Текст книги "Магия имени"
Автор книги: Инна Бачинская
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
Глава 8
День второй. Новые знакомства
– Женщина должна быть женственной. Длинные волосы, кружева, летящие одежды, нежный голос, слабые руки. К сожалению, современные дамы скорее мужественны, чем женственны. Слабой и хрупкой быть не в моде. Сегодня женщина – охотник. Заметьте, охотник, а не охотница. С привычками, манерами, сленгом здоровенного мужика. Она дерется ногами, ругается, как сапожник, пьет алкогольные напитки, носит мужскую одежду и занимается бодибилдингом. Полная деградация. Я не против брюк, поверьте, – Тамириса прижала руки к груди в умоляющем жесте и свела брови домиком, – они достаточно функциональны в определенные моменты, но женская одежда – это нечто другое. Это – утонченность, изящество и, если хотите, тайна. Да-да, тайна. Чисто визуально.
Тамириса смотрит на Ингу широко раскрытыми бледно-голубыми глазами, и Инга, почти впавшая в транс от тонкого голоса маленькой девочки, монотонного и невыразительного, кивает, соглашаясь. Ей кажется, что во рту у нее кислый леденец, от которого сводит скулы, или незрелая ягода крыжовника.
Тамириса в длинном платье, на сей раз розовом, с белым поясом и кружевным воротничком. На шее на длинной цепочке висит овальный медальон, в таких наши сентиментальные бабушки хранили миниатюру любимого человека и пучок его волос. Черные локоны ее уложены в высокую башню, напоминающую прическу Чио-чио-сан. Из башни торчали серебряные пики и высокий, как корона, черепаховый гребень. Лицо Тамирисы можно назвать довольно миловидным, если бы не привычка широко и наивно раскрывать глаза и складывать губы бантиком, что придает ей сходство с куклой.
– У женщины нет возраста, – продолжает Тамириса. – Никто, ни одна живая душа, тем более мужчина, не должен догадываться, сколько ей на самом деле лет. Женщине столько лет, на сколько она выглядит. И кухня красоты – табу для мужчины. Тайна. А в современной женщине, увы, не осталось тайн. Возьмите хотя бы рекламу тампаксов. Сплошная проза! Недаром падает рождаемость и растет количество гомосексуалистов и бисексуалов. Настоящему мужчине нужна настоящая женщина – понимающая, деликатная, гордая, в которой есть тайна. Много ли сейчас таких? – Она вопросительно взглянула на Ингу.
– Ну… – пробормотала та, но Тамириса, оказывается, вовсе не ожидала ответа на свой вопрос. Она сама знала ответ.
– Мало! – сказала она торжествующе. – Совсем не осталось. Увы! Мне иногда кажется, что я последний романтик на Земле. Вы знаете, один из моих учеников, майор ракетных войск в отставке, сказал мне как-то: «Тамириса Андреевна, вы уникальная женщина, вы – единственная в своем роде, я безумно сожалею, что мы не встретились раньше!»
– А зачем ему французский? – невпопад спросила Инга. Тамириса успела рассказать ей, что она преподаватель французского в прошлом, а сейчас частный репетитор.
– Что? – запнулась сбитая с мысли Тамириса. Она смотрела на девушку широко раскрытыми глазами и походила на человека, очнувшегося после обморока.
– Вы сказали, что он ваш ученик, – напомнила Инга. – Зачем майору в отставке французский язык?
– А! Я преподаю ему вокал. Он успешно выступает в клубной самодеятельности на разных праздниках, поет патриотические песни. В дни Военно-морского флота, армии и ракетных войск. Хороший человек, хоть и маленького роста и толстый. А жена у него – просто рыночная торговка. Представляете, она приревновала и закатила мне скандал! Лицо красное, руками машет, никакого шарма!
У Тамирисы небольшой дефект речи. Звук «ш» она произносит как «ф». «Никакого фарма!»
– Деградация полная, – сетует Тамириса. – А ведь женщина должна действовать на воображение, быть романтичной, полной тайны, а эта орет, как на базаре… Баба! Ни манер, ни воспитания.
Тамириса говорит и говорит, а Инга изо всех сил сопротивляется мутным гипнотическим волнам, исходящим от нее. На какой-то миг Инга выключает сознание и, кажется, засыпает. Через минуту приходит в себя и испуганно смотрит на собеседницу – Тамирису. Та ничего не заметила и продолжает:
– Исчезли романтики, вымерли, как кистеперые рыбы. Мы прочно вошли в век прагматизма. Исчезла сентиментальность и… компасьон? – Она беспомощно смотрит на Ингу. Не успевает та подсказать перевод, как Тамириса вспоминает сама: – Сочувствие! Да, сочувствие. Деньги, деньги, деньги! Женятся на деньгах, выходят замуж за деньги. Никого ничто не интересует, кроме денег. Зашоренность полная (она произносит «зафоренность») и никакой романтики! – Последняя фраза звучит как диагноз мерзкому веку прагматизма.
Инга уже не пытается отвечать Тамирисе, поняв, что вопросы ее – это риторический прием, и испытывает безумное желание убраться подальше и не слышать больше пронзительного голоса романтичной дамы. Ей кажется, что у нее ноют все зубы, как после лимона. Выбрав подходящий момент, когда Тамириса сделала паузу, она быстро проговорила:
– Извините, мне срочно нужно позвонить! – И даже посмотрела на часы для достоверности.
– Как жаль! – искренне огорчилась Тамириса. – У нас получилась такая замечательная беседа. Вы, очевидно, заметили, что люди утратили искусство ведения беседы? Они больше не разговаривают, а обмениваются информацией. Это плата за технологический прогресс. – Она вздохнула. – Вернее, расплата. Вы должны непременно меня навестить. Нам есть о чем поговорить.
– Ради бога, извините! – вскричала Инга, вскакивая со скамейки. – Я опаздываю! Очень приятно было познакомиться!
Она летела по дорожке сада, не чуя под собой ног, испытывая не просто радость, а самый настоящий восторг, удрав от Тамирисы. Вбежав в дом, Инга налетела на человека, который задумчиво стоял посреди темного коридора. На Ингу пахнуло густым духом перегара и табака. Она испуганно отшатнулась и пробормотала:
– Извините, пожалуйста, я вас не заметила.
Мужчина сказал галантно:
– Всегда пожалуйста. Очень приятно. За вами кто-нибудь гонится?
– Нет, – ответила смущенная Инга. – Мы с Тамирисой Андреевной сидели в саду… и я…
– А-а-а! – протянул собеседник. – Я тоже от нее шарахаюсь. Удивительно нудная особа. Как вам удалось освободиться? Всякий новый человек – для нее подарок. Небось грузила вас лекцией о роли и задачах женщины в переходный период?
– Ну, в общем, да… Я сказала, что мне нужно позвонить, – призналась Инга.
– Весьма разумно, – похвалил мужчина. – Петр Петрович Трембач! – Картинным движением головы он отбросил назад несуществующую шевелюру. – Живу в первой квартире. Жилец, так сказать. Пока.
– Очень приятно. Меня зовут Инга. Я квартирантка Людмилы Ивановны.
– Рад! Красивое имя. Квартируете на кухне?
– Что?
– Живете на кухне?
– На кухне? Нет, в комнате, маленькой, рядом с их квартирой.
– На бывшей кухне. Там раньше пищеблок был. Людмила Ивановна самочинно захватила территорию и присоединила ее к своим основным владениям, как в свое время Великобритания – Мальдивские острова, поправ тем самым законы общежития и международное право. Ну, да все равно этой кухней давно никто не пользовался. У всех есть плитки в квартирах.
– Хорошо у вас здесь, – сказала Инга для затравки, – удивительно весна чувствуется. Я никогда не жила в пригороде, тут люди близки не только к природе, но и другу к другу.
– Да уж, – саркастически произнес Трембач. – Совать нос в дела ближнего все мастера. Неистребимая черта великого постсоветского народа.
– Без общей кухни это делать труднее, – сказала Инга. Трембач рассмеялся. – А сколько здесь живет семей? – приступила она к делу.
– Шесть. Но не у всех есть семьи. В четвертой квартире, например, проживает одинокий спартанец Володя Кайда.
– Спартанец? Почему?
– Потому что изнуряет себя физическими упражнениями, как древний спартанец. Я тоже занимаюсь спортом, но принципиально отличным. Наш Володя тренер по борьбе. В свободное время бегает кросс, ходит на лыжах, ездит на велосипеде, таскает штангу и пудовые гири… Иногда роняет все это хозяйство на пол, так что не пугайтесь в случае чего. Словом, работает над собой. Хороший незатейливый человек… Так и просится на язык прежнее словцо «советский». Простой советский человек! Но сегодня этот термин не приветствуется и повсеместно шельмуется, как вам известно. И совершенно напрасно, необходимо заметить. Что, позвольте вас спросить, вы можете противопоставить этому устаревшему термину? Что у вас есть такого, что смогло бы выдержать сравнение с ним? Чтобы вы могли с чистой совестью сказать: «Господин имярек не какой-то там презренный совок, а…» Кто? Свободный, честный, гармоничный, киллер, бизнесмен, жулик, коррумпированный парламентарий, путана, террорист? Нет такого слова, которое бы вмещало в себя столько же смысла, сколько вмещал незаслуженно ошельмованный «совок». Нет, и не ищите! – Он смотрел на Ингу смеющимися глазами. – Да, так о чем это мы? Я, кажется, несколько отвлекся. О Володе! Володя спартанец, в отличие от вашего покорного слуги, а также от своей единоутробной сестрицы Тамирисы, все время молчит…
– Тамириса его сестра?
– Я бы не удивился, если б узнал, что Тамирису им подкинули. Но на этот счет мне ничего не известно. Так что давайте будем считать, что она все-таки его сестра. Чисто визуально, как она сама выражается. Наш Володя скуп эмоционально, не пьет и не курит. – В голосе Трембача прозвучало осуждение. – В наше время говорили: если человек не пьет, то он или дурак, или большая, простите, сволочь. Народная мудрость. Но Володя ни то ни другое. В быту выдержан, холост, как я уже упомянул, в порочащих связях не замечен и ни к чему не привлекался. Питается акридами.
– Чем?
– Акридами. Как отшельник. Знаете, все христианские отшельники питались акридами.
– Слышала, но никогда не знала, что это такое.
– Никто не знает. Но думаю, ничего хорошего. Какие-нибудь улитки, кузнечики или сушеные грибы из породы тех, что растут на деревьях.
– А разве их можно есть?
– Нормальному человеку нельзя, а отшельники едят, согласно первоисточникам. Я бы не стал. Может, эти самые акриды – непременный атрибут отшельнической жизни и истязания плоти и от них проистекают галлюцинации. А какого уважающего себя отшельника не посещают галлюцинации?
Инга с удовольствием рассматривала Трембача, который ей понравился – с ним было удивительно легко. Это оказался записной болтун и душа любой компании – тощий, смуглый, с обильной сединой на висках, обаятельной улыбкой, приглашающей вас в сообщники, и с чувством юмора. Такие нравятся женщинам, которые, как известно, любят ушами. Трембач, в свою очередь, как павлин, распустил хвост своего красноречия, радуясь, как и Тамириса, новому лицу, да еще такому приятному.
– А во второй? – спросила Инга.
– Во второй? – Трембач задумался. – Большой человек! – сказал он наконец. – Тезка одного короля, у которого был круглый стол.
– Артур?
– Артур. Артур Алексеевич и жена его, прекрасная леди Годива, которая на самом деле Марина Юрьевна. Или наоборот.
– Что наоборот? – не поняла Инга. Трембач изъяснялся так витиевато, что уследить за ходом его мысли порой было трудно.
– Марина Юрьевна, которая на самом деле леди Годива. Ее зовут Мара.
– А! А чем занимается король Артур?
– В основном блистает как человек, близкий к творческим кругам. Администратор городской филармонии. А леди Годива – пианистка. Причем, как мне кажется, хорошая. Хотя со слухом у меня напряженка, как говорит мой друг Виктор, и судья из меня никудышный. А вот в пятой у нас – темная лошадка.
– Кто?
– Темная лошадка. Поскольку это существо мужеского полу, то правильнее было бы сказать конь. Или жеребец? – задумался он вслух. – Нет, все-таки конь. Темный конь! – Трембач смотрел на Ингу с милым лукавством. – Нет! – решил он через секунду. – Данное словосочетание имеет буквальное значение и не несет скрытого смысла, в отличие от «лошадиной» фигуры речи. То есть смысл, конечно, имеется, но уже совсем не тот.
– А почему он темная лошадка? – Инга не позволила сбить себя с толку.
– По причине отсутствия о нем всякой информации. Живет недавно, купил квартиру у прежнего жильца, Лени Симкина, уехавшего на историческую родину. Я Леню очень уважаю: вот так бросить все, взять и уехать, не принимая во внимание международную обстановку, – это, знаете ли… поступок! И все бочком, бочком… Я имею в виду нового. Шныряет под покровом темноты, как грызун. Исчезает на несколько дней, дома не ночует. Я думаю, он киллер. Если бы он был женщиной, я бы решил, что он, то есть она, путана. – Трембач вошел в раж, найдя в Инге благодарного слушателя, способного оценить его треп, и готов был продолжать хоть до вечера.
– А с той стороны, за забором? Там я видела странного ребенка в красной курточке, сидел под дождем в песочнице.
– Камни небось швырял?
– Швырял. Откуда вы знаете?
– Любимое занятие парнишки. Попал?
– Нет! Я убежала.
– Молодец! Обычно попадает. Это наш болдырь.
– Кто?
– Болдырь! – любезно повторил Трембач. – Так его называет Людмила Ивановна. Она знает много всяких необыкновенных словечек, доставшихся ей по наследству от бабушки. А может, сама выдумывает. Она женщина с фантазией. «Болдырь» – это, судя по всему, выродок. Бастард.
– А кто его родители?
– У него есть мама, зовут Лиза. Мать-одиночка. Тоже странная женщина. Совсем не занимается воспитанием сына. Людмила Ивановна называет ее «блябла».
– Что такое «блябла»?
– Точно не знаю, но, как мне представлятся, это нечто большое, бесформенное, рыхлое, как тесто. Очень метко, я бы сказал. Лиза и есть блябла. Глазливая блябла.
– Какая?!
– Глазливая. С дурным глазом то есть. Может сглазить. Правда, красиво? Тут я полностью согласен с Людмилой Ивановной. Вы тоже, я думаю, согласитесь, когда увидите Лизу. Красиво и очень образно. Людмила Ивановна, если захочет, может говорить на своем особом языке, вроде воровской фени, недоступном для окружающих.
– Я помню рассказ Станислава Лема про растения, которые, защищаясь от людей, развили в себе разные новые свойства, вроде противного запаха, колючек или чернильной струи, – вспомнила Инга. – Там был цветочек, который назывался, кажется, «фиалка вонявая». Ваша «блябла глазливая» звучит очень похоже.
– Похоже, – согласился Трембач, – но я не поручусь, что Людмила Ивановна читала Лема. А знаете, как она называет спартанца Володю?
– Как?
– Кадук.
– Что такое «кадук»?
– Точно не знаю, но думаю, припадочный.
– Володя припадочный? – удивилась Инга.
– У него случаются мигрени. Борьба – грубый вид спорта. Это, правда, не бокс, тот еще хуже, но и в борьбе тебя подвергают различым силовым приемам и бьют головой об пол. Такие упражнения даром не проходят, и в результате – мигрени. В конце концов, за удовольствия надо платить. Да и Тамириса не подарок. От такой сестрицы, даже если она и подкидыш, не только мигрени замучают, а и язва желудка откроется, и крышу перекосит.
– А как она называет короля Артура?
– Артура Алексеевича? Дайте вспомнить… – Трембач озабоченно потер подбородок, демонстрируя интеллектуальные усилия, и наконец сказал: – «Курий». Или «курий гамзатый».
– А это что значит?
– «Курий» – это просто. Ни курица ни петух. Как я понимаю, это гермафродит, такая игра природы. А «гамзатый», видимо, передает его несколько высокомерную манеру держаться и слегка гнусавый голос.
– Артур – гермафродит?!
– Не знаю, – признался Трембач после некоторого раздумья. – Вряд ли. Возможно, не буквально, а передает, так сказать, общее впечатление. Он у нас видный мужчина. Хотя поручиться, знаете ли, не могу.
– А Тамириса кто?
– Лихоманка.
Инга рассмеялась.
– Людмила Ивановна женщина с творческим огоньком. Под настроение она называет Тамирису еще и драной кошкой.
– А вас? – Инга вошла во вкус.
– Меня? – Трембач с удовольствием смотрел на нее. – Если я скажу вам, что Петром Петровичем, вы ведь не поверите?
– Ну, почему же… – начала было Инга, но снова рассмеялась и сказала: – Не поверю!
– Правильно сделаете. Извольте. «Базыга»! – он шутливо поклонился. – Прошу любить и жаловать. Ваш покорный слуга.
– Что такое «базыга»? – спросила окончательная очарованная Трембачом Инга.
– А как, по-вашему?
– Понятия не имею.
– Подумайте! Слово-то на редкость выразительное и точное.
– Старый холостяк!
– Почти. Только покрепче. Старый хрыч. А как вы догадались, что я не женат?
Инга пожала плечами:
– Не знаю… так как-то…
– Понятно. Ну-с, кто у нас остался неохваченным? Соседи странной Лизы, семья скорняков. Спокойные неприветливые люди. Никогда не здороваются и в глаза не смотрят. Наверное, не платят налоги. А вообще, должен вам заметить, наш дом, как Ноев ковчег, тут всякой твари по паре, и в этом, я бы сказал…
Но Инге не суждено было узнать, что собирался сказать Трембач, так как в коридор ворвался новый персонаж – запыхавшийся от быстрого бега мужчина – и зычно закричал:
– Петрович, ты че, ох…л? Магазин вот-вот закроют! Деньги достал?
– Мой друг Виктор, – произнес светским тоном Трембач, проигнорировав вопрос вновь прибывшего. – Моя новая соседка… э… – он пошевелил пальцами в воздухе и вопросительно посмотрел на нее.
– Инга! – напомнила она.
– Инга! Живет у Людмилы Ивановны.
– Здрасьте, – буркнул Виктор, скользнув по девушке скорым взглядом и нисколько ею не заинтересовавшись. – Ты деньги, спрашиваю, достал?
– Виктор только из больницы, измучен процедурами, – Трембач счел нужным пояснить горячность друга. – Денег, к сожалению, нет.
– У меня есть! – вырвалось у Инги. Она открыла сумочку. – Сколько?
– Ни за что! – вскричал Трембач и прижал руки к груди. – Вы меня смертельно оскорбите!
– Давай стольник, – быстро сказал Витек, протягивая руку.
– Виктор, немедленно верни девушке деньги! – строго приказал Трембач.
– Ща! – хладнокровно отозвался его друг. – Пошли! – Он схватил Петра за рукав.
Трембач умоляюще посмотрел на Ингу:
– Большое спасибо! Непременно верну в ближайшее время.
В следующую минуту друзья выскочили на улицу и помчались по дорожке к калитке.
– Надо было просить двести! – бросил на ходу Витек. – Кто такая?
– Новая Люськина квартирантка, – отвечал Трембач, стараясь не отстать от друга. – Хорошая девушка, но задает много вопросов. Кто, да что, да где живет…
Витек приостановился:
– А на хрен ей?
– Не знаю!
Друзья переглянулись.
– Ты думаешь? – спросил Витек.
– Не знаю. Я Люську пощупаю.
– Не лезь на рожон! – посоветовал Витек.
– Не буду! – пообещал Трембач, и друзья наподдали, чтобы успеть в магазин, который уже закрывался.
Инга, все еще улыбаясь, вошла в бывшую кухню и заперла дверь на ключ. Села на кровать. Задумчиво обвела взглядом свое новое жилье. Узкая, длинная, с одним подслеповатым оконцем комната выглядела не особенно уютно. Вернее, совсем неуютно и жалко. А чего еще ожидать от бывшей кухни? Скрипучие вытертые половицы, не паркет, как у Хабалки. Тусклая лампочка под дешевым стеклянным абажуром. На стене приколота кнопками выгоревшая репродукция из «Огонька» столетней давности – верещагинский «Апофеоз войны», гора черепов. Какому извращенцу пришла в голову мысль повесить это здесь?
Инга вдруг представила себе, что жить ей тут придется всю оставшуюся жизнь, и почувствовала такую тоску, что едва не заплакала. Ей захотелось домой, затея с частным сыском уже казалась дурацкой. Зачем она здесь? Зачем ей эти знакомства? Трембач уже казался не милым болтуном, а старым сплетником; Вася – странным и неприятным малым; Тамириса – надоедливой занудой… кошкой драной; ребенок в красной курточке – просто дебилом.
Одна Хабалка оставалась тем, кем была с самого начала – грубой и хамоватой бабой, от которой нужно держаться подальше. И старый польский пан тоже потускнел… Манеры, воспитание, бабочка! Да одна его дружба с Хабалкой чего стоит! Какие еще рекомендации нужны? Инга почувствовала страшное желание позвонить Шибаеву и сказать… сказать: «Забери меня отсюда, мне тут плохо!» Настоящая Паскудовка!
* * *
Шибаев сказал, что местные жители называют Посадовку Паскудовкой. Очень метко! На следующее утро после опознания Лены они разбежались на «оперативные задания». Инга – в агентство, которое обещало трудоустройство за рубежом, Шибаев – в четырнадцатое отделение связи.
Он дозвонился до главпочтамта и узнал, что это отделение связи находится в Посадовке. Посадовка! До нее около пяти километров от дачного кооператива «Радуга», откуда сбежала Лена Савенко. «Разрази меня гром, – пробормотал Шибаев их с Вадиком Стеценко любимую фразу, – если здесь нет прямой связи! Мой нос чувствует запах жареного!» Лена жила поблизости от четырнадцатого почтового отделения, первое письмо сестре она отправила оттуда, как только сняла квартиру, а другое письмо и открытку – с главпочтамта, из центра, куда ездила глазеть на витрины. Это выселки, окраина, частный сектор, там все друг друга знают как облупленных, каждый новый человек на виду, не может быть, чтобы Лену никто не заметил, этого просто не может быть!
– А почему только первое письмо отправлено из этого отделения? – спросила Инга. – Может, она жила в том районе только вначале?
– Не думаю. Первое письмо она отправила оттуда, потому что спешила сообщить сестре, что у нее все в порядке и она познакомилась с нужными людьми. И адрес указала – главпочтамт, до востребования. Четырнадцатое отделение – это случайность, а главпочтамт – нет, она каждый день ездила в город, бродила по магазинам и ходила в кино, и письмо отправила из главпочтамта и там же получала ответы. Поняла?
– А кто ж ее знает? – сказал, подумав, шофер автобуса, усталый немолодой человек, с трехдневной щетиной на хмурой физиономии. – Знаешь, сколько их тут ездит каждый день? В глазах рябит. – Он еще раз посмотрел на фотографию. – Не припомню, извини, друг. – Он даже не поинтересовался, зачем ему понадобилась эта девушка.
«Друг, – отметил про себя Шибаев, – теряю квалификацию и товарный вид. Раньше мента во мне за пушечный выстрел признавали! – Он так и не понял, хорошо это или плохо. – Для дела – хорошо, – решил он после недолгого раздумья, – а в натуре не очень!»
– Видела! – сказала тетка, торговавшая семечками на автобусной остановке. – Она часов в десять-одиннадцать кажное утро ехала в город. А откудова ехала – не скажу, не знаю. Шла вроде от школы…
Шибаев остановился около немолодой женщины в косынке, которая рвала траву на заросшем школьном подворье. Заметив чужого человека, она распрямилась и выжидательно посмотрела на него.
– Извините, – сказал он, – я ищу человека. – Это прозвучало как пароль. – Девушку! – он протянул ей фотографию.
– А вы кто будете? – она по-прежнему пристально смотрела на него, лишь мельком взглянув на снимок.
– Да вроде жениха, – неожиданно для себя ответил Шибаев. «Десятка! – подумал он. – Если бы она не видела Лену, то сказала бы «нет», и дело с концом».
– А что же это от вас невесты бегают? – Несмотря на грубые руки и бедную одежду, женщина производила впечатление образованного человека, говорила громко и уверенно.
«Учительница, – решил Шибаев. – Вранье за версту чует».
– Она замуж хотела, – начал он, – а я… – он замялся, – не был расположен, так сказать… Вот она и сбежала.
– Понятно. – Женщина, казалось, раздумывала.
«Точно, знает! – подумал Шибаев. Он стоял молча, глядя на нее, не проявляя нетерпения, хотя ему страшно хотелось схватить ее за руку и крикнуть: – Да не молчи же ты!»
– Видела я ее с Васей Кочетковым, – произнесла наконец она. – Вася – мой ученик. Хороший мальчик, старательный. Я думала, может, она – его девушка, даже порадовалась за него, а он сказал, квартирантка. Это четвертый дом от школы, с левой стороны…
– Красиво! – сказала Инга. – Даже не верится.
– Мне и самому не верится, – ответил Шибаев. – То есть я бы ее все равно нашел, но не так быстро. А что у тебя?
– Ничего! Там была очередь человек двадцать. Я простояла около трех часов, пока не попала внутрь. Мы все ждали на улице – контора крохотная, едва два стола помещаются, сотрудница и две клиентки. Чего я только не узнала, стоя в очереди! Ты не поверишь! Такие судьбы, такие истории, можно роман писать! Я сказала сотруднице, что ищу сестру, которая уехала из дома наниматься на работу – и ни слуху ни духу, и, как ты велел, ткнула ей деньги. Мне было страшно стыдно, ну, думаю, сейчас раскричится, выгонит меня… Ничуть не бывало! Даже глазом не моргнула, взяла, спрятала в карман, вытащила из сейфа пачку анкет, шлепнула на подоконник – ищи! Лениной среди них не было. Я просмотрела все за февраль, март и апрель, не меньше тысячи! Или они потеряли анкету Лены, или она ее не заполняла.
– Я думаю, она ее не заполняла. Смотри, Инга, что получается. Лена пришла в агентство, встала в очередь. К ней подошла женщина – я думаю, это именно женщина, потому что в очереди, состоящей из одних баб, мужчина бросался бы в глаза, и сказала… Да и Лена при всей ее наивности не ушла бы с мужчиной.
– Девушка, – произнесла Инга зловещим шепотом, – могу помочь уехать… нет, не уехать, а выехать! За рубеж! В Италию или Германию. Тысяча баксов! А если это был старик с внешностью, внушающей доверие?
– Вполне, – согласился Шибаев. – Но, скорее всего, все-таки женщина.
– Саня, а кто с ней все это проделал? – Инга смотрела на Шибаева в упор. Глаза ее потемнели. – Женщина? Не верю! Ты заметил, что среди серийных убийц нет женщин? Хотя, – добавила она после паузы, – он ведь ее не тронул! Нет, не верю! Кошмар какой-то получается!
– В сторону эмоции. Обсуждаем только факты. Лену увели из очереди, увела, возможно, женщина, и в итоге она оказалась в квартирантках у жительницы Посадовки… Кстати, знаешь, как местные жители называют Посадовку? Паскудовка! Сняла у Кочетковой Людмилы Ивановны, по прозвищу Хабалка.
– А это ты как узнал?
– От местных жителей.
– Думаешь, Хабалка увела ее из очереди?
– Не знаю. Не обязательно. Возможно, не она, а кто-то другой, а квартиру Лена сняла самостоятельно.
– Она молодая, Хабалка?
– Не очень. У нее сын взрослый, она вдова, кажется. Подрабатывает мелкой торговлей, убирает в чужих домах. Вся на виду. Держит огород, скандалит с участковым и соседями. С ней предпочитают не связываться. Даром такую кликуху не припаяют.
– Что-то не похожа она на убийцу, – с сомнением говорит Инга.
– А как, по-твоему, выглядит убийца?
– Убийцу окружает тайна! Он появляется и исчезает внезапно, под покровом ночи. Наносит удар, наслаждается криками жертвы, пьянеет от них, и глаза у него делаются сумасшедшими.
– Не забудь про черный плащ и маску. Это убийца из ужастика. В жизни все проще. И страшнее.
Инга, восстанавливая в памяти их разговор, не заметила, как уснула, и проспала до самого вечера.
* * *
Поздний вечер. Человек сидит за письменным столом. Перед ним на столе раскрытая записная книжка. Один из телефонных номеров обведен красным. Имя зачеркнуто до полной неразборчивости. Только цифры сто девяносто четыре двести пятьдесят два. Человек медленно набирает номер. Длинный гудок, один, другой. И вдруг нежный голос сирены в трубке: «Добрый вечер. Меня зовут…» Мужчина вздрагивает – ему кажется, что она назвалась Наташей. «А как зовут вас?»
Он тихо называет свое имя, почти шепчет.
– У вас красивое имя, – говорит девушка, Наташа, кажется. – Я рада, что вы позвонили. Вы и раньше звонили, правда? Я вас узнала. У вас приятный голос. Что? Вы меня боитесь? Не бойтесь, я не обижаю маленьких мальчиков. Мы подружимся, вот увидите. Не надо меня стесняться. Мне можно сказать обо всем. Обо всех своих желаниях. Я буду говорить вам «ты», хорошо? Мы же друзья, правда? У нас тут страшно жарко, что-то случилось с кондиционером… я расстегну блузку. Моя любимая голубая в цветочек блузка, я, пожалуй, сброшу ее совсем. Хочешь мне помочь? – Девушка говорила неторопливо, с придыханием, нежным голосом и очень доверительно. – Я никогда не ношу лифчик… – она издала легкий смешок, словно стесняясь своей откровенности, – только маленькие трусики, черные, кружевные… У меня большая грудь… Тебе нравятся девушки с большой грудью? Я тебя немножко стесняюсь… Закрой глаза, ладно? Дай мне свою руку… Чувствуешь, как затвердел сосок под твоими пальцами? – Она тихонько застонала. – Погладь его… А… хочешь языком? Еще, еще… Ты такой нежный… такой ласковый… Можно, я сяду к тебе на колени? Давай я тебя раздену… рубашку… теперь… расстегну здесь… Ты хочешь, чтобы я… – она запнулась нерешительно, – чтобы я… хочешь… чтобы я сделала это? Я только сяду поудобнее… вот так… вот так… Ах! – Она слабо стонет. – Тебе хорошо? – говорит, задыхаясь. – Тебе хорошо, мой мальчик? Тебе хорошо?..
