Текст книги "Чужая луна"

Автор книги: Игорь Болгарин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 32 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]

«Ваше преосвященство!» – вывел он на чистом листе и задумался. Писать патриарху мужицким слогом он считал не гоже. Поди, он и не поймет. Подумав немного, он неторопливо, чтобы не испортить лист помарками, продолжил: «На милосць Вашую уповають несчастны православны сироты села Ново Некрасовка, шо на Гейском мори находица. Бога ради, не оставляйтя нас, сирых, худых и забутых на чужеземной Туреччине. Оу нас отець Иоанн престависи бизика и нам никакова ответу не дал. Вас Богим молим не забутя нашу сирыю церкву, а нас тож не забутя Бога ради для свяченника оу нас диякон Иван сын Игната Мотуза толкя пыстынывлять молим Вас для православных душ. И колени преклоняють усе Вашему Преосвященству», – и широко расписался: – «Православного села Нова Некрасовка атаман Григорий Нечипас к сему руку приложил».

Вечером Григорий Силыч велел молодому казаку, неотступно при нем состоящем в ранге адъютанта, позвать на торжественные проводы Ивана Игнатьевича и четырех своих подчиненных, произведенных им в звания младших урядников.

Гости степенно уселись за стол, на который хозяйка постелила чистую домотканую скатерть и выставила на него угощение: высокую паляницу из очень светлой муки, два деревянных подноса с мелкой жареной рыбой (что-то вроде сардин) и глубокую миску с медом.

Какое-то время, как этого требовал этикет, ели молча, о деле не говорили. По примеру хозяина, брали рыбу за хвосты, а хлеб краюхой макали в мед. И лишь когда хозяйка принесла узвар, прихлебывая его из большой глиняной кружки, атаман сказал:

– Ты, Иван Игнатьич, як до патриарха взойдешь, допрежь всего – на колени. Руку протяне за письмом, шо я тебе зараз дам, цалуй руку. Так у их полагаецца.

– Знамо дело. И на Афони тож так.

– И шапку допрежь сыми.

– Як водица. Не впервой.

Григорий Силыч потянулся к полке, достал оттуда полотняную торбочку с плетеным гайтаном, сказал:

– Тут письмо до патриарха, сховаешь за пазуху. В ем усе атамански слова про наши беды. Сам тож не молчи. Скажешь: мол, атаман зычит вашему преосвященству здоровья на долгие лета. И усе наши селяне тож. Живем де, як нехристи, церква есть, а поп престависи. У письме я про энто прописав. Про себя молви: дьякон, мол. А опосля ласково так спитай, чи не изволять их преосвященство рукоположить тебя, сирого, на нашую церкву? А ежли не изволять, то, можа, кого другого до нас пришлють? Запомнив?

– Знамо дело.

– Ежли спытають их преосвященство про жизню нашую, скажи без утайки: живем, мол, у турка, як собака у поганого хозяина. Допрежь, у румынов, ще хужеее жилы. Старый турчин хорошо прийняв нас. А молоди турчины, энти совсем други. Великие притеснения од их терпим.

Потом стали обсуждать дорогу. Через Константинополь никто не посоветовал. Просто так не уедешь. Надо у турецких властей за немалую плату выправить тезкере (проходное свидетельство, иными словами, разрешение на выезд). На это кроме денег уйдет не меньше недели. Потом еще билеты на пароход надо купить – тоже удовольствие не из дешевых. А атаманская казна почти пуста.

Решили, что до болгарской границы и дальше, до мыса Калиакра, Ивана Игнатьевича проводят двое сельских казаков. Это безопасно: давно проверено, ночью границу никто не охраняет. А на мысе Калиакра, на маяке, служит смотрителем атаманов родич. Не бог весть какая родня – троюродный брат, но все же. У него все друзья – контрабандисты, часто ходят в Россию. Он поможет Ивану Игнатьевичу. А нет, то присоветует, что дальше делать. В беде не оставит.

Напоследок, на прощанье, хозяйка дома вынесла гостям квадратный штоф. Стекло было давнее, мутное, в нем лениво покачивалась медового цвета жидкость. Григорий Силыч объяснил, что это коньяк его собственного приготовления.

Наполнив коньяком большую глиняную кружку, атаман произнес приличествующие случаю слова:

– Скатертью тебе путя, Иван Игнатьич. Будем ждать твово вороття, як соловей лета.

Он выпил, крякнул, передал чашу другому. Прежде чем отхлебнуть из кружки, каждый приговаривал:

– Христос посредь нас!

И все дружно отвечали держащему кружку:

– И есць, и буде навеки!

После первого круга кружки атаман сказал:

– Выпьем ще по одной, бо только бусла на одной ноге стоить.

После второго круга атаман вновь произнес:

– У казака пистоль и шабля. Выпьем по третьей, шоб и спыс не тупывся.

И когда в кружку вылили остаток и штоф опустел, прежде чем глотнуть с кружки, атаман вновь сказал:

– У коня четыре ноги. Выпьем по четвертой, шоб конь в дорози не спотыкався.

Едва рассвело, Иван Игнатьевич пришел к атаманскому дому. Несмотря на такую рань его уже ждали двое молодых казаков в нарядных, стеганых на вате, бешметах, подпоясанные в талии широкими, украшенными серебром, ремнями. Это были Никита Колесник и Лука Черноус, которым надлежало проводить Ивана Игнатьевича через турецкую границу и доставить до болгарского мыса Калиакр на Черном море, и быть там до тех пор, пока случится оказия, и Иван Игнатьевич отправится в Россию. Трое сытых невыморенных коней, мирно пофыркивая, ожидали отъезда возле коновязи

Вышел из хаты атаман, хозяйским глазом с одобрением оглядел коней и сопровождающих дьякона казаков. Затем подошел к Ивану Игнатьевичу:

– Такое дело, брат Иван! – необычно обратился к нему, – В Расее усе упоминай. Усе, як есць, повызнай. Можа, и нам ужа пришел час Туреччину покидать. Ежли то правда и царя у их уже нету, можем возвертаться. Игнатов наказ не порушим.

– Знамо дело, – согласился Иван Игнатьевич.

Атаман достал из кармана своего бешмета кожаный гаманец, завязанный сыромятным шнурком. Глухо звякнуло его металлическое содержимое. Передавая гаманец Ивану Игнатьевичу, атаман сказал:

– Не обессудь, здеся усе, шо наскреб. Казна пуста. По большести деньги турчански. Трохи болгарских. А рассейских никода в руках не держав.

Иван Игнатьич промолчал. Да и что тут скажешь? Про Россию они ничего не знали: ни про то, как и чем там люди живут, ни про то, какие у них там деньги ходят.

Колесник подвел к Ивану Игнатьевичу коня, помог на него сесть. Молодые провожатые легко взлетели на своих.

– Доброго путя! – сказал на прощание Григорий Силыч и слегка тронул круп коня Ивана Игнатьевича своей тростью-булавой. Застоявшийся конь взял с места в карьер. Его не сразу догнали сопровождающие.

Промелькнули ветряные мельницы, потянулись голые песчаные поля с важно разгуливающими по ним воронами. Спустились в овраг со звонко звенящим родником. Какое-то время ехали по узкой известняковой теснине, снова поднялись наверх. Оглянулись. Села не было видно. Лишь вдали, заброшенной могилкой, маячила маковка церкви с венчавшим ее чуть покосившимся дубовым крестом.

Ехали почти без отдыха. Лишь крепко пополудни остановились, покормили коней припасенным с собой овсом, попили из бочажка. И сами съели по лепешке, запив водой из того же бочажка, Вода была чистая и холодная – ломила зубы.

Еще засветло оказались возле турецко-болгарской границы. До ночи пережидали в неглубоком овраге, поросшим шиповником и гледом. Стреноженные кони мягкими губами обирали подмороженные коричневатые ягоды и хрустели еще не застаревшими ветками.

Границу перешли ночью без всяких приключений. Лишь однажды из кустов с шумом вылетела тяжелая ночная птица, похоже, сова, и с сердитым кугуканьем растаяла в темени. Ни дикого зверя, ни человека они не встретили. Охраняется ли здесь граница, им узнать так и не довелось.

В небольшом болгарском хуторке постучали в дом знакомого Никиты Колесника, попросились до рассвета немного отдохнуть. Хозяин привязал коней возле амбара и кинул им по охапке сена. Гостей устроил на сеновале. И, когда они уже улеглись, хозяин пришел к ним с бутылкой вина, с хлебом и с тарелкой холодного вареного мяса.

Плохо выспавшиеся, на рассвете они попрощались с гостеприимным болгарином и тронулись дальше.

Почти весь следующий день они ехали вдоль берега Черного моря. Хутора, села и мелкие городки объезжали стороной. Встречных людей сторонились, да и видели их мало. Зимнее солнце еще поднималось низко и совсем не грело. В поле крестьянину пока еще делать было нечего. Когда стало темнеть, они увидели вдали мигающий огонек. Они поняли, это светил и указывал дорогу морским путникам Калиакровский маяк. И им тоже.

Ивану Игнатьевичу сопутствовала удача. Родня Григория Силыча приняла их радушно. Года два от него не было никаких известий, и уже стали думать самое плохое. А тут гости с хорошими вестями.

Повезло Ивану Игнатьевичу и вторично. Этой же ночью он оказался в море под косыми парусами двухмачтовой фелюги, которая направлялась в Одессу, чтобы вывезти оттуда не успевшего бежать высокопоставленного царского чиновника. В этом деле не было никакой политики. Болгарские контрабандисты, как и все болгары, сочувствовали советской власти. И это предприятие было чисто коммерческим: за помощь в бегстве российские богачи хорошо платили.

Ивана Игнатьевича приняли на борт не только из родственных чувств к служителю маяка: из-за излишней легкости фелюгу необходимо было слегка загрузить, и его взяли, даже с удовольствием, вместо балласта.

Ночь выдалась ясная, звездная и безветренная. Большая луна упиралась рогами в густосинее небо. Паруса фелюги едва улавливали легкое дыхание воздуха. Какое-то время тихо плыли вдоль берега, и иногда настолько близко приближались к нему, что в кое-где освещенных окнах домов были видны тени передвигающихся в них людей.

Перед рассветом, когда на востоке едва затеплилась узкая полоска горизонта, капитан фелюги Атанас резко свернул вправо, чтобы затеряться в нейтральных черноморских водах. Встречаться с румынской морской полицией не входило в его планы.

Пока плыли вдоль берега, Иван Игнатьевич с интересом вглядывался в проплывающие мимо сумеречные берега, отыскивая взглядом подступающие к обрывистым берегам крохотные домики мелких хуторов. А когда ушли подальше в море, рассматривать стало нечего: кругом, куда ни глянь, была вода.

Придремывая, он стал размышлять о вещах едва ли не богоотступнических: зачем Господь создал столько воды, негодной для питья? Для рыб? Так и для них, поди, воды тоже великий избыток. Носятся там, в своих глубинах, плещутся, ныряют, а присмотришься пристальнее – никого. Разве что мелюзга какая-то выискивает для себя поживу у самого берега. И так получается, что ни Черное море, ни Гейское не дает человеку пропитания. Иной раз набродишься в Гейском сутками, а всего улова – на базар в Галлиполи везти стыдно.

Проснулся Иван Игнатьевич от громких хлопков, сотрясающих фелюгу. Уже совсем рассвело. Тонко и тоскливо посвистывал в снастях внезапно налетевший ветер, и тяжелая волна стала раз за разом, словно тяжелым молотом, ударять по деревянному корпусу суденышка.

Иван Игнатьевич обеспокоенно посмотрел на капитана, но Атанас, широко расставив ноги, лишь тверже стоял у штурвала, попыхивая своей короткой курительной трубкой. На протяжении всего их плавания Иван Игнатьевич ни разу не видел капитана без его дымящейся трубки в зубах.

Заметив встревоженный взгляд пассажира, Атанас успокаивающе ему улыбнулся и молча показал большой палец. И этот жест, и хладнокровие капитана успокоили Ивана Игнатьевича, и он стал снова тихо придремывать.

Вечером, перед заходом солнца, молчаливый матрос Коста (так окликал своего помощника Атанас еще там, в Калиакре) поставил перед Иваном Игнатьевичем небольшой холщевый узелок и жестами велел: покушай!

Разложив на холстинке принесенную Костой снедь, Иван Игнатьевич принялся есть. Но после очередного удара волны по корпусу фелюги яйца раскатились по днищу. Иван Игнатьевич попытался их поймать. Но едва он дотягивался до какого-то одного яйца, как оно тут же катилось в другую сторону. Он пытался схватить рукой другое, как оно тоже тут же откатывалось прочь. Он догонял его. Но новый удар волны отправлял его едва ли не в противоположный конец судна. А Иван Игнатьевич, не успевший за что-либо зацепиться руками, распластывался на дне фелюги.

Атанас не без любопытства наблюдал за кульбитами гостя. Не имея возможности прийти ему на помощь, он хохотал. Затем попросил Косту помочь гостю.

Коста вразвалку прошел по фелюге, собрал раскатившиеся по всему днищу яйца и положил их перед дьяконом. Но они, словно живые, вновь норовили раскатиться. Коста понял всю беспомощность пассажира и помог ему. Он ударил по каждому яйцу ладонью. Слегка расплющенные, они уже больше не шевелились…

Проснулся Иван Игнатьевич спозаранку и долго сидел так, в полудреме. Открыл глаза лишь после того, как возле него началась какая-то суета. Это Коста спешно опускал паруса. Атанас торопливо вращал штурвал, загоняя фелюгу в узкую теснину между двух скал.

Иван Игнатьевич привстал и увидел надвигающийся на фелюгу скалистый берег. Потом она прошуршала по песку и резко остановилась.

– Финита ла комедиа! – подмигнув Ивану Игнатьевичу, сказал Атанас. Слова были непонятные, и Иван Игнатьевич принял их за болгарские.

– Ты б по-нашенски, по-рассейски чего растулмачил, – ворчливо сказал Иван Игнатьевич Атанасу. – Далее-то чего? Куды итить?

– Одесса, – сказал Атанас. Вынув изо рта трубку и размахивая ею, он попытался объяснить пассажиру, что для него путешествие уже закончилось и пока еще не сильно рассвело, ему надо подальше отсюда уйти. Затем, указав трубкой на пологий подъем, вспоминая все польские, русские и болгарские слова, похожие на русские, он сказал:

– Десет минут иди на тею гору. Там ест дорога. Вправо пуйдеш, там Одесса. Два часа.

Иван Игнатьевич все понял. Он подошел к борту, чтобы сойти на берег. Но фелюгу от суши отделяла довольно широкая полоска воды: не перепрыгнешь. Постолы ему мочить не хотелось. Где их высушишь? А в мокрых– только хворость заполучить. Да и форму они от мокроты потеряют, скукожатся, людям в них показаться будет стыдно.

Поняв затруднения пассажира, Коста спустился в воду, поморщился:

– Хладна!

После этого он позвал Ивана Игнатьевича:

– Ходь до мене!

И когда дьякон приблизился к Косте, тот сгреб его в охапку, пронес по воде и поставил на берегу. Подумав немного, сказал:

– Спасибо, туоварищ!

И уже вновь забравшись на фелюгу, он оттуда снова окликнул Ивана Игнатьевича, взбирающегося по скалистой тропе наверх, туда, где он увидит дорогу на Одессу.

– Эй! Туоварищ!

Иван Игнатьевич обернулся.

Коста стоял на носу фелюги. Он поднял кулак в коммунарском приветствии и громко произнес:

– Рот Фронт!

Иван Игнатьевич нисколько не оценил это приветствие, поскольку никогда прежде не слышал этих слов и их смысл был ему непонятен.

Всю жизнь прожив на краю вулкана, он по воле судьбы ни разу не заглянул в его пышущее жаром раскаленное жерло. Он не был посвящен в те катаклизмы, которые произошли на земле его предков. Не минули они и той земли, которую его дальняя родня избрала для него. Но и здесь судьба пощадила его и не опалила своим огненным черным крылом.

Сойдя на берег, он был все еще тем чистым листом, на котором провидение только собиралось написать первые слова его жизни.

Глава вторая

Утро было морозное и солнечное.

Спотыкаясь, Иван Игнатьевич долго шел по пахоте, слегка припорошенной снежком. На бугорках снег истаял или его снесло ранними студеными весенними ветрами, и он лежал только в бороздах. Там, у себя в Новой Некрасовке, он лишь несколько раз видел снег, который опускался на землю крупными хлопьями и, едва долетев до земли, тут же таял. Подержать его на ладони Ивану Игнатьевичу ни разу не удавалось.

Иван Игнатьевич наклонился, зачерпнул горстью снег: он был холодный и рассыпчатый. Рассматривая, он подышал на него, и снежинки стали уменьшаться, теряя свою кристаллическую форму. Затем он сжал снег в ладони, и он, только что просыпавшийся меж пальцев, стал вдруг мягким и слипся в комок.

Он шел по пахоте, и время от времени, зачерпывал снег, отогревал его в ладонях, сжимал в комок и, словно камешек, бросал его перед собой.

Вскоре он вышел на наезженную дорогу. Но ни слева, ни справа, насколько хватал взгляд, не было видно ни одной живой души.

Помня совет Атанаса, он свернул вправо. Спустя какое-то время впереди замаячили люди, их было трое, они шли ему навстречу. По мере их приближения Иван Игнатьевич стал их внимательно рассматривать. Один из них был высокий и тощий седой старик с бородкой клинышком и с усами, которые незаметно переходили в бакенбарды. Надо думать, это был важный чиновник: пару раз Иван Игнатьевич видел таких господ в Константинополе. Остальные двое были, видимо, его сопровождающие, возможно даже, его сыновья. У молодых за плечами были холщевые мешки, в руках они несли чемоданы. Старик не нес ничего, он опирался на красивую трость и тяжело дышал.

Иван Игнатьевич настроился поговорить со встречными, расспросить, далеко ли до города. Но все трое торопливо прошли мимо него, не удостоив его даже коротким взглядом. Иван Игнатьевич заметил: приближаясь к нему, двое молодых подняли свои воротники, спрятали в них головы и, поравнявшись с ним, отвернулись.

Эта случайная встреча слегка развеселила его: они боялись боящегося их. Кто они? От кого прячутся? Куда торопятся? Да мало ли какие у людей дела. Вот только не понятно ему было, почему они отвернули от него свои лица? Вопросов у него было много. Но не зная чужой жизни, что мог он на них ответить? Встреться он с такими же тремя в турчанских краях, он все бы про них выяснил. Да это и не нужно было бы. Там люди тянутся друг к другу и сами про себя охотно все рассказают.

Последняя мысль, которая внезапно посетила его: а не те ли это люди, за которыми приплыли сюда болгарские контрабандисты? Может быть, они уже как-то заранее знали, когда за ними пришлют фелюгу и теперь торопились к тому берегу, который совсем недавно покинул он. Может быть, все именно так? Но какое ему теперь до всего этого дело. У каждого своя дорога.

Так, размышляя, он не услышал, как его догнали два всадника в незнакомой ему зеленоватой военной форме.

– Доброе утро, папаша! – окликнули его. – Откуда, куда?

– В Одессу.

– Понятно, что не в Жмеринку. А откуда?

«Откуда?» – этот вопрос он понял, а вот как на него ответить, не знал. Никто не подготовил его к такой встрече. Какие тут, в окрестностях Одессы, села вряд ли знали и Атанас с Костой. Они и о пограничной службе, которая только создавалась в новой России, тоже наверняка пока не слышали, иначе не пристали бы к берегу так рискованно, да еще в пору, когда уже наступило утро и даже птица, сидящая на ветке, видна за версту.

«Будь что будет! Скажу все, как есть» – подумал Иван Игнатьевич и ответил:

– С Новой Некрасовки.

– Энто ж где такая? – один из всадников вопросительно взглянул на своего товарища: – Ты, Семен, не знаешь?

– В Ново-Николаевке бывал, в Ново-Васильевке теща живет, про Ново-Воронцовку слыхав, – озадаченно ответил Семен. – Може, где под Херсоном? У их там полно этих всяких «новых»: Нова-Рубановка, Нова-Збурьевка, Нова-Маячка, Нови-Олешки. А про Нову-Некрасовку ничего не слыхав.

И, внимательно оглядев Ивана Игнатьевича, Семен вдруг обратил взгляд на его одежду:

– А ты, Артем, на его одежку погляди. Прям-таки из какого-сь цирка!

– Ага, вроде как из музею, – подозрительно оглядел Ивана Игнатьевича Артем: – Наши мужики такое не носят.

– От шо, папаша! Вид твой не внушаит нам никакого доверия, – строгим голосом обратился к Ивану Игнатьевичу Семен. – Может, какие документики предъявишь!

– Чаво? – не понял Иван Игнатьевич.

– Ну, паспорт предъяви или каку другу бумагу – для выяснения твоей подлинной личности!

– Бумагу? – озадаченно переспросил Иван Игнатьевич. – Бумага, вишь ли, она есць. Токмо она не про вас писана. «Тозкаре» брать не стал: шибко кусачая бумага. А котора есць, то атаман наш Григорий Силыч самому патриарху Тихону отписал. Челом бьеть. Поп наш Иоанн в прошлом годе престависи…

Оба всадника удивленно переглянулись:

– Погоди, дедок! Погоди! Ты камедь перед нами не строй! – остановил словоохотливого прохожего Артем: – Какой атаман? Ты че, дед, в своем уме? Всех атаманов мы давно под корень извели. Нету их! Покойники!

– Пошто глупство молвишь! – обиделся Иван Игнатьевич. – Иван Силыч живой. Энто он Патриарху отписал. Церква наша, слышь, почитай, вторый год без попа. Село в запустение приходить. Сам суди, которы венчаться вздумали, причащаться чи там исповедываться…

– Ты, папаша, тиатры тут нам не устраивай. Венчаться вздумал – пожалуй в сельсовет. В три минуты окрутять и документ выдадуть с гербовой печатью.

– И как жа энто? Без попа? Так токмо собаки сходяться. Людям не гоже так-то.

– Ты вот что! – прикрикнул на Ивана Игнатьевича Семен. – Ты агитацией промеж нас не занимайся! Вырядился, понимаешь? Може, какой музей ограбил! Предъяви бумаги, удостоверяющие твою личность. Не то!.. – и он для острастки щелкнул затвором карабина.

– Бумагу не покажу, не тебе писана! – рассердился и Иван Игнатьевич. – Атаман Григорий Силыч велел ее токмо патриарху Тихону лично в руки передать.

– Так этот твой патриарх Тихон, он где? – спросил Артем и обернулся к своему напарнику: – Не знаешь, Семен, где патриарх Тихон обитает?

– Вестимо где, в Москве.

– Слыхал, папаша? В Москве. А до ее еще тыща верст.

– Далеко, – тяжело вздохнул Иван Игнатьич.

– Ну, и как же ты к Тихону попадешь? Он – в Москве, а ты здесь, в Одессе, без документов. К тому же еще и без билета. Кто тебя без билета на поезд посадит? А билет, дед, он больших денег стоит. У тебя хоть какие-никакие деньги есть?

– Нешто, без денег поеду. Рассейских, по-правде, нету-ти. А турчанских есць малость, и болгарских чуток.

Артем взглянул на своего товарища и сокрушенно покачал головой: разговор у них явно не клеился.

– Гляжу я на тебя, папаша, видать, не нашего ты полету человек. Все больше на шпиона смахиваешь! – строго сказал он и обернулся к Семену: – Кинь мне, Сеня, ту веревку, шо я у тебя в подсумке видел.

Поймав на лету кусок веревки, Артем вдруг заорал:

– Руки за спину! Ну!

– Ты на меня не нукай! – совсем озлился Иван Игнатьевич. – Я тебе не кобыла!

– Руки, говорю, за спину! Не то… – он снял с плеча короткий кавалерийский карабин, передернул затвор. – Шмальну – и все! И без всяких разговоров!..

– Тебе че? Деньги надоть? Возьми, не разбогатеешь, – спокойно сказал Иван Игнатьевич и полез в карман за гаманцом.

– Спрячь свои деньги, старый хрен! На кой они нам нужны! Последний раз приказываю: руки за спину! Отведем тебя до начальства, пущай оно разбирается, что ты за личность: придурок, аферист чи, може, натуральный шпион. Те тоже умеють под дурочку косить. Их счас тут тоже развелось, як собак нестреляных. Там молчать не будешь! Там все, как на духу, выложишь!

После угроз Артем перешел на увещевания. Ни он, ни Семен не могли понять этого странного человека. На бродягу не похож. Одет по-чудному. На откровенный разговор не идет, все больше Ваньку валяет: про какого-то атамана упоминает, до патриарха рвется. Похоже, что сумасшедший, сбежал откуда-то из больницы. А может, и шпион? Те тоже любую дурочку, когда им надо, перед тобой разыграют.

Услышав про начальство, Иван Игнатьевич не стал больше сопротивляться, позволил связать себе руки и послушно пошел по дороге в Одессу, сопровождаемый двумя конными пограничниками.

Где-то в пути они заехали на заставу и договорились насчет тачанки. В Одессу Иван Игнатьевич въехал на отбитой в свое время у махновцев пулеметной тачанке, подаренной в конце войны Фрунзе пограничникам. Пулемет с нее пока снимать не стали, резонно решив, что он еще может пригодиться.

Завидев громыхающую по булыжной мостовой пулеметную тачанку, сопровождаемую двумя всадниками с короткими кавалерийскими карабинами за плечами, за нею увязалась ватага беспризорников. Они сопровождали ее до конца своего квартала и там передавали ее аборигенам следующего квартала.

Так незадолго до полудня они доехали до Управления Одесского пограничного округа.

Одесское пограничное начальство облюбовало себе двухэтажный купеческий особняк на Старобазарной площади. Был он грузный и мрачный, с безвкусными, похожими на пивные бочки, колоннами. Вход охранял часовой и два мраморных грифона – крылатые львы с хищными птичьими головами. Во время недавних боев они были посечены осколками и представляли печальное зрелище.

Артем взбежал на второй этаж и ворвался к начальнику Управления Деремешко, в недавнем прошлом он был руководителем отряда крымских партизан. Видимо, за это военное прошлое его и определили на нынешнюю должность.

– Иван Аврамович, тут такое дело: хоть смейся, хоть плачь. По дороге до затона поймали подозрительную личность. Путь держал на Одессу. Чудноватый такой дедок, не то псих, не то клоун, не то шпион. Больше всего на шпиона смахивает.

– Ну, шпион! Ну и что? – флегматично отозвался Деремешко. – Допрос сняли?

– В том и дело, что в разговоре придуряется. Вроде как не в себе. Толком ничего не говорит. Документов при ем нету. Тоже, заметьте, вызывает подозрение. Рвется в Москву. И знаете, до кого?

– Небось до Ленина? Сейчас мужики, чуть промеж собой не поладят, до Ленина жалеться едуть.

– Нет, энтот до патриарха пробирается. Говорит, письмо ему везет.

– Письмо прочитали?

– Не дает. А силком брать не захотели. Шут его знает, може, какаясь подстава, греха не оберешься.

– Значит, так! – строго сказал Деремешко. – Салабуда пущай во всем разберется, а вечером – на «Чумку».

«Чумка» когда-то была городским кладбищем, где во время поразившей Одессу чумы хоронили умерших. Едва ли не на век кладбище превратилось в пустырь, на котором до сих пор никто не рисковал рыть могилы. Его приспособили чекисты для расстрелов. Но могилы не копали, а тела казненных вывозили за город и хоронили там.

– Это понятно! Ну, а если он это… и в самом деле сумасшедший? – высказал сомнение Артем. – Одетый не по-нашему, и говорок чудноватый.

– Я и говорю: Салабуда разберется, – сердито повторил Деремешко и пожаловался: – Тюрьма, понимаешь, битком забита, трамвайное депо тоже. И никакого движения. А завтра-послезавтра до нас сам Менжинский обещался приехать. Ну, как поинтересуется? Надо бы хоть депо от элементов очистить. За тюрьму меньший спрос. Тюрьма, она и есть тюрьма.

Кабинет Салабуды находился на первом этаже. К двери было пришпиленное от руки написанное предупреждение: «Без разрешения не входить».

Артем взглянул на предупреждение, неодобрительно хмыкнул и, грохнув кулаком по двери, вошел. Салабуда у окна поливал из графина чахлое комнатное растение.

– Бюрократизму разводим? – укоризненно спросил он у Салабуды. – Прям как при царском режиме.

– Дурак ты, Перухин! Я тут с разных элементов допросы сымаю. Другой раз такие секреты выслухиваю! Посторонний узнает, по городу разнесет, – он поднял палец: – Понимать надо! – и тут же спросил: – Тебе чего?

– Иван Аврамович до тебя шпиона прислал. Велел допрос с него снять.

– Заводи!

Артем открыл дверь, сказал одиноко стоящему в коридоре Ивану Игнатьевичу:

– Входи, дед!

Дьякон вошел, недолго потоптался у порога, несколько раз шаркнул постолами по полу.

– Проходи, дед! Садись! – суровым тоном велел Салабуда и сердито зыркнул на Артема: – А ты – сгинь!

Артем вышел, зло хлопнув дверью.

Иван Игнатьевич продолжал топтаться возле стола, не смея присесть: уж больно грозен был хозяин кабинета.

– Что? Уже дрожишь от страха? – вскользь заметил Салабуда.

– А ты не пужай! Я не шибко боюсь.

– Что так? Все боятся, а ты нет.

– Боятся те, у кого перед людями грехи есть. А у меня токмо перед Богом. Перед им и ответ держать буду.

– Молодец, дедок. Да ты все же садись. Разговор, как я понимаю, у нас с тобой длинный будет, – весело сказал Салабуда и тут же перешел на сухой казенный тон: – Объясняю! Ты, дед, находишься в Управлении Одесского погранокруга. Я – старший следователь Салабуда. Обращаться ко мне будешь: «Гражданин следователь». Надеюсь, это понятно?

– Знамо дело, – кивнул Иван Игнатьевич. – Ежли шо по-людски – энто усе разумею. А от скотского языка никак не ухвачу. А оне – твари божьи – тож промеж себя по-своему гутарють. Все одно, як и мы – человецы. Друга божья тварь умнее иного человека, а мы ее на колбасу. Оттого, шо не понимаем их слов.

– Ты дурочку из себя не строй и в философию не вдаряйся! – нахмурился Салабуда и заученно спросил: – Фамилия – имя – отчество?

– Мое?

– Ну, не мое же!

– Мотуз. Фамилие мое тако – Мотуз. А можа, энто улична кличка? У нас в селе токмо один поп Иоанн всехнии фамилии знав. Меня Мотузом нарек. А татко давно престависи: не вспев спросить, то фамилие мое тако, чи, можа, улична кличка.

– Ты мне, Мотуз, голову не задуряй, – многословие Ивана Игнатьевича начинало раздражать Салабуду, он неожиданно спросил: – В солдатах служил?

– Знамо дело. Две недели. В молодосци. В турчинской армии. А супротив кого, так и не сказали. Можа, военный секрет.

– Так вот, давай договоримся! Я тебе вопрос, ты мне – ответ. Вопрос-ответ. Коротко. Как в армии. Понял? – строго попросил его Салабуда.

– Можно и так, – согласился Иван Игнатьевич.

– Имя – отчество.

– Энто вы уже пыталы.

– Не рассуждать! Имя – отчество!

– От, ей-богу! Меня Иваном нареклы, а татка Игнатом.

– Место проживания?

– В селе Нова Некрасовка.

– Где ж это? Далеко?

– Энто як считать. Ежли пеши, а потом на пароходи – в пять дней можно уложиться. А ежли спешить, та повезет с ветром попутным, можно и в три дни вспеть.

– Я не собираюсь ехать до тебя в гости. Я только хочу узнать, где ты проживаешь? В какой губернии? Какой город от тебя близко?

– Море близко.

– Черное, что ли?

– Черное далеко. Гейске близко. Мы на ем построились. Попервах, правда, на Кубани, оттудова – на Дунай. А уже опосля – на Гейске море.

– «Мы» – это кто?

– Некрасовцы.

Салабуда почесал шевелюру.

– Не пойму я тебя, Мотуз! Шо ты тут все выдумываешь, Ваньку валяешь, голову мне морочишь? Думаешь, мозги мне запудришь – и все обойдется! Нет, Мотуз! Ничего не получится! Не таких на чистую воду выводил, не таких обламывал! – спичкой вспыхнул следователь.

– Вам виднее, – смиренно сказал Иван Игнатьевич. – На то вас начальствием поставили.

– Ты вот что! Ты не крутись, як уж под вилами! Задаю тебе прямой вопрос и жду от тебя чистосердечного ответа: как ты здесь очутился?

– Звесно, як усе люди. Допрежь пеши, апосля морем.

– Гейским, что ли?

– Пошто Гейским? Черным, звесно.

– А что ж ты мне все про Гейское талдычишь?

– Дак на Гейском село наше.

– «У попа была собака, он ее убил…», – сквозь зубы зло процедил Салабуда и заорал: – А поч-чему не Гейским, если ты на нем живешь! Почему Черным?

– Знакомый матрос говорил: Гейским тоже можно, токмо шибко дальше, – как неразумному дитяти спокойным тоном терпеливо объяснял Салабуде Иван Игнатьевич. – Можно, конечно, и Гейским, токмо потом шибко далеко пеши идти, ноги бить.