Текст книги "Бой за рингом"

Автор книги: Игорь Заседа

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 15 страниц)

– И что, что там? – Он, по-моему, уловил каким-то звериным чутьем, что в этой сумке замерла и его беда. Я опять подумал стихами: "Так вот где таилась погибель моя..."

– Скоро узнаешь, Миколя. Прощай.

Я повернулся и влился в толпу оживленных, беззаботно бредущих по Гинзе людей, среди них редко-редко попадались японцы. В это время суток Гинза отдается заезжим, и они хозяйничают в ее магазинах, барах и кафе, торчат на перекрестках, пытаясь что-то выудить из карт-схем, и озабоченно вертят головами из стороны в сторону...

Я тоже проторчал битый час на буйном перекрестке, вглядываясь в лица и вслушиваясь в голоса, точно мог увидеть или услышать Фумико...

10

Сеял мелкий, холодный дождь, небо темнело так низко и зловеще над головой, что хотелось побыстрее поднять воротник плаща, бегом проскочить открытое пространство и нырнуть – куда угодно нырнуть: в универмаг, в кафе, в двери троллейбуса с запотевшими стеклами – лишь бы избавиться от этого всепроникающего, угнетающего чувства бесцельности и безысходности, что не покидало меня с той самой минуты, когда Савченко, не глядя мне в глаза, как-то мертво произнес:

– Вот тебе, бабушка, и Юрьев день...

Я как опустился в твердое кресло у продолговатого столика, примыкавшего к письменному столу зампреда, так и прирос к нему, и тело стало каким-то свинцовым, неподвижным, и даже мысли текли вязко, как твердеющая черная смола, именно черная, потому что весь мир потерял иные краски в ту минуту, когда я услышал савченковскую новость.

Нет, не так представлял я себе миг торжества, когда, ворвавшись в кабинет Савченко, поведаю ему потрясающую историю падения и возвышения Виктора Добротвора и мы вместе от души порадуемся не только за парня, что на поверку оказался действительно таким, каким мы его себе представляли, но и за самих себя, что не уплыли по течению слухов и домыслов, коими давно обросла та монреальская история. Как важно в жизни быть твердым и как невероятно трудно им быть!

Савченко встретил меня приветливо, порывисто, с искренней радостью обнял, живо поинтересовался, как съездилось в Японию и многое ли там в действительности выглядит так, как пишут и рассказывают с экранов телевизоров, или это только парадная сторона медали – для иностранцев, для паблисити, для авторитета страны. Павел Феодосьевич несколько сбил меня с заранее выбранного пути, намеченного еще в Токио и не однажды апробированного в мыслях в самолете по дороге в Москву. Пока я, замешкавшись, думал, как покороче, но так, чтоб не обидеть скороговоркой, суммировать японские впечатления, Савченко воскликнул:

– Э, да ты там не впервой! Выступал же в Токио на Играх, выступал? Тем более любопытно услышать твое мнение, ведь есть с чем сравнивать...

Тут телефонный звонок обернулся спасительной передышкой. С чего начать? Ведь главное – Добротвор, вот самая потрясающая новость. С нее и нужно начинать!

Савченко, выслушав говорившего, недовольно, непривычно желчно бросил невидимому собеседнику:

– А ты и выкладывай начистоту, как было. В кусты, а, востер! Кому же отдуваться прикажешь? Когда славой чужой прикрываться, ты тут как тут. Нет, Иван, ты мне голову не крути: он был твоим спортсменом в первую очередь, значит, тебе и первому держать ответ. Не стращай, не нужно, я не из трусливых. Да, защищал, да, помогал! Значит, ошибся. Бывай...

Медленно, точно оттягивая время, тщательно уложил трубку, но было видно, что внутри у него все кипело и он с трудом сдерживал себя.

– Что, Паша?

– Как не любим мы смотреть правде в глаза...

– Ты о чем?

– Впрочем, ты, кажись, тоже был моим единомышленником, тоже принимал участие в его судьбе...

– В чьей судьбе? – догадка уже притормозила бег сердца.

– Добротвора...

– Что еще с ним произошло?

– Умер...

– Умер? – Мне померещилось, что я проваливаюсь куда-то вниз.

– Да, от слишком большой дозы наркотиков...

– Что ты говоришь, Паша? Добротвор – наркоман?

– Выходит, ошиблись мы с тобой в нем... Проскочили мимо сада-огорода... История получилась грязная, хотя такую возможность я никогда не сбрасывал со счетов. Слишком уж мы увлеклись в последнее время профессионализацией. Да и от вас, журналистов, только и слышно: профессионально выступил, профессионально силен, профессионально... А ведь о главном, о человеческой сути, стали забывать. Совершит спортсмен проступок, так у него легион заступников на самых разных уровнях: простить, побеседовать, пусть даст слово, что больше никогда не будет... он ведь такой мастер, такой профессионал. Что ж тут удивляться, когда чертополохом эгоизма и вседозволенности зарастает чистое поле совести...

Я почти не слышал Савченко. И рука моя не потянулась к синей нейлоновой сумке, где лежал магнитофон с записью признаний Тэда Макинроя... Зачем она теперь?

– Когда это случилось? – только и смог выдавить я, когда Савченко умолк.

– Три дня назад... В квартире обнаружен целый арсенал – шприцы, наркотики – готовые и полуфабрикаты... Заведено дело... Если тебе интересно, могу свести со следователем. Пожалуй, даже в этом есть смысл, ты ведь тоже знал, и знал неплохо, Добротвора, твои показания будут полезны.

Словно спеша избавиться от неприятной темы, не ожидая моего согласия, Савченко набрал телефонный номер. Когда ответили, нажал кнопку громкоговорителя, чтоб я мог слышать разговор.

– Леонид Иванович, Савченко. Есть новости?

– Здравствуйте, Павел Феодосьевич, – громко и отчетливо, точно человек находился с нами в комнате, но вдруг стал невидимкой, прозвучал голос. Знакомый голос Леонида Ивановича Салатко, заместителя начальника управления уголовного розыска, а для меня просто Леньки Салатко, с коим столько спортивной соли съедено. Он уже подполковник, располнел, выглядел солидно, как и полагается подполковнику, я даже слегка робел, когда видел его в форме. – Работаем.

– Леонид Иванович, я хочу вам порекомендовать побеседовать с журналистом Олегом Ивановичем Романько. Он у меня сидит. Кстати, был свидетелем того происшествия в Монреале, да и вообще знал Добротвора чуть не с пеленок. Возможно, его показания тоже будут полезны.

Я, не вставая из кресла, протянул руку, и Савченко сунул мне трубку.

– Привет, Лень, рад тебя слышать, век не виделись!

– Здравствуй, Олежек, увидеть бы тебя. Как говорится, не было бы счастья, так несчастье помогло. Ты, читал, в Японии обретался? И когда тебе надоест скитаться по разным там заграницам? Я не был за границей ни разу, ну, Болгарию же ты заграницей не назовешь? – а в другие не тянет... Когда сможешь заглянуть?

Как-нибудь попозже... Отпишусь, отчитаюсь за командировку и тогда зайду.

Ну, гляди, жду тебя в любой день, Олежек!

Савченко выключил микрофон.

– Я же забыл, – виновато произнес он, – что куда ни кинь – всюду бывшие спортсмены окопались. А еще говорят, что спорт – забава. Людей воспитываем, и неплохих. – Я знал эту привычку Савченко говорить и возбуждаться от звука собственного голоса. Но тут он быстро спохватился: Бывает, бывает, и брак выдаем...

Я вскоре распрощался с гостеприимным зампредом, вышел из Комитета и побрел куда глаза глядят. Потом зарядил нудный, холодный дождь, и это свинцовое небо – все было под стать настроению. Хотелось проснуться и убедиться, что все случившееся три дня назад – сон, дурной сон, когда ты вскидываешься посреди ночи и никак не можешь уразуметь – во сне или наяву происходит действо.

Я потолкался в сыром, душном помещении магазина тканей на Крещатике. Меня кто-то толкал, кому-то я наступал на ноги и извинялся. Зачем-то брал в руки и мял совершенно ненужные мне шерстяные ткани, просил показать тюк, лежавший на верхней полке, чем вызвал недовольство продавщицы с перевязанным платком горлом и сиплым голосом; ткнулся в кафе при метро, но к кофеварке было не протолкнуться – цены на мировом рынке на кофе, говорят, никак не могут упасть. Поймал себя на мысли, что в разгар рабочего дня народу как в праздник. Но вот в кафе-мороженом – ни души, и закутанная в толстую шаль пожилая продавщица равнодушно выдавила из автомата некое подобие светло-коричневого "монблана". Не забыла сунуть пластмассовую ложечку, налила стакан ледяного виноградного сока из автомата-холодильника, Отсюда, со второго этажа, Крещатик выглядел вовсе осенним – лужи, кое-где уже и желтые листья поплыли, как кораблики в бурном море...

Мороженое я есть не стал, а вот сок выпил с удовольствием, и он несколько охладил перегретый мозг.

– Надо к Марине зайти, теперь пацан-то к ней перешел, – подумал я вслух. – Может, чем и помочь нужно. – И хотя бывшая жена Добротвора и прежде не вызывала во мне симпатий, а после "ограбления" квартиры Виктора я вообще воспылал к ней презрением, тем не менее теперь от нее зависела судьба семилетнего славного мальчишки, в коем отец не чаял души. Чем больше я сидел на открытой веранде кафе, тем сильнее крепло мое решение.

Чтоб не откладывать дело в долгий ящик, решил зайти немедленно, тем более что жила Марина рядышком, на Заньковецкой. Мне случалось пару раз бывать в ее родительском доме еще тогда, когда они только поженились и Виктор перебрался к жене "в приймы", как он говорил. Впрочем, без квартиры Добротвор оставался недолго: он стал тогда быстро выдвигаться и вскоре стал лидером в своей весовой категории не только у нас в стране. Ему шли навстречу во всем.

Но прежде я заскочил в телефонную будку и позвонил в редакцию. Предупредил, что буду к трем, не позже. Это было как раз время, когда дежурный редактор по номеру приступал к своим обязанностям и должен был находиться в кабинете.

Я прошел через пассаж: мимо бронзовых досок с барельефами и бюстами выдающихся людей, имевших счастье жить в самом что ни есть центре города, сквозь плотную толпу покупателей, штурмующих детские магазины и равнодушно взирающих на памятные доски, и вышел на Меринговскую. Здесь, чуть выше, в доме с аптекой, жила Марина.

Я поднялся на десять ступенек вверх – квартира располагалась в бельэтаже. Было непривычно чисто в подъезде, на подоконнике даже стояли цветы в вазонах.

Дверь Марининой квартиры оббита искусственной светло-коричневой кожей, в центре красовалась надраенная до золотого блеска латунная пластинка с номером.

На чуть слышно донесшийся изнутри звонок никто долго не отзывался, и я расстроился, что никого нет дома. Так, на всякий случай, нажал еще раз, и дверь тут же распахнулась, и на пороге застыла Марина в легком цветастом домашнем халатике, не скрывавшем ее ладную, крепкую фигурку. Но волосы были растрепаны, лицо отекшее, несвежее, точно с похмелья.

Марина растерялась, но только на миг. В следующий – бросилась ко мне на шею и обхватила с такой силой, что причинила боль. И – разрыдалась. Ее буквально сотрясало, и вместе с ней трясло меня. Мы так и торчали в коридоре, и хорошо, что подъезд был пуст.

– Марина, успокойся, – сумел я наконец выбрать момент, когда рыдания ушли вовнутрь и она немного расслабила объятия.

– Олег Иванович, дорогой... извините... Олег Иванович... да как же это так... почему... это так страшно... Олег Иванович... Нет, нет, он не покончил с собой... его убили... Олег Иванович... что делать... что делать... я не знаю, куда мне пойти, кому сказать... Ведь Алешка... я боюсь за Алешку... ой, как я боюсь!.. Олег Иванович... – Мне показалось, что она бредила. От неожиданности я тоже поддался ее настроению, и это в одно мгновение растопило лед неприязни. Я понял, что ошибался, принимая ее за наглую, самоуверенную "леди с Крещатика", что только и знает танцы, вечеринки, рестораны и прочий "светский бомон", бездушную куклу, сломавшую любовь Виктора. (Странно, но даже после всего приключившегося я не думал о нем с омерзением или раздражением, а искренне горевал, и сердце мое было разбито, если можно выразить словами весь комплекс моих чувств и мыслей о Добротворе).

Верно говорят: чужая душа – потемки.

Мы вошли в квартиру, и Марина закрыла дверь на ключ, дважды повернув его.

Она любила порядок, а сейчас в просторной комнате, выходящей широкими окнами на Заньковецкую, царил хаос – на стульях небрежно висели и лежали вещи, Алешкины игрушки путались под ногами, на круглом ореховом столе возвышалась полупустая бутылка коньяка, в тарелках застыли остатки еды вперемежку с окурками и кофейные чашечки с затвердевшей черной гущей словом, все носило следы полного безразличия хозяев.

– Кофе? – спросила Марина, немного успокоившись, но еще всхлипывая.

– И покрепче.

Пока Марина возилась на кухне, я осмотрелся и обнаружил множество знакомых предметов из квартиры Добротвора на Московской: небольшой женский портрет Николая Пимоненко, видимо, набросок к картине – Виктор очень любил живопись, сам немного писал, но больше – спорт, а Пимоненко и Васильковский были его любимыми художниками. Я повнимательнее осмотрел полутемную комнату – свет с улицы едва сочился, а электричество Марина не сочла нужным включить. Так и есть – "Гайдамаки" висели у окна, над столиком, где стоял и добротворовский видео. Во мне снова поднялась волна неприязни к Марине, и хорошо, что не оказалось рядом Алешки – ему вовсе ни к чему было слышать то, что я собирался высказать его матери...

Но Марина спутала мои планы.

– Вы простите меня, Олег Иванович, – начала она прямо с порога, неся зеленый китайский лаковый поднос (тоже из квартиры Добротвора, впрочем, они жили одной семьей и не мне разбираться, что кому принадлежало, это правда) с двумя темно-коричневыми керамическими чашками. Я заметил, что Марина успела причесаться и, кажется, припудрила лицо – во всяком случае, оно уже не выглядело таким помятым. – Как мама с Алешкой уехали, это в тот же день, когда мы узнали о смерти... – губы ее снова предательски задрожали, но она все же сдержалась, – ...узнали о смерти Вити, я не выходила из квартиры... Я открыла вам потому, что увидела в глазок, что это вы, Олег Иванович. Я так благодарна вам, что вы пришли...

– Алешка уехал? Это ты правильно сделала... Незачем ему тут сейчас находиться.

– Нет, Алешка уехал с мамой по требованию Вити. Он приказал увезти сына...

– Почему Виктор так решил? Ведь Алешке, как я понимаю, во второй класс?

– Да, он привез его ко мне. Сказал: ни о чем не спрашивай, но чтоб сегодня же Алешки в Киеве не было. Дал деньги на билеты, и мама отправилась в Москву к родственникам, вы ведь знаете, мама всегда принимала сторону Вити...

– Но зачем это Виктору понадобилось?

– Он чего-то или кого-то очень боялся. Мне так показалось. Ведь сказать он никогда такого не сказал бы, даже если бы ему угрожала смертельная опасность. Вы ведь знаете его характер – все сам... сам... своими силами...

– Подробнее, Марина, пожалуйста... Успокойся и постарайся вспомнить все, что показалось тебе настораживающим или необычным в поведении Виктора в последнее время... даже, скажем, после декабря прошлого года. Ты поняла, о чем я прошу?

– Поняла, но... – Марина растерянно посмотрела на меня. Сказала неуверенно: – Ведь вы знаете, мы уже два года не живем вместе... Не знаю... Я, конечно, заходила к нему, ведь Алешка жил с отцом – это было требование Виктора при разводе... Да, Витя очень переживал случившееся. Однажды сказал странную вещь, она поразила меня, но я ничего не поняла и теперь не понимаю. Подождите, как он сказал... Вот почти дословно: "Ведь как бывает в жизни: скажешь правду – тебя обвинят в клевете, в подлости по отношению к другому, хотя я-то голову готов дать на отсечение, что он подлец, подонок... Промолчишь – сам окажешься подлецом..." Но нет, нет, Олег Иванович, Виктор не был наркоманом, ведь он даже не пил, хотя мне говорили о нем обратное. Но он в рот капли не брал. Я спрашивала, допытывалась у Алешки, сын даже обиделся на меня и долго не разговаривал, не хотел – из-за того, что сразу не поверила ему... И вдруг – слишком большая доза наркотиков... Нет, не верю...

– Вспоминай, Марина, пожалуйста, прошу. – Я чувствовал, как прихожу в себя, трезвею с каждым мгновением, и профессиональное чутье настраивает: будь внимателен, думай, следи, это – серьезно.

– Мне показалось... Я не уверена... но он с кем-то хотел рассчитаться. Но за что?

– Марина, а что сказал Виктор, когда потребовал увезти Алешку?

– Сказал... он потребовал... – Она мучительно вспоминала какую-то важную подробность, слово, по никак не могла сосредоточиться. Сделала два глотка кофе, машинально вытащила длинными наманикюренными кроваво-красными ногтями сигарету, закурила, глубоко втянула дым, задержала дыхание и вместе с клубом дыма выдохнула:

– Да, да, Витя сказал, чтоб я берегла сына, ему угрожает опасность, берегла, даже если сам он вынужден будет скрыться на некоторое время... Я плохо помню подробности, он свалился, как снег на голову, а я... я пришла после дня... дня рождения подруги, ну, словом, не совсем трезвая... Запомнила только, что Алешку нужно немедленно отправить из Киева и никому не сообщать, где он находится, кто бы ни спрашивал. Я вам первому сказала... Даже следователю ни слова...

Больше Марина, сколько я не пытался, ничего путного вспомнить не смогла. Я распрощался с ней, попросив в случае чего позвонить мне в редакцию или домой...

Я не успел войти в кабинет, как раздался звонок. Решив, что это редактор – он шел по коридору и видел, как я направлялся в кабинет, сказал со всей возможной вежливостью и уважением:

– Я уже на месте, Николай Константинович, приступаю... – я хотел сказать – "к дежурству", но меня перебили:

– Это Марина, Олег Иванович, я не вовремя? Но вы сказали, чтоб я звонила...

– Я слушаю тебя, Марина.

– Мне позвонили, едва вы ушли. Я еще подумала, что это вы что-то забыли спросить. Но это были не вы. Он сказал... можно, я передам его словами?

– Чьими словами? – растерялся я.

– Того, звонившего... Это и вас касается...

– Говори, Марина, как можно точнее. – Это мне уже начинало нравиться!

– Он сказал: "Зачем этот писака заявился?"

– А ты что ответила?

– Сказала... вы зашли, чтоб узнать, не нужна ли в чем помощь. Тогда он пригрозил: "Смотри, сука". Да, он так и обозвал меня... "Смотри, Марина тяжело вздохнула, – сука, если начнешь болтать без меры и что не нужно, пеняй на себя. Последыша добротворовского из-под земли разыщу! Запомни и всем подтверждай: Добротвор был наркоманом, и ты знала об этом, потому и разошлась с ним. Повтори!" Я повторила, как попка: "Добротвор был наркоманом..." Еще он сказал: "Бери трубку, когда подряд будет три звонка. Я буду следить за тобой. Смотри..."

– Это все?

– Все...

– Вот что, Марина, это действительно серьезно, судя по всему. Не выходи без нужды из дома, потерпи немного. Ты можешь взять на это время отпуск за свой счет?

– Я и так в отпуску... Уже три недели... Вот такой у меня отпуск. Извините, опять не то говорю. Я буду вам звонить, хорошо, вы не обидитесь? Кому нужны чужие беды...

– Марина, звони в любое время дня и ночи. До свиданья! Постарайся заснуть, но без... Ты понимаешь?.. Тебе этот допинг сейчас вовсе не нужен...

– Хорошо, – согласилась она послушно, как напроказничавшая школьница.

Я немедленно набрал номер телефона Салатко.

– А, Олежек, что?

– Мне нужно сейчас же увидеться. По неотложному делу.

– Ну, когда пресса требует встречи по неотложному делу, лучше пойти ей навстречу, – попытался сбалагурить Салатко, но тут же сказал строго и серьезно: – Я выписываю пропуск.

Нужно было утрясти вопрос с дежурством. Я позвонил заведующему отделом партийной жизни. Парень он был нудный, но человек безотказный.

– Во, вечно у этих спортсменов горящие дела! – пробасил он добродушно. – Ладно, погода сегодня – хуже не бывает, так и быть, посижу за тебя. Но, – он сделал паузу, – будешь дежурить в субботу, согласен?

Да, суббота – не лучший вариант, мы с Наташкой условились, что поедем поужинаем в "Праге", придется извиняться. Дело непростое – три недели отсутствовал и снова исчезаю. "Ну да поймет, если любит". – Последние слова я со смехом произнес в трубку.

– Ты чего там мелешь? – спросил зав.

– Согласен. Спасибо.

Салатко проявил максимум уважения: внизу, на проходной, меня ждал его сотрудник в светло-синем костюме. Он и отвел меня к Леониду.

– Привет, привет путешественникам! А в родных пенатах краше, чего таить?

– Краше..

– Присаживайся. Кофейка дернем? Я еще с утра не пил. Должен тебе сказать, что приходится сокращать дозы – давленьице, видите ли, гуляет. Как тебе это нравится?

– Не нравится. Ты глянь на себя, так сказать, невооруженным взглядом. Килограмм десять лишних как минимум нахватал, круглый, как морж, усы только осталось отрастить и – в зоопарк!

Салатко явно опешил не столько от моих слов, сколько от резкого, недоброго тона. Он отошел к окну, оперся за спиной двумя руками о подоконник и уставился на меня, покачивая головой и присмоктывая полными, чувственными губами.

– Ладно, не буравь меня проникновенным милицейским взглядом, видали мы таких, и тащи кофе! – продолжал я.

– Семенов! – крикнул Салатко через закрытую дверь. – Подавай!

Видно, у них было условлено, потому что дверь тут же распахнулась и тот же самый парень в светло-синем костюме и в рубашке без галстука, похожий на молодого инженера из НИИ, вихрастый и улыбчивый, внес на жестяном подносе кофе и бутылку оболонской.

– Ну, пока будем пить, я включу кое-какую любопытную "музыку", сказал я и, не дожидаясь согласия Салатко, вытащил из сумки портативный "Сони" с пленкой – той самой, что намеревался с триумфом прокрутить Савченко.

– Гляди, Семенов, в гости пошли – со своей музыкой!

Но я не был настроен шутить и сказал:

– Извини, Леонид Иванович, я хотел бы прослушать без посторонних.

– Ну, Семенов, положим, не посторонний, а моя правая рука. Но если ты настаиваешь...

– Я у себя, Леонид Иванович, – ничуть не обидевшись, все так же улыбаясь, сказал Семенов и вышел, тихо притворив дверь.

Когда началась английская речь, Салатко с недоумением посмотрел на меня, но стоило лишь прозвучать фамилии Добротвора, как он встрепенулся, застыл, уставившись в аппарат, словно надеясь увидеть говорившего. Тут пошел мой перевод: "Я, Тэд Макинрой, находясь в здравом рассудке...", и Салатко словно окаменел.

И только когда была названа фамилия Семена Храпченко, Салатко проворно, точно подброшенный пружиной, – и откуда только прыть в этом стокилограммовом теле? – вскочил с места, крикнув: "Останови!"

Нажал кнопку на селекторном аппарате и сказал спокойно:

– Семенов, быстренько ко мне. Кажись, по твоей линии...

Когда Семенов внимательно, мне даже пришлось некоторые места прокручивать дважды, прослушал – нет, впитал в себя каждое слово записи, Салатко спросил:

– Вот она, ниточка, ты понял, Семен?

– Понял, Леонид Иванович. Цены нет этой пленочке. – Но тут же спохватился и строго – куда и улыбочка подевалась – спросил у меня: Этому заявителю доверять можно?

– Думаю, что можно. Ему не было смысла врать. – И я рассказал обо всем, что приключилось в Кобе.

– Вот как! – удивился Салатко. – А я-то, дурень, считал: заграница приемы тебе, виски с содовой, секс-шопы и прочая развеселая жизнь... Рисковый ты парень, Олежек, как погляжу. Хотя... я бы на твоем месте поступил так же, если нужно было бы правду добыть. Рискнул бы...

– Это еще не все. – Я подробно обрисовал недавнюю встречу в квартире на Заньковецкой, вспомнил и звонок Марины, ускоривший мое появление здесь.

– Семен, – Салатко поднял голову, уставился на своего помощника, нервничать начинают твои подопечные. А?

Семенов согласно кивнул головой.

– Вот что. – Голос Салатко был иным – твердым, без смешинок. Немедленно установить, где находится Храпченко, взять, под наблюдение. Этого фрукта мы в попе зрения не имели, точно. Тем более не спускать с него глаз. Остальное – усилить и ускорить. Да, подумай, как вести нам себя с Мариной Добротвор. Доложишь свои соображения.

Когда Семенов, получив необходимые инструкции, вышел, Салатко сказал:

– Олежек, ты уж извини, но я не могу тебе подробности и тому подобное... Пока... Одно только скажу: поостерегись и не предпринимай никаких самостоятельных действий, ты не за границей, а дома, тут есть кому заниматься подобными делами. Усек? Даешь слово?

– Ты уж совсем меня за недоросля держишь, – готов был обидеться я.

– Я знаю, кто там – за барьером, по ту сторону баррикады, потому прошу. Они готовы на все. Добротвор... его трагедия, я хотел сказать, тому пример, предупреждение, вернее...

11

...И тогда все в этой запутанной истории встало на свои места.

Нет, пока будет жив человек, никакой искусственный интеллект не способен заменить мысль, таинство рождения которой сокрыто в бездонных галактиках и "млечных путях" нашего мозга. Мы можем только констатировать рождение мысли, но никак не сыскать ее истоки!

Я отложил в сторону томик Булгакова, но Мастер продолжал оставаться рядом со мной, – невидимый, неощутимый, как свет и тень, но тем не менее реально живший в мыслях, он подсказывал, куда идти и что делать.

Славно, что не оказалось дома Наташки, иначе увязалась бы вслед, а время позднее, хотя часы едва отстучали восемь, да ведь осень – глухая пора ранних сумерек и плотных ночных часов. "Любимая пора философов и стихотворцев", – подумал я.

Не спешил, не поторапливал себя, ибо мысль продолжала работать, очищаться от плевел сомнений и неясностей, рожденных этими сомнениями, хотя ноги просто-таки сами несли в прихожую...

Но нет, я сдержал страсти, бушевавшие в душе. Сварил крепкий кофе (бессонная ночь обеспечена, это точно), не присаживаясь, стоя у окна, выпил, и ветви растущего буйного клена царапались в стекло, как запоздавший путник в ночи просится на постой. Сколько мне случалось повоевать, отстаивая клен от погибели, от вездесущих любителей солнца, готовых рубить живую плоть дерева, но отстоял, и теперь вот эти веточки точно просились в летнее тепло дома...

Как это я сразу не сообразил, что он просто не мог очутиться в стороне, не быть непричастным к этому всему, ведь происходило оно в его кругу, пусть и отринувшем его в свое время и не позволившем больше выйти на знакомую орбиту. Он все равно оставался рядом, соприкасаясь с тем миром, что был некогда и его миром: поддерживал связи, появляясь в гостевой ложе престижных состязаний, что проводились в Киеве, и где быть нужно, был непременно, чтоб не забыли окончательно, это с одной стороны, с другой – чтоб видеть и знать, кто на что способен и кто может пригодиться. И с его присутствием как-то свыклись, позабыли случившееся, хоть и не позволили возвратиться на круги своя, но и не отвернулись раз и навсегда. Наверное, такова суть человеческой натуры: не держать зла! Или наше равнодушие – моя хата с краю – тому первопричина?

Но я ведь тоже с ним здоровался, пускай не за руку, как в прежние времена, когда мы выступали в сборной республики на Спартакиаде народов СССР, а так – кивком головы. Но разве с годами я сам не стал даже перебрасываться с ним словом-другим, ничего не значащими, но свидетельствовавшими если не о полной реабилитации, то по меньшей мере определенном забвении прошлого?

Что ж тогда – век помнить дурное? А если оно стряслось в недобрую минуту душевной слабости и человек понес жестокое наказание – расплатился за грех?

Нужно быть твердым, но легко ли быть твердым?

Не юли, парень, не ищи оправданий, сказал я себе. Было более чем достаточно настораживающих деталей, цена каждой – нуль в базарный день, но если сложить, суммировать, и проанализировать, разве не связались бы они в цепочку, откуда уже был один шаг к пониманию нынешней сущности человека. Помнишь, однажды ты увидел его в фойе кинотеатра "Киев" разговаривающим запросто с белокурым красавцем, чей послужной список деяний, по-видимому, даже милиция со стопроцентной ответственностью и полнотой не могла бы составить. Нет, он не стоял рядом с ним и не демонстрировал дружеские отношения, только вскользь обменялись быстрыми фразами и разошлись в стороны. Ладно, согласен, что у белокурого была слабость – спортивные именитости, он любил крутиться на состязаниях и здороваться со "звездами" – не все ведь были осведомлены о его "профессии". Другой факт: ты увидел его в компании профессиональных картежников, промышлявших в поездах, тебе в свое время довелось ехать с одним из них в двухместном СВ из Москвы. Или взять близкую дружбу с сынком высокопоставленного деятеля, балбесом и наглецом, пьяницей и вымогателем – ты-то еще по университету знал о "моральных" высотах подонка. Разве это – не звенья одной цепи?

И тем не менее ты, Романько, здоровался с ним, он иногда позволял себе хвалебные слова по поводу твоих статей. Согласен, его мнение не представляло для тебя ценности, но ты ведь самодовольно кивал головой...

Вот так-то, старина...

Я оделся, выключил свет в прихожей и уже шагнул было за дверь. Да остановился и после коротких раздумий возвратился ("Неудача? А, будь что будет!"), снова включил свет, нашел под зеркалом на столике листок из блокнота и написал: "Натали! Буду чуть позже, решил встретиться с одним старым знакомцем и кое о чем с ним поговорить. Это Николай, Турок, я тебе о нем как-то рассказывал – бывший боксер. Не засыпай, дождись меня. Целую. Я".

И лишь после этого с чувством исполненного долга захлопнул за собой дверь и лихо сбежал по лестнице, в темноте наугад попадая на ступеньки сколько живу здесь, столько помню: горит свет днем, при ярком солнце, и отсутствует ночью, по-видимому, с целью экономии.

Я пошлепал по лужам вниз – по Андреевскому спуску. Редкие фонари, раскачивавшиеся под порывами ледяного ветра, скользкая, неровная мостовая, старательно переложенная умельцами в годовщину 1500-летия Киева, уже успела кое-где просесть, и ручейки, стекавшие сверху – с Десятинной и Владимирской, завихрялись в крошечных омутах всамделишними водоворотами. Зловеще смотрели неживые окна пустующих домов, и за ними чудилось движение, нечистая сила, а скорее всего шевелились бездомные бродяги, плясавшие рок для "сугреву". До домика Булгакова я не доскользил, а свернул влево, на Воздвиженку; она и вовсе была запущенной, лишенной каких бы то ни было признаков жизни – многие домишки зияли провалившимися крышками и выбитыми окнами, их собирались реставрировать, а пока они должны были окончательно умереть, чтоб потом восстать из пепла: пожары здесь не редкость. Я миновал Трехсвятительскую церквушку с чистыми, светящимися свежей белизной стенами, где когда-то вошел в "мир божий раб Михаил, сын Булгакова". Явился, чтоб рассказать людям то, чего они не знали ни о себе, ни об окружающем их мире, рассказать с единственной целью – сделать людей лучше и счастливее; но самому ему познать счастье не удалось потому, по-видимому, что некто, кто был нашей совестью, нашим недостижимым идеалом и нашим пророком, воспротивился появлению еще одного пророка...