стал подниматься по лестнице, освещая ступеньки фонариком. Дверь в его комнату была открыта, там горели свечи, и в коридоре висела туманная вязкая серость. Он подошел к двери и услышал легкий шелест справа… Резко повернулся, всмотрелся, и ему показался в конце коридора силуэт человека… женщины… Тонкая, высокая, она неподвижно стояла у стены…