Текст книги "Чужая луна"

Автор книги: Игорь Болгарин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 32 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]

– Ну, хорошо! Ну, Черным! Приплыл. Вышел на берег. А дальше что? – успокаивая себя, спокойно и даже участливо заговорил Салабуда. – Ну, зачем приплыл? Цель поездки? К кому направлялся? Если пароль не забыл, назови!

– Я усе тем двум вашим товаришам сообчив.

– Ну, повтори теперь мне.

– Мне не в тягость, ежли шибко интересуетесь. До патриарха Тихона стопы держу.

– А зачем тебе патриарх?

– Ну, вы прям як дите! Сирые мы: церква есць, а поп Иоанн престависи. Хто теперь будет требы править, венчать, споведать?

– Хочешь патриарха уговорить, чтоб он у вас требы правил? – ухмыльнулся Салабуда.

– Дьякон я! Мог бы править, а не могу. Грех. Потому не поставленный я до нашей церкви пастырем и на окормление.

– И кто же может поставить?

– Патриарх Московский Тихон. И никто боле. Народ и бьет ему челом. И атаман наший тож. Я од яго прошению патриарху везу.

В кабинет к Салабуде заглянул Деремешко.

– Ну, и что тут у тебя?

– Не пойму, – покачал головой Салабуда. – То ли форменный придурок, то ли хитрющий враг. Такого тут мне наворотил, в мозгах не вмещается. Какого-то атамана упоминает…

– Григория Силыча, – подсказал Иван Игнатьевич.

– А ты пока молчи! Тебя пока не спрашивают! – ощерился Салабуда. – Про патриарха Тихона что-то лопочет, про какое-то Гейское море. Гимназию кончив, а про такое море никогда не слыхав.

– Н-да! Дисквалифицируешься ты, Салабуда. Я-то думал, ты его в две минуты «расколешь».

– Не беспокойтесь, Иван Аврамович! Не таких колол. Помните того генерала, шо на паруснике из Керчи драпал?

– Вспомнил! Воспоминания потом будешь писать, на старости лет. А сейчас – работай! Хлеб насущный, которым тебя государство кормит, хоть частично отрабатывай! – остудил пыл Салабуды Деремешко и, громко хлопнув дверью, вышел.

Они вновь остались вдвоем: Салабуда и Иван Игнатьевич.

После ухода Деремешка Салабуда долго и мрачно сидел за столом, осмысливая неприятный разговор с начальством, затем поднял глаза на смиренно ждущего Ивана Игнатьевича.

– Ну, и что? Будем и дальше продолжать воду в ступе толочь? Где то письмо что ты патриарху везешь? Покажь!

– Нельзя! Окромя патриарха никому не велено показывать! – воспротивился Иван Игнатьевич. – Атаман ему пишет, а не вам!

– Показывай! Не то сегодня же на «Чумку» свезу! – устращающе заворочал глазами Салабуда и положил перед собой револьвер.

– Негодящий становится народ, – с какой-то застенчивой улыбкой вздохнул Иван Игнатьевич. – Замесць слов допрежь за пистоли хватаюцца, – и сунул руку за пазуху, потянул за гайтан и извлек оттуда полотняную торбочку с атаманским прошением. – Нате! Весь грех на вас ляжет! Патриарх предаст вас анафеме.

Салабуда не вслушивался в слова Ивана Игнатьевича. Он торопливо выхватил из торбочки письмо, впился в него глазами. Пытался прочесть: буквы складывались в слова, слова – в предложения, а до смысла он никак не мог докопаться. Многие слова были вроде как не русские. «Может, шифровка?» – обожгла его мысль. – Что это за слово «бизизика»? А эти: «оу», «толкя», «пыстынывлять»?

– Что, не могли без выкрутасов, нормальными словами?

– Патриарху не гоже писать мужицким словом, – пояснил Иван Игнатьевич. – Оны грамотнее нас, сирых. У их другий говор, не всякому понятный.

– Крутись, крутись, выкручивайся! – сердито сказад Салабуда и, оставив в кабинете вместо себя часового, повел Ивана Игнатьевича наверх, к Деремешке.

– Може, вы шо поймете, Иван Аврамович? Вроде все понятно, но слова какие-то калеченные, вроде как и не русские. По моему понятию – шифровка. Причем хитрющая. Я с такой первый раз сталкиваюсь. А если поколдовать, тут, может, и тайнопись вскроем. Это ж надо, до чего иностранная разведка доходит!

– Ты, Салабуда, не горячись! На горячих конях воду не возят.

– Я, Иван Аврамович, не горячусь. Но тут явно что-то не то. Вот же, вслухайтесь! Он же нормальными словами говорит. А в прошении что? «Бизизика», «толкя»…Он что, так и с жинкою своею разговаривает?

– Не жонатый я, – отозвался дьякон.

– Ты молчи! Ты все свое уже сказал! – приструнил Ивана Игнатьевича Салабуда и обернулся к Деремешке: – Вы, Иван Аврамович, хоть режьте меня, а я уверен: это шифровка.

– Отправляй его в тюрьму! – решил Деремешко. – И глаз с него не спускай!

– Это понятно. Я сегодня же до наших шифровальщиков забегу. Может, они что присоветуют. В этом деле как? По паре буковок в слове переставили – и все! И уже заговор! Или террористический акт. Может, за этим прошением целый заграничный поповский заговор кроется. Помните, товарищ Троцкий насчет священников нас предупреждал: все они заклятые враги Советской власти! – распалял себя Салабуда. – Чует мое сердце, Иван Аврамович, мы жирного сазана за жабры схватили.

– Не богатей раньше времени!

– Я – ничего. Только не проспать бы нам такое дело.

– Не проспим. Сами не сладим, товарищ Менжинский до нас на днях прибывает. У него опыта побогаче нашего. Я слыхав, он этих всяких шпионов, як орехи щелкает! – сказал Деремешко и, услышав какой-то шум в коридоре, на минуту вышел.

– Молчишь? – глядя на Ивана Игнатьевича, спросил Салабуда.

Иван Игнатьевич ничего не ответил.

– Слушай, как тебя? Иван Игнатьевич, а может, все же сознаешься? – мягко так, ласково спросил Салабуда. – Все равно ведь сознаешься. Только обошлся бы без мучений. Ты только представь: я тебе ногти щипцами буду вырывать, каленым железом пятки прижигать, и много всякого другого. У меня фантазия богатая.

– В чем сознаться? – заинтересованно поинтересовался Иван Игнатьевич.

– Ну, сознаешься, что шпион. Пару тумаков дадут и отпустят.

– Не-е! Брехать не вмею. То – великий грех.

– Ну, а если я тебя заинтересую? К примеру, каленым железом?

– Не получится! – твердо сказал Иван Игнатьевич.

В просторной камере их, ожидающих своей участи, поначалу было немного, всего человек тридцать. Но постепенно добавилось еще столько же: к приезду Менжинского освобождали складское помещение трамвайного депо, в котором тоже уже не один месяц содержали арестованных. Спешно расследовав дела, часть содержащихся в депо отвезли на «Чумку», а остальных доставили в городскую тюрьму.

В этой людской сутолоке Иван Игнатьевич вдруг заметил двух своих старых знакомых – болгар, Атанаса и Косту. Он попытался приблизиться к ним.

Увидев Ивана Игнатьевича, Атанас пробился к нему сквозь людскую сутолоку и, испуганно оглядевшись по сторонам, тихо ему прошипел:

– Мы тебе не знамо. Так надо! – и исчез, затерялся в толпе.

Потом он несколько раз видел болгар вместе с теми тремя: тощим высоким господином и двумя его сыновьями. Его догадка, похоже, оправдывалась: болгары шли в Одессу, чтобы вывезти из Советской России этих троих. Все пятеро, они держались тесной кучкой. Видимо, их арестовали в тот же день, на берегу, или чуть позже в море.

Эти двое болгар были здесь единственными, кого Иван Игнатьевич знал среди этой уныло и бесцельно двигающейся по тесной камере толпе. Они были люди бывалые, не раз попадавшие в подобные переплеты, и могли бы объяснить Ивану Игнатьевичу, как ему здесь держаться и на чем твердо стоять.

Но болгары, едва еще издали заметив его, тут же растворялись в толпе. По какой-то неведомой ему причине они не хотели с ним встречаться и даже показывать, что они знакомы или знают друг друга. Иван Игнатьевич подумал: должно быть, у болгар и у этих троих был какой-то общий секрет, своя спасительная выдумка, которую его пребывание в их компании могло разрушить. Ничем иным он не мог все это объяснить.

Поняв это, он несколько последующих дней уже не стремился сблизиться с ними.

Однажды вечером вызвали на выход тех троих: отца и двух его сыновей. Они покинули камеру и больше в нее не вернулись.

На следующую ночь пришла очередь двух его знакомых болгар. Покидая камеру, Коста вдруг отыскал глазами Ивана Игнатьевича и, как и тогда, на одесском берегу, он поднял кулак в коммунистическом приветствии. А, возможно, он так попрощался с ним. Что этот жест предназначался ему, Иван Игнатьевич не сомневался.

Он отошел в угол и, прикрыв глаза, в отчаянии заплакал. И затем всю ночь не смыкал глаз и вскидывался при каждом громыхании железной камерной двери. Он очень хотел, чтобы они вернулись. Он надеялся на это.

И они на рассвете вернулись. И в одночасье их отношение к нему резко изменилось. Атанас сам отыскал его и, взяв его за руку, сказал:

– Все добре. Будем жить!

Что произошло с ними там, за стенами тюрьмы, они ему так и не рассказали.

Глава третья

Когда Иван Игнатьевич решил, что о нем совсем забыли, на третьи или на четвертые сутки надзиратель, открыв дверь камеры, громко выкрикнул его фамилию:

– Мотуз, на выход!

Иван Игнатьевич услышал свою фамилию, но не сразу вспомнил, что это вызывают именно его. Ему так редко приходилось пользоваться своей фамилией, что он зачастую ее просто забывал

– Есть тут Мотуз? Выходи! – вторично повторил надзиратель.

Иван Игнатьевич, энергично работая локтями, торопливо пробился к двери:

– Энто я – Мотуз! Я – Мотуз! – боясь, что, не дождавшись его ответа, надзиратель закроет тяжелую дверь, он изо всей силы закричал.

Вячеслав Рудольфович Менжинский был педантом. Любое дело, которое ему поручали, он начинал с дотошного изучения архивов. Он был убежден, что там, в пожелтевших листах, крылись все будущие досадные неудачи, равно как и неожиданные успехи.

Задолго до того, как белогвардейская эскадра покинула Крым, в молодой Советской России возник еще один фронт, незримый, менее громкий, но коварный и разрушительный. В него беспрекословно принимали всех, враждебных новому строю.

Еще в мае восемнадцатого года Совет Народных Комиссаров издал Декрет о создании пограничной охраны, подчинив ее почему-то Народному Комиссариату Финансов. На него возлагалась защита пограничных интересов Советской страны, ее граждан и их имущества. Но в условиях войны, не имеющее никакого опыта, испытывающее недостаток в сотрудниках, новое ведомство с трудом противостояло враждебному нашествию.

Начались диверсии, саботажи, бунты, бандитские набеги и тихая, до поры незаметная шпионская работа.

Поэтому в первые же после окончания Гражданской войны дни Совет Труда и Обороны издал Постановление об охране государственных границ. Созданное прежде пограничное ведомство было решено переподчинить Всероссийской Чрезвычайной Комиссии, ее Особому отделу, которым руководил Менжинский.

Как и всегда прежде, он начал с архивов. Изучая опыт охраны границ в царской России, он убедился, что граница была дырявая, в страну беспрепятственно проникали все, кому это было необходимо. Пограничный департамент не имел никакого веса в государственной иерархии.

Одновременно с изучением архивов Менжинский повстречался с работниками царского департамента охраны границ и пришел к выводу, что прежние кадры для советского государства не годятся. Иное время, иная страна, иные условия. Страна со всех сторон находится во вражеском и враждебном окружении. По всей границе, от Балтики до Дальнего Востока враждебные иностранные государства воссоздали целую сеть подрывных центров. Они регулярно направляют через советскую границу большие бандитские формирования, агентуру, шпионов. Надо было создавать совершенно новую пограничную службу и одновременно воспитывать для нее кадры. Границу на всем ее протяжении необходимо было превратить в крепостную стену с широко распахнутыми для друзей воротами.

И уже через месяц Менжинский и командующий войсками внутренней службы Корнев разработали первую советскую инструкцию для пограничных войск, которая разделяла всю границу на округа, особые районы, особые участки и особые посты – заставы.

Завершив утомительную и нудную, наполовину канцелярскую работу по организации округов, определив относящиеся к ним территории, Менжинский дал пограничникам очень небольшое время на обустройство границ и приобретение мало-мальски необходимого опыта, и вскоре отправился по округам с инспекционной поездкой.

Прежде всего, он отправился в западные округа. Они были сложные по рельефу местности и густо насыщены населением, что представляло для пограничников дополнительные трудности.

Здесь он познакомился с письмами, только днями отобранными у перебежчиков и адресованные Борису Савинкову. Это имя было хорошо известно Менжинскому. Талантливый, неуловимый авантюрист, отличающийся жестокой изощренностью и звериной осторожностью, он вновь засветился в России.

Из этих писем Менжинский также узнал, что в Варшаве уже создано «Информационное бюро», которым руководит брат Бориса Савинкова, Виктор. Виктор сообщал Борису, что скоро ему на помощь прибудет из Лондона в Варшаву небезызвестный международный шпион Сидней Рейли, в недавнем прошлом участник заговора Локкарта в Москве, чудом избежавший смерти.

И вот эти двое снова вставали на пути Менжинского. Они словно преследовали его. Перейдя на новую работу, он надеялся, что они навсегда исчезли из его жизни. Но не тут-то было: они снова возникли в зоне его профессиональной ответственности, словно играли с ним в прятки. Каких новых неприятностей ждать от них сейчас?

Завершив свое пребывание в западных пограничных районах, Менжинский выехал в Одессу.

Из тюрьмы Ивана Игнатьевича забирал сам Салабуда. На безлюдной ночной улице, под тусклым фонарем, он вынул из кармана револьвер, и так, чтобы видел Иван Игнатьевич, дозарядил барабан патронами и снова спрятал его, но не в карман, а засунул за пояс.

– Че? Боисси? – насмешливо посмотрев на Салабуду, спросил Иван Игнатьевич. – А там, в своей горнице, ты як коршун на курячем подворьи. Шибко боевитый.

– Но-но! Разговорчики! А то враз… при попытке к бегству! – прикрикнул на дьякона Салабуда. – И шагай шире! Плетесси… И руки за спину!

Арестант прибавил шагу, Салабуда, немного поотстав, шел следом.

Иван Игнатьевич задирал голову, разглядывал высокие дома. Такие он видел только в Константинополе. Там они были даже повыше, и на улицах, хоть днем, хоть ночью – всегда было великое множество народу. А здесь, даже не в совсем позднее время, людей почти совсем не было видно. Лишь время от времени мимо проносились пароконные пролетки, обдавая их неземными запахами. В пролетках вместе с мужчинами сидели и женщины с бесстыже оголенными ногами: там, в Константинополе, подобного не увидишь, их прохожие побили бы камнями. А здесь они вели себя непотребно: громко смеялись, что-то выкрикивали, хохотали и на всю сонную улицу орали песни.

Шли долго. С широкой улицы свернули в узкий переулок, где стояла глухая тишина, которую лишь изредка нарушал сонный лай дворовых собак. Прошли через какой-то, тоже пустовавший в эту ночную пору, базар и вышли прямо к знакомым Ивану Игнатьевичу крылатым мраморным чудищам.

В коридоре Салабуда оценивающе оглядел Ивана Игнатьевича, снял с него потертую кроличью шапку, сердито сказал:

– Ты бы хоть волосся чуток пригладил! Выглядишь, як дикобраз!

Что такое дикобразы и как они выглядят, Иван Игнатьевич не знал, но волосы, поплевав на ладони, послушно пригладил.

– Н-да! – неудовлетворенно покачав головой, вздохнул Салабуда, и они пошли вверх по лестнице, где, как помнил Иван Игнатьевич, обитало начальство.

Салабуда робко постучал, почти поскребся в дверь. Из-за нее выглянул Деремешко.

– Так что, доставил, Иван Аврамович! – светясь административным восторгом, шепотом доложил Салабуда, и добавил: – Сопротивлению не оказывал, за исключением словесного неудовольствия.

– Заводи! – велел Деремешко.

– Може, руки… на всякий случай? – все так же шепотом спросил Салабуда. Но Деремешко ничего не ответил, лишь гневно зыркнул на него и шире открыл дверь.

Салабуда взял Ивана Игнатьевича за рукав и протолкнул его впереди себя в кабинет.

За столом, на месте, где прежде сидел начальник, Иван Игнатьевич увидел крепко сбитого, уже немолодого, темнолицего усатого мужчину. Это был Менжинский.

Деремешко, присев под стенкой на крестьянскую деревянную скамейку, сказал:

– Это вот он и есть… – он перевел вопросительный взгляд на Салабуду: – Как его?

– Мотуз, Иван Аврамович! – торопливо подсказал Салабуда.

– Это я – Иван Аврамович. А его как?

– Извиняюсь. Задержанного – Иван Игнатьевич, – и, чуть понизив голос, добавил: – Выдает себя за дьякона. Фамилия, между прочим, тоже подозрительная.

«Видать, еще больший начальник, – украдкой рассматривая Менжинского, подумал Иван Игнатьевич, – Гляди-ко, как перед ним стелются!».

– Ну, здравствуйте, Иван Игнатьевич, – поздоровался Менжинский.

– И вам жить – не тужить, – ответил Иван Игнатьевич.

Менжинский на мгновенье насупился, но тут же громко расхохотался. И похвалил Ивана Игнатьевича:

– Ай, молодец! – и он обернулся к Деремешке. – Вот ведь как! Мы уже стали почти напрочь забывать исконные русские слова. «Здравствуйте» – слово-то многосмысловое. Тут вам и «будьте здоровы» и «живите здоровы, богаты, успешны». А мы в ответ глупость: «привет». Ну, еще как в футболе, в ответ тот же мячик – «Здравствуйте». Прекрасное русское слово стало ничего не выражающим звуком. А Иван Игнатьевич своим ответом напомнил нам, какое оно богатое, это русское приветствие. И какие щедрые ответы оно может вызвать.

Немного помолчав, Менжинский продолжил:

– По дороге в наше время мы много своих хороших, душевных слов растеряли. Будет время, я вам тут рядышком такие перлы покажу. Вот прямо у вас под носом вчера узрел: «Президент дровяного склада». Красиво и не как у всех. А что непонятно – не имеет значения. А «президент» – это, насколько мне помнится, латынь. Если по-русски: председатель. Да и в «председателе» не совсем уверен, что русское слово. Наверное, тоже откуда-то стащили. Ладно, оставим лингвистику, – и Менжинский снова обернулся к Ивану Игнатьевичу: – Спасибо, что напомнили нам добрые русские слова. Откуда вы к нам пожаловали? Где проживаете, какая нужда вас сюда, в Советскую Россию, привела? Я так понимаю, вы не у нас, не здесь, в иных краях обитаете?

– Я не сюды ехал. Мне в Москву надоть. До Его Преосвященства, – ответил Иван Игнатьевич. Он обрадовался, что после долгих дней подозрительного молчания на него наконец обратили внимание.

– До патриарха Тихона, как я понимаю? – спросил самый главный начальник (так определил для себя Иван Игнатьевич Менжинского).

– До его самого, – согласился Иван Игнатьевич.

– Ну, и расскажите нам все по порядку: где живете, как сюда добирались, зачем к патриарху? Все, как есть, рассказывайте, без утайки. Насколько я понимаю, утаивать вам от нас нечего?

– Пущай вон энтот рассказыват, – Иван Игнатьевич сердито, исподлобья указал взглядом на Салабуду. – Я яму уже почитай восемь раз рассказывал, а ему усе мало. Малое дите же могло бы усе запомнить, а он – не.

– А мне интересно вас послушать, – сказал Менжинский. – У вас это лучше получится, красочнее.

Ивану Игнатьевичу понравилось, как уважительно разговаривал с ним этот высокий начальник: тихо, спокойно, без крика. И лицо у него было несухое, и глядел он на него с приязнью.

И Иван Игнатьевич вновь стал подробно рассказывать про смерть попа Иоанна и осиротевшую церковь, про свое село Новую Некрасовку, в котором теперь ни помолиться, ни покреститься, ни исповедаться. Живут люди почти как дикие звери: свадьбы не справляют, в блуде живут, детей не крестят, умерших не отпевают

– И где ж оно находится, это ваше село? – спросил Менжинский. – Название-то русское.

– А то как жа! Оно рассейское и есть. Там мы усе русские, – подтвердил Иван Игнатьевич. – Стоить оно на Гейском мори. А от оны – не верять, – он вновь указал глазами на Салабуду. – Нету, говорять, такого моря. А я в ем кажин день купаюсь и рыбу ловлю.

– Тогда давайте уточним, – предложил Менжинский и раскатал на столе большую географическую карту. – Смотрите, вот Одесса. Это вот Черное море.

– Не, я по картинке не понимаю, – отвернулся от карты Иван Игнатьевич, – Я лучшее своими словами. Як Черное море переплывешь, там уже недалеко.

– Это в Турции, надо понимать? – спросил Менжинский.

– В большости турки, – согласился Иван Игнатьевич. – Други народы тоже водятся, токмо их помельче.

– А Константинополь от вас далеко?

– Ежели пеши, то далеко. Дни три пеши, ежли с ночевой. А можно еще на пароходе, токмо билеты на пароход кусачие.

– Кое-что уже становится понятно, – сказал Менжинский. – Пойдем дальше. Вы где-то здесь обитаете? На Красном море..

– Красно море есть поблизости. Только наше, Гейске, получшее. И теплее, и рыбы поболее.

– Речка поблизости? – склонившись к карте, спросил Менжинский.

– Как жа без речки? Ежли чо постирать, бабы на речку идуть. Тама вода мягка, мыла не надо. И ишшо озеро там, Галькой кличуть.

– Речка Марица, а озеро Гала, – подвел итог своим исследованиям Менжинский.

– Ну да, вы по-ученому. А мы по-простому: речку мы Маричкой прозвали, а озеро Галькой… А так все сходится.

– А скажите, Иван Игнатьевич: вроде там, совсем неподалеку от вас, полуостров есть. Может, слыхали? Галлиполи, называется.

– Ну, как жа! – обрадовался Иван Игнатьевич. Токо турчины его по-своему кличуть: Голуболу. И город есть при таком звании: по-ихнему Голуболу, а по-нашему Галлиполи. Мы в ем по пятницам рыбой торгуем. Од нашего села до их совсем близко: чуток до Дарданелов на конях едем, а там и вплавь не трудно. Баб на ту сторону на лодках торговать отправляем, а сами на своем берегу коней выпасам.

– А почему по пятницам? – спросил Менжинский.

– Дурость, – пожал плечами Иван Игнатьевич. – У турчан все не як у нас. У их другой бог, Аллахом его кличуть. Оны ему по пятницам молются. И ничего по пятницам не робют. А есть-то хочется. От наши им туда еду и привозять. Так в мире и живем. Оны – народ хороший, смирный. Токо обиды не терпят, сразу за кинжал хватаются.

Потом Менжинский стал расспрашивать, как Иван Игнатьевич до Одессы добирался? Иван Игнатьевич решил, что контрабандистов он выдавать не станет. Стал врать, как пробирался через Болгарию, Румынию…

Менжинский, не перебивая, внимательно его слушал. И лишь когда Иван Игнатьевич окончательно запутался, он сказал ему:

– А мне казалось, вы с Болгарии на шхуне «Богдана» сюда приплыли. Не так ли?

Иван Игнатьевич опустил глаза и тихо прошептал:

– Так.

– И с Костой и Атанасом вы, конечно, знакомы, – продолжал добивать Ивана Игнатьевича Менжинский.

– А вы их… вы их тожа знаете?

– Мы всех знаем, – улыбнулся Менжинский. – Такая у нас работа – всех знать.

– У кажного своя работа, – согласился Иван Игнатьевич, ему захотелось заступиться за Атанаса и Косту. – У их у каждого по куче детишков. Усе – мелкота. А есть просют.

– Но-но! Защитничек! – Салабуда подумал, что сейчас самое время напомнить о себе. Заодно указать задержанному его место и тем самым как бы поддержать авторитет Менжинского. – Других спасаешь. Ты б сперва о себе подумал. Сидишь тут, понимаешь! Сказки рассказываешь! Думаешь, тут любым твоим сказкам поверят! – и он обернулся к Менжинскому. – Вы б, Вячеслав Рудольфович, прочитали прошение, что он од какого-то атамана до патриарха вез. Явная шифровка. Я и нашим шифровальщикам это письмо показывал. Все в один голос говорят: шифровка.

Менжинский словно впервые увидел Салабуду, гневно на него посмотрел и тихо спросил у Деремешко:

– Это кто такой? Почему он здесь?

Салабуда подхватился с места и, пригибаясь, словно под обстрелом, попятился к двери.

– Я в ваших комментариях не нуждаюсь, – все тем же гневным взглядом провожая его к двери, сказал Менжинский. – Занимайтесь своим делом! Пока оно у вас еще есть!

Салабуда выскользнул в коридор и неслышно закрыл за собой дверь.

А Менжинский снова вернулся к прерванному разговору:

– Вам они понравились, эти болгарские парни? – спросил он. – Мне тоже.

– А ежли понравились, пошто в тюрьму? – жестко спросил Иван Игнатьевич.

– Из-за таких вот, – Менжинский указал на дверь, за которой только что скрылся Салабуда. – Опытных людей мало, вот и допускаем ошибки. С ними разобрались, они уже плывут домой, в Болгарию.

Потом Менжинский снова стал расспрашивать Ивана Игнатьевича об их селе. Поинтересовался, много ли «некрасовцев» в Турции. И Иван Игнатьевич, видя, как внимательно и заинтересованно его слушают, рассказывал, рассказывал…

Ему все больше нравился этот новый начальник, и нравилось сидеть здесь в тепле и при хорошем освещении. Лишь иногда закрадывалась печальная мысль, что скоро все это кончится и его опять отведут в тюрьму. А закуток, который он там себе облюбовал и обжил, уже небось кем-то занят, и ему придется до утра сидеть где-то на корточках, потому что народу в камере было «под завязку» и захватить хорошее место, чтобы можно было если не поспать, то хоть подремать, вытянув ноги, казалось несбыточным.

Потом принесли чай – всем, и ему тоже. И сахару положили столько, что он сроду такого сладкого не пил.

Чай Иван Игнатьевич пил не торопясь и держал во рту его долго, чтобы вода насквозь пропиталась сладостью, и лишь после этого глотал. Так, ему казалось, он подольше растягивает удовольствие, и при этом он рассказывал неспешно, и его никто не поторапливал.

Вспомнил он давнюю стариковскую байку о том, как их прадеды перессорились с царем и пошли на него войной. И когда царь их разбил, потому что войска у него было много больше, забрали они своих жен, детей и престарелых родителей – и ушли с Кубани на Дон. Оттуда до крымского хана, но у него тоже не прижились, и двинулись дальше, на Дунай. С Дуная – в Турцию, и лишь там расселились, потому что турецкий султан наградил их превеликими привилегиями.

– И много ли в Турции русских? – спросил Менжинский.

– Ежли посчитать, то много. Скоко-то десятков сел и хуторов. Больше на азиатской стороне. Есть таки села, шо в край отуречились. Но таких обмаль. А в большости берегуть свою веру и свои обычаи уже почитай годов двести, а то и поболее. И заметь, добрый человек усе двести годов надеются до дому, в Рассею, возвернуться.

– Почему ж не возвращаются? – спросил Менжинский.

– А нельзя было. Еще Игнат Некрасов такой завет нам оставил: пока в Рассее царь, до дому не возвертаться.

– Но царя уже нет, что ж не возвращаетесь?

– Мы токмо про энто узнали. От возвернусь из Рассеи до дому, погутарим на сходе. Можа, и надумаем. Привыкли уже до Туреччины, надо ее од сердця одрынуть.

– Земля, что ли, держит?

– Могилы дедовски. Их с собой не заберешь, – и, тяжко вздохнув, он добавил: – Рано, чи чуток позднее, возвернемся.

Под конец их разговора Менжинский спросил:

– Если есть какие просьбы, пожелания, скажите. Может, сумеем вам в чем-то помочь.

– Просьба одна. Не моя токмо, от всего нашего обчества: допомогите по силе-возможности с патриархом встренуться. А боле почитай никаких просьбов и нету.

– Ну, что же! Я постараюсь! – пообещал Менжинский. – Хотя, честно вам скажу, патриарх мне не больно подчиняется. Но я попрошу, может, уважит?

И они расстались.

Ночевал Иван Игнатьевич в гостинице, в номере, обставленном дешевенькой мебелью, но с зеркалами, умывальником, ванной и даже отдельной комнаткой-туалетом. И еще с большой кроватью с толстым пружинным матрасом.

Проводил Ивана Игнатьевича в гостиницу Артем Перухин.

Когда Иван Игнатьевич остался один, он внимательно и придирчиво обследовал номер. Долго размышлял над умывальником.

С опаской покрутил вентиль, и из крана потекла вода. Он испуганно крутанул вентиль обратно, и струя иссякла.

Осмелев, он снова и снова включал и выключал воду и любовался тонкой струей, которая повиновалась легкому мановению его руки.

Затем он стал исследовать туалет. Не сразу, но разобрался и в нем. Здесь вода низвергалась шумным водопадом, словно ее с силой выливали из большого ведра. Он и здесь несколько раз нажимал на слив, но вода куда-то исчезала, каждый раз оставляя внизу только небольшое, размером с блюдечко, озерцо.

Подумав немного, он в этом озерце умылся и затем прошел к кровати, устало на нее опустился. Матрас спружинил.

Иван Игнатьевич еще несколько раз приподнялся и опустился, и мягкий матрас упрямо толкал его вверх.

«Благодать! – подумал Иван Игнатьевич. – Тако, може, токо турецкий султан живет. Неделю бы в таком раю пожить – и умирать не жалко».

Менжинский, оставшись вдвоем с Деремешко, сказал:

– Редко такое бывает! Удача сама в руки упала!

– Вы о чем, Вячеслав Рудольфович? – не понял Деремешко.

– А смотри! – Менжинский поманил Деремешко к карте. – Примерно здесь его Новая Некрасовка. Не иначе. Бабы стирать ходят на речку. Это – вот сюда, на Марицу. И озеро, вот оно – Гала. Дальше! Вот Галлиполийский полуостров. По турецки Галуболу. И город, вот он, с таким же названием: Галлиполи. В городе базар, где крестьяне с Новой Некрасовки рыбой и всякой всячиной торгуют.

– Так и дьякон рассказывал. И про город, и про базар, – согласился Деремешко.

– Ты не перебивай. Ты пока слушай! В этом городе и вокруг него французы размещают бежавшую в Турцию врангелевскую армию. Не всю, конечно, но основной ее состав – Первый армейский корпус. Это порядка двадцати пяти тысяч солдат и офицеров. Там же будут расположены и их семьи – всего, полагаю, соберется не менее тридцати тысяч человек. Понимаешь?

– Не до конца, – искренне сознался Деремешко.

– Как думаешь, сколько людей мы только на Южном фронте потеряли? – неожиданно спросил Менжинский.

– С той и другой стороны?

– Конечно. Это же люди.

– Не знаю. Много, – сказал Деремешко и, подумав, добавил: – Тысячи и тысячи. А то, может, и мильон.

– Точную статистику никто пока не вел, но близко к этому. Запиши сюда и этих тридцать тысяч, что здесь, в Галлиполи, да чуть меньше – в Чаталджи, да на греческом острове Лемнос, да в тунисской Бизерте. Этих тоже в потери запиши. В российские потери. В конце войны мы объявили им амнистию, просили остаться. Либо не дошла до них наша амнистия, либо не поверили, страх оказался сильнее. Уплыли. А ведь это, главным образом, мужики, хлеборобы, задуренные, напуганные, но не враги. Их руки нужны нам здесь. А их держат взаперти там, в лагерях и, насколько знаю, готовят их к новому походу на Россию.

– Да кому она нужна эта новая война? – со вздохом качнул головой Деремешко.

– А ты им это скажи.

– Я б сказал. Слова я найду. Да не докричишься.

– И мы примерно так думали. А вот теперь уверен: докричимся. И поможет нам в этом, спасибо тебе, этот твой дьякон. Я его не только с патриархом готов свести, а и с самим Господом Богом. Но не бесплатно. За малую малость. За эту самую тропинку, что выведет наших людей туда, в Галлиполийский лагерь.

– Да что они смогут против тридцати тысяч?

– Говорят, вода камень точит. Для начала передадим туда листовки с амнистией.

– Не поверят. У тех, кто ушел, руки в крови. Против нас воевали.

– Ну, не у всех ведь руки в крови, – возразил Менжинский.

– Каждый скажет: не у меня. Как проверишь? – наступал Деремешко.