Текст книги "Поджигательница звезд"

Автор книги: Инна Бачинская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

– А жена генерала… – Он запнулся, подбирая слова.

– Опять? – Она выразительно посмотрела на него и покачала головой. – Вы хотите сказать, что она могла принимать наркотики и Людмила тянула их оттуда? Нет. Тамико не страдала от болей. Она просто потеряла память и лежала спокойно, как растение.

В проницательности Евгении Львовне не откажешь. Казалось, она знает наперед все вопросы Шибаева и видит его насквозь. Они помолчали немного, словно отдавая дань прошлому.

– Спасибо, – сказал наконец Александр и попытался выбраться из дивана.

– А какое отношение все это имеет к скелету на даче генерала? – вдруг спросила Евгения Львовна, и Шибаев застыл. – Ну-ну, вы же не станете утверждать, что никакого? – Она хмыкнула. – И про грузинское наследство не надо. Скелету пятьдесят лет, это молодая женщина, погибшая насильственной смертью. Космос все знает, и если у вас есть канал, – она потыкала пальцем в потолок, – то это все нетрудно установить. А канал у вас есть. Убийцы живы, они все помнят и боятся. Но не только… – Она смотрела на Шибаева безмятежным взглядом, так не вязавшимся с тем, что она говорит. – Не только! Они ждут приговора. Причем с нетерпением. Вся их жизнь – ожидание приговора. Космос наблюдает, а вы, Алекс, его посланник. Судья и палач. С мечом из света.

Наступившая после странных слов тишина придавила Шибаева, и он уже не трепыхался. Только уцепился пальцами за тяжелый журнальный столик, прикидывая, получится ли встать рывком. Смысла в продолжении разговора он не видел. Ему хотелось убраться отсюда как можно скорее. Но он тем не менее спросил:

– Откуда вы знаете… про насильственную смерть?

Вопрос был вполне дурацкий и вылетел сам собой, без участия сознания. Вся атмосфера квартиры действовала на него удручающе.

Евгения Львовна расхохоталась:

– А какая же? Ведь она лежала не на кладбище! Думаете, у меня от старости совсем крыша едет? – Она с любопытством наблюдала шибаевские попытки освободиться из недр дивана. – Напрасно. Голова у меня хорошая. А иносказание – великая вещь. Все замечательные люди прибегали к иносказаниям, тот же Нострадамус или да Винчи со своим кодом. Даже Кейси. Знаете Эдгара Кейси? Этот американский ясновидящий по прозвищу «Спящий пророк» предсказывал во сне. А возьмите Средневековье – это же одно сплошное иносказание! Нужно только уметь читать знаки. Вы, Алекс, избранный, вы умеете читать знаки. Вы терпеливы, у вас тут, – она постучала себя пальчиком по лбу, – есть клепка. И проба у вас высокая, поверьте. Ну, сильнее! – вдруг скомандовала она громко. Переход был разителен – от элегической тональности не осталось и следа. – Стол выдержит! Раз-два, пуск!!

Шибаев, повинуясь команде, рывком вылетел из дивана и встал, покачнувшись, на затекшие ноги. Евгения Львовна захлопала в ладоши и от души расхохоталась.

– Он как ловушка, правда? Ловушка двадцать два. Или трансгенератор, как у этих… братьев-фантастов… – Она защелкала пальцами. – Ну, да ладно… Кофе? Виски?

– Спасибо, я на работе. – Похоже, начальная сцена могла повториться на бис.

– Жаль. А вы не думали, что иногда лучше оставить все как есть?

– Не думал, – кратко ответил Шибаев, не давая себе труда казаться вежливым. Евгения Львовна ставила его в тупик, и он чувствовал себя глупо.

Она вздохнула.

– Правильно. Пусть им воздастся по заслугам. Но… дайте мне слово…

Шибаев взглянул вопросительно.

– Дайте мне слово, Алекс, когда станет горячо, вы придете сюда и все расскажете, и мы вместе найдем решение. Хоть вы и посланник, но еще очень молоды. А я тем временем буду слушать Вселенную, задавать вопросы и впитывать энергию. Обещаете?

– Обещаю, – ответил Шибаев, не чая убраться восвояси. Он готов был пообещать что угодно. – Приду и все расскажу.

– Поклянитесь!

– Клянусь.

– Я отпускаю вас с миром! – торжественно произнесла Евгения Львовна, осеняя его мановением руки. После чего деловито натянула туфлю и поднялась с пуфика.

В прихожей она сунула ему руку, и Шибаев, к собственному изумлению, коснулся губами полированной сухой, пахнущей духами кожи.

– Не бойтесь! – шепнула она на прощанье. – Я с вами! У вас приятный лосьон, такой… мужественный!

Он скатился с лестницы, как будто за ним гнались, выскочил из подъезда и прислонился к стене, приходя в себя.

Из беспорядочно растущих жидких кустов у выхода на улицу кто-то с чувством произнес:

– У, подлая твоя рожа! Убил старуху! Ни стыда, ни совести!

Шибаев шарахнулся. Рядом никого не было. Голос шел из-под земли…

Глава 13
Рассуждения о смысле жизни

Шибаев звонил Кристине снова и снова, но получал лишь механический ответ о недосягаемости абонента. На эсэмэски она тоже не реагировала. Они не виделись уже три дня, с тех пор как Шибаев отказался примкнуть к семейной дате. Кристина не настаивала. Он спросил, как же так, если отец их оставил, зачем собираться, и Кристина рассказала, что отец спустя шесть лет вернулся, и мама его приняла. Она тогда в знак протеста ушла из дома в общежитие. Когда отец их бросил, Кристина осудила мать, когда вернулся, снова мать была виновата – в том, что приняла. «И до сих пор судишь?» – спросил Шибаев. «Уже нет, – ответила Кристина. – Сама хлебнула, знаю теперь. Они прожили вместе еще пятнадцать лет. Представляешь, вырвали у одиночества еще пятнадцать лет! У мамы никого не было, у отца была женщина, из-за которой он бросил нас, но там не срослось. Моя мама мудрый человек. Она и мне всегда говорит…» Кристина запнулась, но Шибаев понял, что она хотела сказать: «Позовет – иди!», имея в виду сбежавшего мужа. Она подняла на него виноватые глаза и сказала: «Иногда лучше склеить, чем начинать заново. Или хотя бы попытаться». Шибаев не обиделся, он понял. Если бы Инга позвала его, разве он не бросился бы? Бросился. Если бы…

Понял-то он понял, но в глубине души царапнуло, и он сказал себе, что это глупо. Помогло, правда, мало.

Кристина по-прежнему не отвечала. Шибаев не думал, что молчание ее связано с «дачным» делом, но мысль не уходила и причиняла беспокойство.

В состоянии неуверенности и тревоги он подошел к «Мегацентру», где она работала, и стоял там до тех пор, пока не поредел поток поздних покупателей и сотрудников и не пришла охрана с собакой. Кристины не было. И тогда он направился к ее дому. Окна квартиры не светились, и Шибаев уселся на скамейку в глубине двора, держа под обзором знакомый подъезд.

Стемнело. Кристина все не появлялась. Шибаев сидел и обдумывал планы на дальнейшее. Беспокойство его усилилось. Он ругал себя за прокол – не взял на всякий случай телефон матери Кристины. И адреса у него нет. Около одиннадцати во двор въехал белый «Мерседес». Яркий свет фар обежал дома, и Шибаев невольно поднял руку, заслоняясь. Из машины вышел мужчина, обошел машину, открыл дверцу, помог выйти женщине. Это была Кристина. Она пошла к подъезду, мужчина шагнул следом, схватил ее за руку. Кристина попыталась вырваться, кажется, вскрикнула. Шибаев поднялся, сжав кулаки. Настроение было подходящее. Он видел, как мужчина привлек ее к себе, обнял. Они постояли так, обнявшись. Шибаев снова сел. В подъезд Кристина и неизвестный вошли вместе. Дверь с негромким лязгом захлопнулась, отрезав их от Шибаева. А он остался сидеть на скамейке в пустом дворе.

В окнах Кристины зажегся свет. Сначала в гостиной, потом на кухне. Начал накрапывать дождь. Наверное, она готовит гостю кофе. А тот сидит на табуретке и смотрит на нее, как смотрел на нее он сам три дня назад. То, как незнакомец схватил ее, а она вырвалась, как они потом стояли, обнявшись, напоминало ссору близких людей. Поссорились, помирились, обнялись и пошли домой. Может, продолжают ссориться. Шибаев в этот расклад никак не вписывался. И он подумал, что Кристина в его восприятии все еще девочка-одноклассница, первая любовь, у которой от него не было секретов. А у Кристины-взрослой своя жизнь, и о ней он знает лишь то, что она сама ему рассказала. Мало. Муж, картины, отец, дача. Они не виделись почти двадцать лет. Люди взрослеют, совершают поступки, накапливают «багаж». А он, Шибаев, случайный человек, мальчик из детства, которого позвали на помощь. И близки они стали не от любви, а от тоски по тем счастливым беспечным временам, а еще от одиночества – во всяком случае, он…

Дождь припустил сильнее. Шибаев встал со скамейки и побрел домой. По дороге он убеждал себя, что они с Кристиной друзья и никаких прав на нее у него нет, но получалось не очень убедительно. Холодные струйки бежали по спине, и настроение стало соответствующее. Мир вокруг был размытый и сияющий от автомобильных фар и неярких уличных фонарей. Желтый настроженный глаз светофора вспыхивал тревожным красным и сменялся оптимистичным зеленым. Шибаев не имел ничего против дождя. Он помнил, как они шли под ливнем с Ириной [5]5
  Имеется в виду роман Инны Бачинской «Голос ангельских губ», действие которого происходит в Нью-Йорке.


[Закрыть]… Он его тогда просто не замечал. Рука Ирины была в его руке, она говорила, что город ночью похож на скелет, как на картине одного испанца, он слушал вполуха и чувствовал плечом ее плечо. Испанца звали Эль Греко. А город был Толедо. Шибаев вяло удивился, что еще помнит это. Память забита, как квартира космической женщины, соседки генерала Савенко. Рассортировать и выбросить лишнее не получается. Хотя ясно, что уже многое не понадобится.

Ночной город как человек. С той разницей, что на картине испанца город был неживой, только белые размытые пятна, мрак и пустота. А у этого – сосуды и вены, отмеченные светом фар. Этот город живой, жизнь в нем пульсирует в такт вспышкам светофора, точка-тире-точка, точка-тире-точка, красный-желтый-зеленый, бежать-стоять, снова бежать, снова стоять. Ирины больше нет. А он есть. И бежит в толпе, повинуясь взмаху дирижерской палочки светофора. Или бредет один под дождем. Дома его ждет Алик с ужином. При мысли об Алике Шибаев почувствовал такую тоску, что замедлил шаг. Он бы с удовольствием ввязался в драку от безысходности, но вокруг нет ни души, только машины шелестят по мокрому асфальту. Он страстно желал, чтобы на его дороге сию минуту появился грабитель! Убийца! Маньяк! Два! Три! Пять!

Увы. Дождь разогнал по домам и праведников, и грешников. Остался один Шибаев, ни праведник, ни грешник. Неудачник. Неудачники не боятся дождя, они его просто не замечают. Им все равно. Чтобы унять растущее бешенство, он с силой приложил ребром ладони фонарный столб, мельком вспомнив физрука Витю Адидаса, который так же болью физической лечил боль душевную. Прислонился плечом к холодному металлу, пережидая резкую боль, держа руку на весу. Лампочка в фонаре помигала, зашипела и погасла. Шибаев рассмеялся, отлепился от столба и пошел домой.

Пульсировала ушибленная рука в кармане куртки, пульсировала тонкая противная боль в висках. Он вдруг почувствовал, как голоден. Желудок подавал сигналы, резко сокращаясь, издавая утробные звуки. Его затошнило, и он поспешно слетел с тротуара в какие-то кусты, где его буквально вывернуло наизнанку. Пустой желудок сокращался вхолостую, ничего не выбрасывая. Шибаев содрогался, не в силах остановить бунт собственного организма. Дергалась гортань, разрывало грудь, жгло внутренности. Дрожали колени.

Приступ наконец прошел. Он стоял, с трудом удерживая равновесие, утираясь рукой, сморкаясь, матерясь. Так плохо ему было лишь один раз в жизни, в Нью-Йорке, когда садист Серый изметелил его, как пацана, до полной отключки, приковав наручниками к батарее.

Как ни странно, ему стало легче. Колени все еще дрожали, но внутри улеглось, и в голове появилась удивительная легкость. Шибаеву казалось, что он летит по воздуху, несильно покачиваясь. Ему даже слышался негромкий шелест крыльев за спиной.

Алик Дрючин смотрел кино на английском языке. Он щелкнул пультом, остановив изображение, и сказал, вводя Шибаева в курс:

– Человечество вымерло от вируса. Остались единицы, еды полно, воды полно, бензина, машин, домов, одежды – всего полно. Единицы объединяются в группы и начинают войну друг с другом. Абсурд! Ну почему человек такая агрессивная сволочь?

– Инстинкт самосохранения, – буркнул Шибаев, пытаясь стащить мокрую рубашку.

– Ты думаешь? – Алик присмотрелся к нему и спросил: – Что случилось?

– Я в порядке, – ответил Шибаев и зашипел от боли, застряв рукой в рубашке.

– Что? – закричал трепетный Алик. – Я же вижу! Покажи руку!

– Отстань!

– Ты дрался! – обличил его Алик, который не дрался ни разу в жизни. Его самого, правда, били в детстве. – Опять?

Вопрос был некорректен, последний раз Шибаев дрался два года назад, так случилось…

Алик схватил его распухшую и посиневшую руку, охнул и потащил друга в ванную. Открутил холодную воду и сунул руку под струю.

– Что случилось? Это… «дачное» дело?

– Нет. Просто ударился, – ответил Шибаев, чувствуя себя глупо от собственной пацанской выходки – истерику он закатил! Салага!

– Врешь! Подрался! – Не умея драться сам, Алик всегда живо интересовался подвигами Шибаева.

– Да нет…

– А что?

– Черт его знает! Понимаешь, смысла нет!

– В чем нет смысла? – Брови Алика взметнулись кверху.

– Ни в чем! В жизни… Ни в чем.

Шибаев всегда был сдержан, о себе говорил мало или вовсе не говорил, а тем более не трепался беспредметно за жизнь и ее смысл, в отличие от Алика, который любил пофилософствовать. Но сейчас, держа руку под холодной водой и сидя на крышке унитаза напротив Алика, усевшегося на край ванны, он вдруг почувствовал желание выговориться. Выплеснуться. «Выпустить пар», – как говорил его бывший коллега по работе по прозвищу Тротил. Освободиться. Исповедаться и получить отпущение грехов. Сильный Шибаев искал утешения у хлипкого Алика. Бывает и так. В каком-то смысле Алик был сильнее его – таких, как Дрючин, нельзя сломать в силу их гибкости. А таких, как Шибаев, сломать можно. Правда, трудно.

– Конечно, нет, – согласился Алик. – Смысла нет, а есть процесс. И сопутствующий ему смысл. А космического смысла, одного на всех, – нет!

– Какой процесс? – Шибаев непонимающе уставился на адвоката.

– Просто процесс. Любой. Ты чистишь зубы – это процесс. Трамвай едет – это тоже процесс. Какой смысл? Здоровые зубы и возить пассажиров. Смысл есть там, где есть процесс, понимаешь? Нет процесса – нет смысла. Тут главное не прерывать процесса, понимаешь? Не слетать с нарезки, а пилить, пилить, пилить до посинения!

– А если… если от процесса с души воротит?

– Все время?

– Что все время?

– Воротит! Все время?

– Не все, – вынужден был признать Шибаев, которого выкладки приятеля зачастую ставили в тупик.

– Вот видишь! – обрадовался Алик. – Не все время. А если воротит, меняй процесс. Кстати, я купил коньяк. А то водка уже надоела. И мяса!

Шибаев рассмеялся. Сжал здоровой рукой плечо Алика, ощутил под пальцами хрупкие кости.

– Так почему же они дрались?

– Кто?

– Выжившие после смерти!

– Кто? – Алик непонимающе смотрел на него.

– Ну, в твоем кино!

– А! Вечные фишки – кто крутее, кому сапог целовать, отдай!

– А женщины выжили? Или одни мужики?

– Выжили.

– На всех хватило?

– Интересная мысль, – задумался Алик. – Не на всех.

– А ты говоришь…

– Думаешь, из-за них? Я вообще-то не досмотрел.

– А из-за кого? Они как катализатор.

– Катализатор? – Алик наморщил лоб. Неразговорчивый Шибаев тоже иногда выдавал такое, что ставило его в тупик.

– Ну! Ладно, пошли пить коньяк.

– Сейчас! – Алик вскочил и побежал на кухню. А Александр остался сидеть на крышке унитаза. Он смотрел на струю воды, на свою распухшую руку. Боль почти прошла, осталась тяжесть. От холодной воды покалывало кожу.

– Ты сегодня поздно, я думал, уже не придешь, – сказал Алик с намеком, когда они сидели на кухне за столом.

Шибаев промолчал.

Алику хотелось поговорить.

– Как Кристина? – сделал он новый заход.

– Нормально, – невнятно ответил Шибаев.

– Ты из-за нее…

– Я ни с кем не дрался, сказал же. Я не видел ее три дня. А сегодня увидел… не одну.

– Не одну? – Алик даже перестал жевать. – А с кем?

Шибаев только взглянул коротко и промолчал.

– Может, муж вернулся?

– Нет.

– И… что? Ты его?..

– Убил! – Шибаев рассмеялся, взглянув на перевернутое лицо Алика. – Да что ты как… Я же сказал! Я к ним даже не подходил. У нее своя жизнь.

Алику было что сказать по данному поводу, но он благоразумно промолчал. Весь его опыт говорил, что одноклассники, а тем более одноклассницы до добра не доводят и возвращаться туда не следует. Пусть прошлое хоронит своих мертвецов и так далее. Вместо этого он спросил через минуту:

– И что ты собираешься делать?

– В каком смысле?

– С Кристиной!

– Не знаю.

Алик не удовлетворился ответом, но пока отстал. Они налегли на еду. Дрючин разлил коньяк в стаканы и сказал:

– У меня сегодня день рождения. – Невольно в голосе его прозвучала обида.

– Так чего ж ты молчал! – Шибаев почувствовал себя последним мерзавцем. – Подарок за мной. Давай за тебя! Ты знаешь не думай… я иногда… это…

Он запнулся. Всякие сантименты давались ему с трудом. Ему хотелось сказать, что Алик – настоящий друг, что без него ему, Шибаеву… совсем каюк! Но не смог. В одном виденном однажды американском фильме двое друзей сидели за столом, выпивка, то, се, как полагается, уже подпили, и один рассказывал другому, как он его любит, и в глазах стояли слезы. Причем не *censored*и, а нормальные мужики, друзья детства, а мы так не умеем. Не умеем! Глотку скорее порвем, чем скажем, что любим. Да и не поймут.

Алик понял и сказал:

– Да ладно… Я тоже. – Они чокнулись стаканами. – А как дачные дела?

– Дачные дела… Идут дачные дела.

– Что-нибудь новенькое?

– Да нет. Знаешь, что меня больше всего достает? Ни одной нормальной женщины нет, все с прибабахом. Людмила Савенко, ее подруги, соседки, знакомые…

– И самое паршивое, что последнее слово всегда за ними! – подхватил Алик. – Достаточно сходить на кладбище и посмотреть на семейные памятники.

Шибаев недоуменно уставился на друга.

– В смысле, женщины живут дольше – муж ушел, а она продолжает говорить. И говорит еще лет пятнадцать в среднем. Потому и с прибабахом.

Шибаев кивнул, хотя аналогия показалась ему идиотской, как многие другие Аликовы аналогии и выводы. Но Алик есть Алик…

– А кто сегодня? – спросил тот.

– Соседка генерала, вдова, бывшая военная дама, артистка. Проблемы с головой, но, понимаешь… – Он повертел вилкой. – Как будто внутрь к тебе лезет, с вывертом, несет всякую чушь про космос, будто дурачит, но схватывает все на лету. Сказала, что наркотики компания Людмилы Савенко не употребляла.

– Откуда ей это известно?

– Черт ее знает. В общих чертах. Но клянется, что не было наркотиков. А у дачной жертвы в костях морфин. Эта артистка многое знает или выдумывает, связывает и выдает ту еще пургу, но… Кстати, ты квартирами не занимаешься?

– В каком смысле? – удивился Алик.

– У нее хотят эту квартиру отнять, одинокая, старая, центр, желающих много, и какой-то тип ее обхаживает, уговаривает подписать соглашение про уход.

– Ну, так пусть не подписывает. Она что, жаловалась?

– Не она. Жаловалась соседка, которая живет в развалюхе во дворе. Работает у вдовы домработницей и бдит. Но, говорит, я же не могу ее днем и ночью сторожить, меня нет – а она возьми да подпиши! Вот она и сидит в кустах.

Алик некоторое время молча рассматривал Шибаева. Даже вилку отложил.

– Нормально, – сказал тот. – Я в порядке, хотя уже не уверен. Она действительно сидела в кустах. Приняла меня за жулика с бумагами и обвинила в убийстве. Я прямо…

Глава 14
Свидетель

– У, подлая твоя рожа! Убил старуху! Ни стыда, ни совести! – раздалось откуда-то снизу….

Шибаев застыл от неожиданности. Осмотрелся. В кустах на земле, как ему вначале показалось, сидела крупная старуха в черном платье и пестрой косынке. Она смотрела прямо на него маленькими колючими глазками на сильно загорелом коричневом лице, что исключало возможность ошибки – она действительно обращалась к Шибаеву.

– Чего смотришь? Не ожидал?

– Что вам нужно? – спросил он, разглядывая ее.

– А то ты не знаешь! Иди сюда, поговорим! – Она вдруг проворно привстала с ватного одеяла, на котором сидела, схватила скалку и попыталась дотянуться ею до Шибаева. Он отступил. – Подписал? А я вот тебя сейчас!

– В чем дело?

– В том! Подписала Львовна бумаги или нет, спрашиваю!

– Ничего она не подписывала! Какие бумаги?

– На квартиру! Ваши ее уже год как обхаживают. А она не в себе после смерти Гарика.

– Я тут по другому делу, – сказал Шибаев.

– По какому это другому?

– Есть, значит. А вы кто ей?

– Да я тут, поди, всю жизнь живу! – Она махнула рукой в глубь двора, где виднелось какое-то одноэтажное строение, похожее на сарай. – Никак не снесут. Даст бог, доживу. Да ты иди сюда! – Она призывно махнула рукой.

И Шибаев полез в кусты.

– Садись, – пригласила она, пододвигаясь, давая ему место на одеяле рядом с собой. Он уселся, вспомнив диван-ловушку. – Ну, и чего ты там забыл, у Львовны? – Скалку она все еще держала в руке.

– Меня интересуют люди, которые жили здесь когда-то.

– Это кто же? – оживилась старуха. – Я тут всех знаю! Мы после войны как заселились – здесь барак стоял, – так и остались, мне тогда десять лет было. Вот тут, на этом самом месте, яма от бомбы была, мы ребятишками в войну играли. Долго была яма, потом стали дом для военного начальства строить. А где политех – одни горелые стены стояли, и где военный госпиталь. И церква сгоревшая при нем. Все помню.

– Как вас зовут?

– Мария Даниловна. Можешь называть тетя Муся. А тебя?

– Александр. Мария Даниловна, меня интересует семья генерала Савенко.

– Иван Ильича? – Она всплеснула руками. – Помню! Я у них прибирала. Хорошие люди. Жена генерала, Тамико Тариэловна, царствие ей небесное, отмучилась, хорошая женщина была. Из грузин. Только очень больная. А генерал такой красавец писаный – не передать! Грудь в орденах, голос командирский. Петь любил. Убили его на войне, такое горе, не приведи господь! Привезли в закрытом гробу, военный оркестр, людей со всего города поприходило, военных тьма, плачут, его все любили. Гарик дирижирует. Тамико на похоронах не было, умом тронулась, как известие получили, уже и не встала. Была одна Лялька, дочка. Та еще оторва! Отца обожала, и он ее! Кавалеры табуном ходили, прости господи. Не в мать. Но не злая. Всегда мне: тетя Муся, тетя Муся, это вашему внучку! И сует чего-нибудь из генеральского пайка. То конфеты заграничные, то жвачку. Я думала, ириски, а оно жвачка. – Мария Даниловна рассмеялась. – А какая ему жвачка, ему ж только два годика! До сих пор где-то лежит. И малая такая же была! По заборам и деревьям с мальчишками, еще хуже! Помню, ей лет десять было, так чуть не все лето в гипсе проходила – ногу сломала, на балкон лезла. А уж прививки против этого… – Она всплеснула руками. – Как его? Столбняка! Прививки против столбняка поди каждое лето – то ногу на пляже порежет, то на гвоздь ржавый наступит! Тамико жаловалась, а генерал только смеялся.

– А где она сейчас?

– Ты что, не знаешь? Она ж в Америке! Вышла замуж за американца, как ей только разрешили, не пойму, при отце генерале, и поминай как звали!

– А вы его видели?

– Американца? Не видела. Зина, соседка, вроде видела, но ей сбрехать как дыхнуть.

– А когда Ляля уехала?

– Когда? – Старуха задумалась. – Кажись, в восемьдесят шестом. Через два года, как генерала убили. Через год умерла Тамико, а еще через год Лялька и уехала. Ну да. В конце лета. А зачем тебе? Случилось чего?

– Ищут ее, Мария Даниловна.

– Кто? Неужели, родичи объявились?

– Объявились. – Шибаеву было неловко врать простодушной старухе, но деваться некуда. – Она училась в институте, закончила два курса, а потом забрала документы.

– Про то не знаю. А что за родичи? Грузинские?

– Грузинские. Документы она забрала в сентябре, значит, уехала не в конце лета, а в сентябре. Ее подруга…

– Подожди, это ж какая подруга? Была такая черненькая, все бегом, все боком. Не помню, как звали. А ведь правда твоя, я ее в сентябре видела, Ляльку. У моего внука пятого сентября день рождения, я в магазин бегала, поднимаю голову – она стоит на балконе. На голове шаль наверчена, черные очки, вроде как загорает – день солнечный был, хоть и сентябрь. Вон их балкон, видишь? На третьем этаже. Сунулась я прибрать, а подружка эта через дверь говорит: спасибо, не надо. И компаний уже не было, все тихо. Я подружку потом во дворе встретила, она мне и рассказала, что Ляля вроде как замуж собралась. А она ей помогает паковаться. Я говорю, напомни, она мне за месяц задолжала… Ой! – спохватилась она. – А сколько уже времени?

Шибаев посмотрел на часы.

– Половина первого.

– Уже не придет. Они повадились с десяти до двенадцати шастать, эти жулики. Ну, жулье! Ну, шаромыжники! Не приведи господь, что делается! Пойдем ко мне, я тебя борщом накормлю. И альбом покажу. Пошли!

Она стала кряхтя подниматься, хватаясь за кусты и поясницу, и Шибаев бросился на помощь. Он с трудом поднял тетю Мусю на ноги, подобрал с земли одеяло, вытряхнул. И они пошли через сад к ее домику, утопающему в цветах. Что-то сказочное было в облике этого домика, и если бы Шибаев был хоть чуть суеверен, он бы подумал, что жилье тети Муси смахивает на жилище Бабы-яги. Но он был чужд суеверий, и подобное сравнение просто не пришло ему в голову. Тем более что тетя Муся на Бабу-ягу не походила вовсе в силу своей дородности и добродушия.

От борща он отказался. Они сидели в комнате с неровным полом и картинками из журналов на стенах. На подоконниках и столе стояли горшки с цветами. Старое зеркало криво отражало центр комнаты, стол и диван, на котором сидел Шибаев. Оно также отражало его плечо и руку, и Александр отодвинулся.

– Как знаешь, – сказала тетя Муся. – А борщ хороший. У меня не так богато, как у Львовны. Дочка зовет жить с ней, а я тут привыкла. Рядом с площадью, центр, сад хороший, хотя и старый. Я здесь, почитай, родилась, отсюда и вынесут. – Она сказала это так деловито, между прочим, что Шибаев промолчал, не стал хотя бы ради приличия убеждать, что… А что следует говорить в подобных случаях? Какие ваши годы? Ну что вы, вам еще жить да жить? Наверное. Но это скорее всего не тот случай, от него ничего не ждут, и он промолчал.

– А что стало с квартирой генерала? – спросил он, когда хозяйка наконец поместилась в раздолбанное кресло у стола. Она сняла свою пеструю косынку, пригладила жидкие седые волосы. Перекрестилась привычно на образ и посмотрела на Шибаева.

– С квартирой? Говорили, Ляля письмо написала в военную комендатуру, что, мол, уезжает и квартиру сдает. И была такова. Я у них прибиралась, могла бы хоть что-то из мебели мне отдать или одежды, ведь все оставила! Богатства несметные. Одних мехов и ковров сколько! Так нет! Все государству пошло. На трех грузовиках вывозили. Деньги, правда, вернула. Бросила в почтовый ящик, а под дверь – пакет. Кофта синяя, шерстяная, ненадеванная, видать, материна. Красоты неописуемой. До сих пор где-то лежит, я сносила ее до дыр, а выбросить рука не поднимается. Ну, и на том спасибо. А у нас потом такое тут началось! Мор, да и только! Как выжили – не знаю. Не до Ляльки стало, так и забыли ее. Хорошие были люди, сейчас таких больше нет.

Она замолчала, покачала головой.

– Львовна их хорошо знала, она по генералу сохла, все время на балконе сторожила, смотрела, как он в машину садился. Все знали, Гарика жалели. Он по музыкальной части служил. А Евгения была артистка в молодости, пела и играла на рояли.

– Не одна она сохла… – пустил пробный шар Шибаев.

– Ты про что? – не поняла тетя Муся.

– Ну, я думаю, не только Евгения Львовна, наверное, и другие тоже сохли. Генерал был мужчина видный. И на похоронах, наверное, присутствовали…

– На похоронах? – Тетя Муся задумалась. – Того не знаю, говорить не буду. Генерал видный из себя, а Тамико сильно больная. Может, и был кто. Только я ничего не знаю. Евгения очень убивалась, все цветы ему носила. Нарядится в белое, как невеста, и каждый день с букетом… туда, на кладбище. Пока не уехали в Монголию. Бедный Гарик… от него половина осталась, так переживал за супругу и от стыда. А так – не знаю, чтобы кто-то еще. Евгения красивая была, но не в себе малость, может, и было чего… Все на рояли играла. У них рояль громадная, из Германии вывезли. Они отовсюду везли, в квартире не продохнуть, моль тучами. Говорю, Львовна, давай переберем да выкинем, кому это барахло нужно! Это ж раньше оно в цене было, а сейчас всего полно. А она ни в какую, это, говорит, мои друзья. Друзья! – Тетя Муся фыркнула. – Потому как людских друзей нету и семьи нету, детей, никого! Я, говорит, помню, где купила какую вещь! Она после смерти Гарика вроде как не в себе сделалась. Заговаривается, несет не пойми чего. Безумие всегда в ней сидело, а теперь еще хуже стало. Я ей готовлю, прибираю, ну, там, в магазин сходить, за квартиру уплатить. Она не выходит, все время на балконе сидит. У меня и ключ есть, прихожу недавно, а она на рояли играет. Вся трясется, руки так и летают, колотит, а звука нет! Один стук сухой. Я обомлела, ноги подломились, что, думаю, за ведьмовство! Схватилась за сердце, а она увидела, засмеялась и говорит: «Не бойся, Муся, это я звук убрала, Гарик спит, не хочу его будить». И дальше колотит! Я пошла на кухню потихоньку, села на табуретку, отдышалась. Слава богу, думаю, хоть не буйная. А то, что находит, так и на меня находит, бывает. Жизнь тяжелая, да и года немаленькие. И так у меня сердце болит за квартиру, не передать – ведь отымут, а ее потом отравят или убьют, сам знаешь, что делается. Озверел народ, после войны такого не было.

– Вы говорили, альбом есть, – напомнил Шибаев.

– Сейчас! – Она опустилась на колени перед шифоньером, выдвинула нижний ящик, покопалась там и достала потертый плюшевый альбом с розами на обложке. – Вот!

Через час Шибаев, проклиная себя за опрометчивый поступок – нужно было остаться в кустах, а за фотографией сходить к физруку, – познакомился со всей родней тети Муси, близкой и дальней, а также с соседями, их детьми и родственниками, выслушал подробные жизнеописания всех изображенных, и только после этого она наконец ткнула пальцем в цветную фотографию:

– Вот они! Тамико и Ляля! На курорте! Они каждый год ездили за границу на курорт, на воды. Еще генерал был жив.

На цветной фотографии были избражены трое: полная смуглая женщина с пышной прической, высокая тонкая девушка в белом платье и пластиковый бравый солдат Швейк в натуральную величину, с идиотской физиономией и большой кружкой пива с шапкой пены в руке. Шибаев рассматривал фотографию, повернув альбом к свету. Профессор сказал – дерзкая красота! Девушка была хороша даже на этой фотографии, снятой копеечной мыльницей. Черные буйные кудри, темные глаза, крупный рот. Она обнимала мать за плечи. Тамико улыбалась, улыбался солдат Швейк. Ляля с улыбкой смотрела на фотографа…