Текст книги "Кризис среднего возраста"
Автор книги: Инна Туголукова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
15
ВЕРА
– Какая-то я невезучая. Наверное, меня Лешка такой сделал, запрограммировал на неуспех, когда бросил и к тебе ушел. Как будто клеймо на всю жизнь поставил.
– Да глупости все это, Зоя! Он ведь и меня бросил. Лешка по жизни Колобок. Я от Зои ушел, я от Веры ушел, от тебя, Катя, и подавно уйду. И покатился по дорожке. Только его Катя и видела. А навстречу ему Маша, Глаша, Стеша и Адель Степановна.
– А может, его эта Катя слопает?
– А может, и слопает. Нехай подавится. Так ему, дураку, и надо. Да и ей тоже – получит подарочек.
– Что ж ты так за него держишься, если он такое говно?
– Да потому что это мое говно! – заволновалась Вера. – И никто больше не смеет в него вляпаться! А впрочем, я и сама не знаю. Не так уж мы с ним счастливо жили в последнее время. Он ведь тот еще эгоист. Как кошка – гуляет сам по себе и ни с кем не считается. Не то что ради меня, ради Машки лишнего телодвижения не сделает. Он, мне кажется, и не уходит-то только потому, что ему задницу лень оторвать с насиженного места и с нуля свою новую жизнь налаживать. Он ждет, чтобы я ушла, потому, наверное, так сильно и мучает.
– А что же ты тогда не уходишь? На кой хрен он тебе такой сдался?
– Зой! Он мне жизнь сломал, и я же еще должна из собственного дома уйти? Да я бы, может, и ушла, если бы одна была. Но с Машкой! Куда?!
– Всегда можно найти выход.
– Ну найди мне его, найди, если ты такая умная! Может, я просто не вижу, а он лежит на поверхности? Куда мне уйти с Машкой и наладить там нормальную жизнь? На Север завербоваться?
– Ну я не знаю...
– Вот и я не знаю. С родителями жить не буду – толкаться вчетвером в двухкомнатной квартире. Да и с какой стати мне вешать на них свои проблемы и лишать элементарного удобства и покоя на старости лет? И папу моего ты знаешь. Можно с ним жить под одной крышей? Денег на новую квартиру у меня нет. Платить за чужое жилье, отказывая себе во всем, я не хочу. Но дело даже не в этом. Он нас с Машкой и так обездолил. Так что же, еще и на улицу гнать? Пусть это будут его проблемы, раз он такой любвеобильный.
– А если он так никуда и не уйдет? Есть же мужики, которые годами тянут эту бодягу.
– Значит, буду жить параллельно, своей жизнью. Как в коммунальной квартире.
– Думаешь, для Машки так будет лучше?
– А для Машки теперь по-всякому плохо, как ни крути.
– А почему ты с ним не разведешься?
– А что от этого изменится, если он не уходит? Только хуже станет. И не буду я таскаться по судам. Надо ему, вот пусть и разводится.
– Дура ты, Верка. Ты все еще надеешься его удержать. Думаешь, если он останется, все вернется и будет как прежде, как в самом начале, когда вы были счастливы. Но так не получится. Правильно моя мать говорит: «Разбитую чашку не склеишь, а в ту же реку нельзя войти дважды».
– Самое ужасное, что я не смогу наладить свою новую жизнь, пока он не уйдет.
– Даже если он уйдет, ты никогда не сможешь наладить ее в этой квартире. Не обольщайся.
– Почему же?
– Да потому что это его частная собственность! И он не подарит ее за здорово живешь чужому дяде. Так что ищи себе богатенького Буратино без жилищных проблем. Вот тебе и выход. В твоей ситуации, наверное, действительно единственный.
– А в твоей?
– И в моей тоже, – вздохнула Зоя.
– Ну вот ты поискала, и что из этого вышло?
– Да ничего хорошего. Но ведь все мы крепки задним умом. Наверное, это и называется «учиться на собственных ошибках». Но это я дуреха. А ты, Верка, всегда была умная. Вот я вчера прочитала, что несчастье – это окно в новую жизнь. Просто теперь она будет другая. Не плохая, а просто другая, понимаешь?
– Да я и сама теперь много об этом читаю. «То, что меня не убивает, делает меня сильнее».[3]3
Фридрих Ницше.
[Закрыть] И все такое. Только вот умнее не становлюсь. Веду себя как последняя идиотка. Если бы ты знала, Зойка, какая идиотка! Стыдно сказать.
– А ты скажи. Я же тебе все рассказала. Говорят, надо делиться своими проблемами, просто говорить о них с близкими людьми. О том, что мучает именно сейчас.
– И тебе стало легче?
– Ну...
– Баранки гну...
Она пристально смотрела на Зою, словно прикидывая, можно ли доверить ей то стыдное, что камнем лежало на сердце и неудержимо рвалось наружу.
– Я недавно познакомилась с одним мужиком, армянином, – наконец решилась она. – Пошла в кафе с девчонками, выпила вина, села к нему в машину и... все у нас случилось. И знаешь, мне понравилось. Наверное, он сказал мне именно то, что я хотела услышать, нашел слова. Поднял мою самооценку, которую Лешка опустил ниже плинтуса. И я все ему о себе рассказала – о родителях, о Машке, обо всей этой ужасной ситуации с Лешей. Домой прилетела как на крыльях. Свекровь говорит: «Ну и правильно! Будет у тебя отдушина. Только о ребенке не забывай».
– Иди ты! Это тебе Татьяна Федоровна сказала? Да ее надо при жизни канонизировать!
– Да, свекровь у меня женщина уникальная. Я, может, только благодаря ей и держусь. В общем, на следующее утро он мне позвонил и спрашивает: «Мы еще увидимся?» А я отвечаю: «Естественно!» Нет бы напустить загадочности, неопределенности, чтобы, значит, он меня завоевывал. А я не просто сдалась без боя – ковриком у его ног расстелилась. Это была моя первая ошибка.
– Первая твоя ошибка была в том, что ты все ему о себе рассказала, выложила свою подноготную, – поправила Зоя. – И он понял, что ты им воспользовалась, чтобы отомстить своему загулявшему мужу.
– Ты даже представить себе не можешь, как ясно он это понял. Уже на следующий день. Свекровь забрала к себе Машку, а мне так захотелось побыть с Лешей! Виноватой я, что ли, себя почувствовала? Или решила, что если для меня эта случайная измена ничего не значит, то и он так же относится к своей пассии? Но только я ему позвонила и сказала, что буду ждать дома. Он обещал приехать. Ну, то есть прийти пораньше, а не в пять утра, как обычно.
Я шею вымыла, красоту навела неземную. Сижу, жду, нелюбимая. Восемь, девять, десять – тишина. А в одиннадцать я позвонила Гене и сказала: «Приезжай!» Через двадцать минут он уже стоял у моего дома. Но в своей обиде и ярости я совсем, совершенно забыла, что у меня санитарная пауза. Пресловутые критические дни...
Она помолчала, словно заново осмысливая происшедшую ужасную неловкость.
– В общем, «когда разомкнулись объятья», в салоне было столько кровищи, будто там зарезали овцу. Светлая обивка, представляешь?
– Ну ты, Верка, даешь, – усмехнулась Зоя. – Вот уж поистине «в тихом омуте»...
– Да, – согласилась Вера, – я начинаю делать глупости.
– И как он отреагировал, этот твой Гена?
– Сказал только, что теперь придется ехать в химчистку, но я видела, что был недоволен.
– Еще бы!
– Я думала, все, больше он мне не позвонит. Сама-то точно звонить не собиралась, даже телефон его из мобильного удалила, чтобы избежать соблазна. Ведь мне чего хотелось? Легкого флирта. Каких-то романтических отношений. Понимаешь? Куда-то поехать на выходные. Посидеть в кафе, пообщаться. Лав стори в стиле блюз. А тут сплошная попса под фанеру получается. Я щебечу без умолку, душу ему открываю, а он молчит, как задница.
– А что ты вообще о нем знаешь?
– Знаю, что армянин, сорок четыре года, что развелся с женой и отсудил себе детей – мальчика и девочку, – что, между прочим, неплохо его характеризует. Вот, собственно, и все.
– То есть ничего, – подытожила Зоя. – Загадочный восточный мужчина. И все-то он тебе врет, начиная с имени.
– Почему ты так думаешь?
– Да какой же он Гена? У них и имен-то таких не бывает. Он Фрунзик, Серавуш или Вагинак. Во! Точно Вагинак! А по-русски Гена. Ты хотя бы спросила, где он работает?
– Спросила.
– И что он тебе ответил?
– Сказал: «Контролирую».
– Это как же понимать? В метро, что ли, стоит у турникетов? Или у старушек в общественном транспорте социальные карточки проверяет? Слушай, Верка, а он не бандит? – внезапно озарило ее. – Черный «бумер», и все такое? Может, он торговые палатки «контролирует», чтобы дань вовремя платили?
– Нет, непохоже, – усомнилась Вера. – Он такой... положительный. Двое детей.
– Как будто все рэкетиры с рогами и копытами, и руки по локоть в крови. Они все симпатичные ребята с женами, детьми и домашними животными. Просто в школе плохо учились. У него как с интеллектом, у Вагинака? «Не мог он „Явы“ от „харлея“, как мы ни бились, отличить»?
– Здорово! – восхитилась Вера. – Сама придумала?
– Услышала по радио. У матери приемник не замолкает. Ну так как там у Вагинака с ай-кью?
– Ну он мне, конечно, Харуки Мураками не цитировал, но впечатления дебила не производит.
– А как, по-твоему, должен выглядеть дебил? – удивилась Зоя. – Пускать слюни и нечленораздельно мычать? Нет? Уже хорошо. Но больше он тебе не звонит?
– Почему же? – обиделась Вера. – Очень даже звонит.
– И что?
– И... ничего. Ничего не предлагает. Просто спрашивает, как дела и почему я ему не звоню.
– То есть, если перевести с армянского на русский, интересуется, почему больше не зовешь его потрахаться в машине?
– За что ты его так возненавидела?
– А за что его любить, Вера?! Почему он ничего о себе не рассказывает? Он что, армянский шпион? Или ему сказать нечего? Может, он на базаре семечками торгует? Он цветка тебе не подарил! Хотя бы одну розу за пятьдесят рублей. Такой нищий или такой жадный? Ты из этих двух ипостасей что предпочитаешь? Вот он не предохраняется, потому что видит, что ты семейная, порядочная женщина – триппером не заразишь. А о тебе даже не думает! Совсем! Ни капельки! И тебе нужен такой урод? Ты что, Верка? Цены себе не знаешь? Гони его в шею! Нет мужика – и это не мужик. Правильно моя мать говорит: «Лучше уж одной остаться, чем абы с кем маяться». Мужик, он же как клещ, – прилипнет, насосется и отвалится. А ты потом мучительно умираешь от энцефалита. И свекровь твоя не права – не надо никого искать. Просто жить и чувствовать себя счастливой. Счастливые к себе притягивают. А от несчастных все бегут, как черт от ладана. Кому нужны унылые, кислые морды, когда и своих проблем выше крыши? А к нашему берегу одно только дерьмо и прибивается.
– Артем не дерьмо, – заступилась Вера. – И что же ты, такая умная, так в своей жизни напутала? – не удержалась она.
– Знаешь, – вздохнула Зоя, – я последнее время все свою маму цитирую. Так вот она говорит, мол, в том-то и беда, что все мы знаем, как правильно, а делаем, как получится...
16
АННА
– Вы бы еще попозже приехали, – недовольно сказала Аня, впуская в квартиру ночного гостя.
– Приехал, когда сумел, – хмуро отозвался тот.
– Ловите своего попугая и отчаливайте. Мне завтра рано вставать.
Но ловить никого не пришлось – попугай собственной персоной нарисовался в прихожей, взлетел на плечо хозяину и ухватил его за ухо.
– Какие у нас красивые сисечки, – нежно проворковал он.
Пришелец перехватил насмешливый Анин взгляд, трогательно покраснел и бесцеремонно запихал птицу в клетку.
– Загубили, гады, загубили, – надрывно запел попугай, но хозяин с ловкостью иллюзиониста извлек откуда-то большой темный платок, набросил его на клетку, и песня оборвалась на полуслове.
Но тут истерически захохотал мобильный визитера, попугай откликнулся мелодичным девичьим смехом, и Аня, приоткрыв от изумления рот, подивилась, сколько же идиотов неустанно плодит земля русская.
Соседка тетя Галя Соколова выбежала в прихожую, привлеченная столь безудержным весельем, и заметалась взглядом в поисках его источника. Но гость уже нашарил по карманам трубку, прервал идиотский хохот и раздраженно гаркнул:
– Алло!
Несколько секунд он молча слушал, страдальчески морщась, а потом взорвался:
– Люба! Черт бы тебя побрал! Год прошел, как мы расстались! Отвяжись от меня со своими проблемами.
Он выключил телефон, потер переносицу и сказал:
– Девчонки, напоите меня чаем. Весь день мотался, как цветок в проруби. Устал...
– О! – умилилась Аня. – Дайте попить, а то так есть хочется, что даже переночевать негде.
– Насчет переночевать даже не мечтайте, – мгновенно парировал орнитолог. – Кстати, меня зовут Сергей.
– Мне совершенно безразлично, как вас зовут.
– Ну как же? – удивился он. – Неудобно как-то садиться за стол, не зная даже имени хозяйки.
– А я вас пока еще за стол не приглашала...
Но соседка тетя Галя Соколова, польщенная знаковым обращением, уже метнулась на кухню, загремела чашками. Не далее как вчера в автобусе какая-то пошлая халда постучала ей пальцем по плечу с вопросом: «Девушка, вы выходите?» А когда она повернулась, приветливо кивая, та затряслась мелким бесом, словно увидела собственную смерть, и долго извинялась на весь автобус за свою «оплошность». Как будто нанесла ей страшное оскорбление, назвав девушкой, а не бабусей. Вроде она и выглядит совсем неплохо для своих лет, и одевается не по-старушечьи – брючки, курточки, – и фигура как у молодой. А вот, гляди ж ты, время не обманешь...
...Они вошли на кухню – тоненькая Аня и здоровенный Сергей.
«Он, конечно, не красавец, – подумала тетя Галя, – но разве в мужчине это главное? В мужчине это вообще на фиг не нужно – лишний соблазн. Здесь важен корень. А корень у него, судя по всему, на семерых рос...»
– Садитесь, садитесь, – захлопотала она.
Ведь в жизни только так и бывает – залетит в окно птица счастья в виде попугая, а вслед за ней и само это счастье в дверь постучится в виде такого вот бугая. А значит, пора делать ноги. Люди они взрослые, сами разберутся. На дворе ночь, Стаська у бабушки, Артем у Зои, попугай в клетке. А бугай – вот он, бери его голыми руками. Чем черт не шутит. Дело молодое, опять же нехитрое...
– Ну вы тут вечеряйте, а я побегу. И так уж засиделась за полночь...
– А я думал, это ваша мама, – сказал Сергей, когда Аня, проводив соседку, вернулась на кухню.
– Это не мама.
– Значит, вы живете отдельно от родителей?
– Значит, живу отдельно.
Он сделал себе гигантский бутерброд с колбасой и сыром и, отхватив почти половину ломтя, зажмурился от удовольствия.
– А дети у вас есть?
– Дети есть.
– А где они сейчас?
– Сейчас они у бабушки.
– А где же ваш муж?
– В Караганде.
– Разговаривать с вами – одно удовольствие, – раздражился Сергей. – Истинное наслаждение. Как с попугаем.
– Да-а, – ядовито усмехнулась Аня. – То-то и видно по вашему попугаю, что вы с ним много и осмысленно разговариваете.
– Это вы на его репертуар намекаете? – догадался Сергей. – Так тут никакой моей заслуги.
– Неужели? – усомнилась Аня. – Вы что же, ему специального репетитора нанимаете?
– Это был корабельный попугай. Мне его команда подарила, когда я на берег списывался. Двадцать восемь мужиков. Представляете, чего он наслушался за свою долгую жизнь?
– С трудом, – призналась Аня. – А вы служили на флоте?
– Я по молодости мореходку закончил. А когда в девяностых здесь все рухнуло, завербовался в «Югрыбпромразведку». Есть такая организация в Керчи.
– А что это значит, «рыбразведка»?
– Искали рыбу, скопище косяков, вызывали флот. Сами ловили. Был у нас свой план – триста двадцать пять тонн с каждого рейса. Так мы что делали? Обследуем квадрат, вызовем рыболовецкие суда и получаем приказ уйти. А сами петлю делаем, ночью гасим ходовые огни, пристраиваемся в кильватер и бросаем трал – воруем рыбу из косяка. Возьмем несколько тралов и уходим.
Вот так я боцманом шесть лет и проплавал – пять месяцев рейс, месяц дома. Всю Северную Африку обошел, Судан, Йемен, Египет, Испанию, Алжир, Анголу – где только не был. Двенадцать судов сменил. Последнее называлось «Голубь мира». Романтично, правда?
– А почему вы списались на берег?
– На этом самом «Голубе мира» была у нас славная женщина – судовой врач. Очень мы любили над ней подшучивать. Мы тогда ловили рыбу мироу по специальному заказу. Есть такая осетровая порода, очень вкусная. Возьмешь ее с глубины, с шестисот метров, – а глаза у нее выпучены от перепада давления, просто вылезают из орбит. Ну вот я вырвал глаз у рыбы, а свой кровью измазал – и к докторше. Команда следом валит. Она в панике, мужики ржут. А когда обратно на палубу вышел, трос оборвался и прямо по глазам меня стебанул. Левый вытек. Меня к ней на руках – она не верит. В общем, живу теперь со стеклянным.
– Разве это травма, не совместимая с рыбной ловлей? – удивилась Аня. – По-моему, все знаменитые пираты ходили с повязкой и адмирал Нельсон...
– Да я мог, конечно, остаться. Но времена на ту пору переменились, да и прошел я уже этот этап своей жизни.
– Тяжело, наверное, пять месяцев без семьи?
– Да я, собственно, ради них все это и затеял. Ради жены своей Любы и ее приемной дочери. Чтобы, значит, обеспечить им достойное существование. Мне она ребенка так и не родила. Не хотела хомут на шею надевать – ее слова. А может, не могла больше забеременеть. Только пока я, как говорится, бороздил океаны, она тут времени даром не теряла. Я потом полный отчет получил от сердобольных людей, даже с фотографиями. А в итоге и сама допилась до белой горячки, и дочь свою упустила.
– Неужели тоже пить начала?
– Хуже.
– Наркоманка? – ужаснулась Аня.
Сергей сдержанно кивнул.
– И надо было мне, дураку, сразу порвать с ней всякие отношения. А я еще несколько лет дергался, все пытался что-то сохранить, исправить. Пока не понял, что если человек сам не захочет со своими проблемами справиться, никто ему не поможет. Сколько я денег вбухал в лечение, сколько речей произнес – все впустую. Потом Гелла, дочка ее...
– Гелла? – изумилась Аня. – Это кому же в голову пришло так назвать девочку?
– Мать у нее была душевнобольная, подруга Любина. После ее смерти Люба девочку удочерила, – пояснил Сергей. – Так вот, Гелла замуж вышла за такого же придурка, сына родила. Я думал, образумится, почувствует ответственность за чужую жизнь. Какое там, – махнул он рукой. – Все без толку. Полгода только и продержалась. И висят они на мне тяжкими гирями – то одна беда, то другая. В основном, конечно, денег просят. И знаю ведь, что пропьют, проширяют, а не дать совестно.
Теперь новая забота у Любы. Есть у нее бабка, живет в Москве и имеет еще собственный дом с участком в Малаховке. Никогда она ни Любу, ни тем более Геллу особо не интересовала. А как хворать сильно стала – и подавно. А бабка пустила к себе на постой двух хохлушек, чтобы, значит, они за ней ухаживали. Больше-то на кого ей надеяться? Сейчас бабка в полном маразме, и хохлушки эти ее активно окучивают – пытаются дом с квартирой оттяпать. Это Люба так решила, ну и, естественно, очнулась и ринулась в бой за свое наследство. Тем более что один только дом стоит по нынешним временам тысяч пятьсот, не меньше, не говоря уж о квартире в центре Москвы.
– Долларов?!
– Ну конечно. Это же Малаховка. Там земля дорогая. Короче, бабка в своем угасающем сознании вроде и не против ей все отписать. Но уже совершенно нетранспортабельна. А время уходит, хохлушки живут в бабкиной квартире, и Люба развила бурную деятельность, даже пить, по-моему, бросила.
– Это она вам звонила?
– Просит найти нотариуса, который согласится поехать к бабке и все оформить, несмотря на ее сумеречное состояние. В общем-то там все законно, никакого криминала. Люба – единственная наследница, и с хохлушками этими бабка никаких соглашений не подписывала. Ходили они за ней старательно, но все же не на пол-лимона баксов. Ухаживали, конечно, но ведь и жили бесплатно все это время. Нет у вас случайно знакомого нотариуса? Я заплачу...
– Случайно есть, – сказала Аня. – Моя подруга, Вера Пинигина. Я ей завтра позвоню и, если она согласится, оставлю ваш телефон.
17
ЗОЯ
О том, что профессор умер, Зоя услышала по радио. И сразу поехала в Москву. Она тряслась в пустой полуденной электричке, прислонившись лбом к прохладному оконному стеклу, и плакала.
Он был неплохим человеком, просто очень равнодушным. И всю огромную меру любви, отпущенную ему природой, потратил на себя одного, стараясь избегать всего, что могло нарушить или омрачить его жизнь, такую интересную, значительную, насыщенную яркими событиями, выдающимися людьми и высокими устремлениями.
Он объездил весь мир, влача за собой длинный шлейф должностей и званий, был автором множества книг и статей в солидных журналах и часами удерживал аудиторию потоком неиссякаемого красноречия. Жил с размахом, великодушно позволяя любить себя, – веселый, умный, большой человек.
Кира Владимировна его обожала, называла «мой князь», полностью избавив от бытовых проблем и всей этой муравьиной земной суеты, далекой от небожителя.
«Бедная, бедная Кира Владимировна, – думала Зоя, мучаясь собственным жестокосердием. – Как я могла так безжалостно вычеркнуть ее из своей жизни? За что? Зачем? Сознательно оттолкнуть хорошего, любящего человека. В этом мире, где никто никому не нужен. И как она вынесет эту новую смерть? И чем заполнит образовавшуюся пустоту?..»
Зоя долго не решалась нажать кнопку звонка, стояла под дверью, прислушиваясь к звукам, доносившимся из квартиры, и боясь увидеть сраженную непосильным горем свекровь, не найти для нее нужных и правильных слов...
Кира Владимировна открыла сразу, будто ждала у порога, – элегантный черный костюм, строгая прическа.
– Зоя! – обрадовалась она. – Наконец-то ты приехала, моя девочка! А у нас, видишь, какая беда. Пойдем, напою тебя чаем. День будет долгим – гражданская панихида, потом отпевание в церкви...
Домой они вернулись в сгустившихся сумерках позднего вечера. День догорел, неестественно длинный, печальный и странный. И будто замыкая магический круг, внутри которого осталась прежняя невозвратная жизнь, они снова пили чай на крохотной кухне, странно диссонирующей с академическим масштабом квартиры.
– Как же вы будете жить здесь одна? – спросила Зоя.
– А я не буду здесь жить, – усмехнулась Кира Владимировна. – Это же ведомственная жилплощадь, принадлежит Университету. Так что придется освободить, ничего не поделаешь.
– Но ведь вас же не выставят на улицу? – ужаснулась Зоя.
– Ну зачем же на улицу? Дадут пристанище. Не такое, конечно, барское, попроще. Сколько я его просила отказаться от этого варианта! Взять трехкомнатную квартиру в хорошем доме. Ведь все мы ходим под Богом. Но нет! Ему хотелось блистать во всем! Быть первым среди лучших, как про кого-то там сейчас пишут. Разве его заботила моя участь? То, что меня выкинут на улицу, если он уйдет первым? Ха! Разве он собирался уйти первым? Думал жить вечно. А вернее, ни о чем он не думал. Просто жил как хотел...
...Я знаю, знаю: «О мертвых или хорошо, или ничего», – продолжила она после долгой паузы. – Но я не собираюсь его ругать. Просто расскажу тебе все, как есть на самом деле. Я же вижу, как ты на меня смотришь. Удивляешься, что не вою от горя, не посыпаю голову пеплом? Где-то я прочла недавно рассказ об одном американском актере, не помню даже, о ком именно. Его дед после смерти любимой супруги женился на няне своих детей. Она служила ему верой и правдой много лет, родила еще шестнадцать отпрысков и была хорошей матерью и женой. А на похоронах бросила на крышку гроба горсть земли и сказала: «Слава тебе, Господи! Наконец-то я от него избавилась!» Какая трагедия! Волосы дыбом. Или фарс? Как ты считаешь?
Зоя потрясенно молчала.
– Не хочу проводить никаких аналогий. У меня совсем другая история. Но, как говорится, все же, все же, все же... Ты, наверное, заметила даму, которая весь день простояла у тела как приклеенная? Не могла не заметить...
«Вот она, эта странность», – подумала Зоя. Женщина в глубоком трауре, намертво присохшая к гробу, а рядом девушка лет двадцати. Напряженные, полные вызова и затаенной угрозы. Время от времени дама глухо рыдала, и тогда девушка поила ее водой из бутылочки. На фоне сдержанной скорби присутствующих нарочитая демонстрация чувств казалась искусственной. Их старательно обходили взглядами, словно нечто неуместное, выходящее за рамки приличия.
– Так вы думаете, что это... – не смогла Зоя вымолвить сакраментальное слово.
– Я не думаю, я знаю, – пожала плечами Кира Владимировна. – Она была его аспиранткой, приехала откуда-то из Тмутаракани. В него часто влюблялись студентки, хотя он и не был писаным красавцем. Но блеск ума, очарование всех этих его регалий кружили головы. И он любил распустить хвост. Хотя, надо отдать ему должное, умел и вовремя остановиться, избегая всех этих сложностей, связанных с затянувшимся адюльтером. Но эта претендентка оказалась особенно цепкой.
Наверное, считала себя очень умной. Возможно, так оно и было до тех пор, пока не появился ребенок. Вот тут она явно переоценила и свое значение в его жизни, и его нравственные принципы. Праздник кончился, наступили будни. И он тут же исчез из ее жизни...Когда маленький Леня мешал ему работать, он просто отодвигал его ногой. Как щенка.
Обида была такой острой, что на глаза навернулись слезы. Но Кира Владимировна справилась с волнением.
– Он всю жизнь отторгал Леню. Стыдился его душевной болезни. Но с годами я поняла, что даже самый лучший ребенок на свете не мог бы пленить это сердце. Девочка, которую родила ушлая аспирантка, тоже была ему не нужна. Впрочем, как и ее мать – случайное лицо в массовке, оттеняющей его сольный танец.
Когда Леня погиб, он сказал ключевую фразу, потрясшую меня до глубины души. «Мог ли я подумать, что переживу собственного сына и так трагично восприму его уход?» Боже правый! Мог ли он подумать, что преждевременная смерть единственного ребенка что-то сдвинет в его душе! Впрочем, и ребенок, как выяснилось, не единственный, и роль скорбящего отца наскучила ему очень быстро.
Вот тогда-то я и почувствовала, что начинаю его тяготить. Раздражать своим горем.
– А мне всегда казалось, что у вас образцовый брак, – сказала Зоя. – Полная гармония.
– Говорят, в браке один любит, а второй принимает любовь, – с горечью заметила Кира Владимировна. – Ну что ж, если судить с этой точки зрения... Я любила и, видимо, полностью соответствовала его представлениям об идеальной жене для большого ученого.
Так или иначе, но именно в этот момент и материализовалась из небытия бывшая аспирантка и потребовала долю для своей дочери.
Они явились в наш дом, и он ее, по-моему, даже не сразу узнал. Решил, что это очередная просительница со своим чадом, мечтающим поступить в университет. Но она быстро развеяла его иллюзии – молодая еще, наглая, уверенная в себе женщина, прекрасно вписавшаяся в новую жизнь.
Я сидела за столом, как оплеванная, – никому не интересный, отработанный материал. Зато она чувствовала себя как рыба в воде. Прожорливая пиранья, глодающая добычу до костей, отвоевывая жизненное пространство для своего потомства. И он охотно попался в ее распахнутую пасть, счастливый обретением юной дочери, и даже не попробовал со мной объясниться.
Не знаю, как развивались бы события дальше. Что толку рассматривать возможные варианты? Случилось то, что случилось. Он лежал парализованный после инсульта, когда она явилась сюда вторично и сказала, что претендует на две трети имущества как гражданская жена и мать его дочери. А если я стану чинить препятствия, будет отстаивать свои права в суде, вплоть до проверки на ДНК.
– И что же теперь делать?
– Да ничего. Делить-то нечего. Единственная ценность, которая после него осталась, – это наша библиотека. Да и ту он завещал университету. Трудно поверить, но это так. Квартира ведомственная, мебель старая, машина «Жигули». Пусть судится, пока не посинеет. А я буду жить. И хватит об этом. Оставим мертвецам их прошлое. Давай лучше поговорим о тебе. Как ты жила все это время?
– Плохо, – сказала Зоя. – Вам не понравится. Сеяла зло. Вроде этой вашей аспирантки.
– Добро и зло – понятия относительные. И если верить, например, Веллеру, взаимообусловленные. Не будь зла, не было бы и добра. Мы бы просто не знали, что это такое. Пути Господни неисповедимы. И то, что для одного худо, для другого может быть прекрасным.
– Что же, выходит, любое злодейство в итоге совершается во благо? – усомнилась Зоя.
– А вот мы сейчас это проверим на твоем маленьком примере, хотя я абсолютно не сильна в философии. Полный ноль. Итак, какое же зло ты совершила?
– Помните, я вам рассказывала про Артема, за которого когда-то собиралась, да так и не вышла замуж? Он потом женился на моей подруге, на Ане. И вот мне померещилось, будто я до сих пор имею на него какие-то права. Будто он и есть тот самый единственный мужчина, предназначенный мне судьбой, и нет мне никакого дела ни до жены его, ни до маленькой дочки.
Честно говоря, я никогда не требовала, чтобы он ушел из семьи. Но он ушел. Вряд ли это было осознанным решением. Просто Анька скорее всего узнала про нас и выставила его за дверь. А он назло ей...
Наверное, не надо было его пускать. Не ради Аньки – ради себя самой. Потому что едва он ушел из дома, очарование пропало. Я видела, как он скучает по дочке, все сильнее с каждым днем. Да и по Аньке тоже. Назвал меня однажды ее именем...
И мать меня задолбала. Соседи шарахались как от прокаженной – живем-то в одном подъезде. Она, значит, оскорбленная невинность, а я исчадие ада. И он, Артем, весь в белом, жертва коварной разлучницы.
Он, наверное, тоже так считал. Не себя же винить, любимого. И в душе меня ненавидел за то, что нарушила его распрекрасную жизнь. Тух бы в своем болоте и горя не знал. Но он же теперь и передо мной ответственность чувствовал, как пресловутый порядочный человек. И за это, я думаю, ненавидел еще больше.
В общем, в один прекрасный день он сказал мне: «Зоя, прости. Не хочу больше лгать ни тебе, ни себе». И был таков. Где он сейчас, не знаю. К Аньке, во всяком случае, не вернулся. Может, живет у родителей. Или еще какая-нибудь утешительница подвернулась. Но это я так, из уязвленного самолюбия. Артем не из этой серии. Он действительно порядочный человек и сделал все правильно – ничего бы у нас с ним не получилось, только бы еще больше запуталось. Потому что... Потому что в тот день, когда он от меня уходил, я уже знала, что жду ребенка, но ничего ему не сказала.
Кира Владимировна смотрела на нее и молчала.
– И не скажу, – продолжила Зоя. – Никогда не скажу ни ему, ни Аньке, никому другому. Может, только матери, да вот вам. Обещаю.
– Вот этих слов я и ждала от тебя, девочка. И очень боялась услышать...
– Что я начну шантажировать Артема?
– Нет, я не это имела в виду, – смутилась Кира Владимировна. – Просто сам факт появления ребенка для этой твоей подруги... Тем более что вы все равно расстались, а они, быть может, еще... Я даже не знаю, как сказать...
– Не надо ничего говорить, – остановила ее Зоя. – Я все уже для себя решила. Я оставлю ребенка. Не потому, что это ребенок Артема. Нет. Это мой ребенок. И нужен он мне не для мести. Для жизни. Для моей жизни, понимаете? Как источник счастья, а не орудие зла.
