Текст книги "Проект Повелитель"

Автор книги: Игорь Денисенко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

И она отключилась. Я облегченно вздохнул, поскольку от обилия информации шатало меня уже изрядно. Душман тоже вносил свою долю сумятицы, он то пропадал в кустах, гоняясь за живностью, то возникал на пути и трусил перед нами. Вдруг он выгнул спину дугой и зашипел. Страшно и громко. Из кустов вывалился торк. Ох, как некстати!

Прошли мы всего пару километров, выстрелов и погони нам еще не хватало! Я инстинктивно отпрыгнул назад, щелкая затвором, и тут началось. Словно из-под земли возник Призрак ночи и в полной тишине начал кромсать торка когтями. Я только успел крикнуть своим: «Не стрелять!»

Вжик! Вжик! И прямо на моих глазах конечности торка отвалились от туловища. И он остался лежать глупой хитиновой болванкой. Словно сговорившись, из темноты выскочили еще двое, ожесточенно щелкая клешнями. Мы бросились врассыпную. Призрак молниеносно расправился и с ними. И так же внезапно пропал, только Душман сидел перед тушками и облизывал лапу. Матерь Божья! Дружище! Так это ты? Я подхватил кота на руки и готов был затискать насмерть. Спутники мои ничего не поняли.

– Толстый? А что это было?..

– Нашел время кота жамкать…

– Это он – наш спаситель, – ответил я, с сожалением отпуская кота на землю. – Призрак ночи – это и есть наш Душман. Это душа кота торков покромсала.

– Чудны дела Твои, Господи, – с сомнением произнес Хаймович.

– Идем, чего встали, – поморщился Федор.

– Надо же, какая хрень, – Шустрый поднял истекающую соком лапу торка и посмотрел на срез. – Как ножом оттяпали!

– Возьми себе на память, свистульку сделаешь, – похлопал его по плечу Мишка.

Шустрый повел плечом, сбрасывая руку.

– Себе возьми!

– Идем! – гаркнул я. – Максим-младший спать хочет! И почувствовал, как меня словно теплой ладошкой по голове погладило. Луиза.

Я не обернулся и так понял, что это она спасибо сказала. К щекам прилила кровь. Хорошо, что ночь, и никто не увидит мое красное лицо. Господи, подумал я, какое же это все-таки счастье, когда есть женщина, которая тебя любит. Нехороший червячок зависти шевельнулся в сердце. Повезло Косому.

Хаймович как-то на досуге объяснял, почему торки по трое ходят. Из его пояснений я мало что понял. Помню только, что у них есть три пола: он, она и оно. Что такое это «оно», никому неведомо, но для размножения оно позарез нужно. Непонятно, и на других тварей не похоже. Обычно для этого дела двоих хватает.

Впереди замаячили тряпичные развалы. Бывший вещевой рынок. Слева по курсу стоял дом без окон и стен – один каркас из швеллеров и бетонных перекрытий. Конечно, стены там когда-то были. Но были они стеклянными, и поэтому от них мало что осталось. Ветер перебирал сотни, если не тысячи платьев, костюмов, курток и плащей и много еще чего, висевшего на вешалках. Остальное, брошенное на пол и сваленное в кучи, давным-давно изгадили крысы. Да и то, что висело на вешалках, в основном превратилось в рвань. Женщины обожали возиться там часами, выискивая среди этого хлама еще годные для носки вещи. Неимоверные вещи со всяческими вырезами то спереди, то сзади. Из чего я заключал, что время до войны действительно было тяжелое, и на женщинах материал экономили. Хотя простых штанов и рубах там хватало. Одна беда – носились они не долго, зачастую вполне приличные на первый взгляд штаны расползались на второй день. Стоило ими зацепиться за какую-нибудь железяку или просто прыгнуть.

Поймал себя на мысли, что это я специально о всякой чепухе думаю и о городе сам себе рассказываю. Прячусь за пустыми мыслями от главной занозы, засевшей в голове.

Женщина, ребенок. Вот, пожалуй, о чем пора было задумываться. И давно. Я ведь не мальчик, а всё удалью молодецкой хвастаюсь, скачу кузнечиком по домам, о славе легендарного Мухи мечтаю. А мечтал ли сам Муха о славе? Он просто жил и делал то, что подсказывало ему сердце. Просто были у него способности, вот он их и использовал. Я хмыкнул собственным мыслям: до чего просто! И почему я раньше до этого не додумался? Наверное, потому, что жизнь меня толком не била. Ну лишился родителей, но даже толком их не помнил. Прибился к пацанам, таким же сиротам, потом Хаймович меня воспитывал. Все не совсем гладко, но получалось. Вроде все видел в жизни, и смерти навидался всякой. Но такой вот заварухи, как сейчас, никогда не было. Война заставила взглянуть на жизнь иначе. Не просто понять, кто враг, а кто друг. А именно иначе. Понять истинные ценности этой жизни, да и саму цену жизни. Я ведь не ценил жизнь, со смертью играл постоянно. Риск давал остроту восприятия. За кого мне было переживать, кроме своей шкуры? А теперь понял, что умереть очень просто. А вот жить, когда ты не можешь позволить себе умереть, очень и очень не просто.

Жить, чтобы защитить тех, за кого ты в ответе, гораздо тяжелее. Но именно эта ответственность и придает смысл твоей никчемной жизни.

Пока голова ударилась в размышления, ноги донесли меня до перекрестка. Улица Карла Маркса пересекала проспект Ленина. Хаймович как-то показывал мне портрет древнего старика (судя по бороде и кучерявому чубу, своего родственника) по имени Карл Маркс.

Ох и нехорошая улочка! Лучше через Рваный квартал идти, там хоть и руины, но нарваться на крупную неприятность шансов меньше. А здесь же двухэтажные бараки, оббитые плоским шифером, того и гляди завалятся, узкая улочка почти совсем заросла. Из вспученного корнями асфальта пробивались чахлые деревца и кустарники. Нехорошо здесь было не из-за живности. Не было тут живности. Даже воробьи на кустах не сидели. Именно отсутствие тварей и выдавало это место как гиблое, совершенно враждебное самой жизни.

Птицы, пролетая над определенным участком улицы, гибли, деревья сохли, не успев толком вырасти. Человек, пройдя вдоль по улице уж не знаю сколько метров, оставался там навсегда. Только кости белели. И ведь не нападал никто, не было ни плесени, ни лихоманки, ни торков, ни самоходок, ни стаи диких собак. Все живое сторонилось этого участка. Просто впадал там человек в оцепенение, словно статуя стоял. И стоял так, пока не умирал от голода. Лень было куда-то идти и невозможно оттуда выйти. Никто толком не знал, что там происходило.

Хаймович свою теорию выдвинул, когда я рассказал ему, как ворона, пролетая над улицей, вдруг сложила крылья и безвольным камнем упала вниз. Я смотрел на нее и видел по бусинкам глаз, что она еще жива. Она не разбилась. Крылья были неестественно раскинуты. Но она не сделала ни одной попытки трепыхнуться, двинуться с места. Лишь глаза не мигая смотрели на меня. А я стоял метрах в двух от границы проклятого места и смотрел на нее. Хаймович сказал тогда, что по каким-то причинам все живое, попавшее туда, утрачивает самый главный инстинкт – волю к жизни. Оно просто не хочет жить. Ему безразлично, жить или умереть. Вот уж засада, так засада. Иногда замечал кружащих над улочкой ворон. А потом видел, проходя мимо, тушки и перья этих ворон в траве.

Я внутренне напрягся и тормознул, собирая нашу растянувшуюся цепочкой группу. Расслабились все, потому как устали, но пересечь перекресток надо было как можно быстрей и всем вместе. Хорошо хоть идти по самой улочке не надо. Пойти туда меня не заставили бы и под дулом пистолета. Как говорил Косой: «Нема дураков». Душман, шныряющий под ногами, и тот не спешил. Сел на невидимой границе, обмотался хвостом и уставился в нечто невидимое.

Ничего. Как есть ничего и никого сколько-нибудь теплого и опасного я не видел, не чуял, ни обонял, ни осязал. Хаимович тоже наслышан был про сие место и повел носом. Он имел на этот счет свое мнение и любил пояснять другим, но в данный момент от комментариев воздержался. Все собрались, и я, по наитию подхватив кота на руки, вышел на перекресток. Быстро и широко шагая. Душман забеспокоился, вырвался из рук, скачками пересек перекресток наискось. Значит, и нам так, решил я и устремился за ним. Так и прошли. На той стороне стоял Душман, недовольно и обиженно подергивая хвостом. Я повеселел. Да плевать мне на твои обиды, дружище. Главное, с нами ничего не приключилось. А до заветного домика со шпилем осталось всего ничего. Два дня лесом, а там рукой подать.

* * *

Самым тяжелым оказалось не перетаскивать женщин в лифт, хотя попотеть пришлось, не ползти по лестнице с ребенком на руках, дрожа всем телом и боясь причинить ему боль. Не хлопотное и бестолковое обустройство подземелья под жилье, не редкие вылазки с еще более редкой добычей под непрекращающимся дождем. А несусветная скука и тяжесть подземелья. Казалось, вся толща земли невыносимым грузом легла на плечи. Воздух отдавал неистребимой сыростью, плесенью, тленом и еще чем-то неизведанным, но не менее тяжелым и угнетающим. Непрекращающийся шум лопастей незримого вентилятора раздражал до невозможности. Раздражала сырая, не высыхающая толком одежда. Бесконечные хлопоты женщин, мелочные и оттого бессмысленные. Казалось, они сами это понимали и постоянно ссорились по мелочам, вовлекая и нас в свои дрязги. Один Хаймович выпал из жизни. Он уселся в кабинете за изучением найденных документов, словно собирался продолжить свои исследования. И больше ничто его не трогало и не заботило. Одним словом, пустил корни, и выкорчевать его из кабинета можно было, пожалуй, лишь с помощью древней бомбы. Но они, увы, все перевелись, а новые никто не скидывал. Кот Душман, обычно молчаливый, обрел голос и часто жаловался на жизнь и отсутствие мышей, так что доводил нас до белого каления. Но Хаймович, несмотря на уговоры, отпустить его на поверхность не разрешил. В этом вопросе он был непоколебим. Впрочем, кота гладили все кому не лень, и он на время успокаивался и иногда даже мурлыкал, что было совсем в диковинку.

С женщинами Косого я не сошелся. Ни Марта, ни Лена не были в моем вкусе. Эти блеклые голубые глазенки, словно линялое белье на заборе, и бесстыжие зрачки, как пуговки на кальсонах (это я про Марту). Да и я им как-то сразу не приглянулся. Может, еще и поэтому мне было особенно тяжело. Мишка Ангел строил глазки обеим и был несказанно доволен.

А я сдружился с Сережкой Шустрым и всегда брал его наверх. Сережка так же страдал, запертый в четырех стенах. Энергия кипела в нем через край. И он развлекался, как мог. Ну подумаешь, сходит по нужде Мишке в ботинок, пока тот спит. А он спросонья, обуваясь, не сразу поймет. А когда поймет, начинается веселуха под названием «попробуй догони!». И шум, и гам стоит по всему этажу. Потому что не одному Мишке досталось, женщинам он тоже кое-что подложил. И гоняют они его сообща. Впрочем, всем это скоро наскучило. И мы с Сергеем часто уходили на поверхность под предлогом охоты, а на самом деле просто чтобы уйти.

Однажды я забрел с Шустрым в знакомый район. Посмотрел на облупившийся дом с болтающейся на одной петле дверью. Во рту пересохло, учащенно забилось сердце, а душа завыла и заплакала, словно по покойнику. Я не отдавал себе отчета, что делаю, меня словно магнитом потянуло, на ватных ногах вошел в подъезд. Сережка вопросительно уставился на меня. Я кивнул: подожди здесь. Сил говорить не было.

Поднявшись на третий этаж, стукнул в дверь под номером двенадцать. Она как-то сильно отозвалась эхом, от чего стало неуютно, но открылась.

* * *

– Какой же ты!.. – Роза, всё еще плача, но одновременно улыбаясь, стукнула меня маленьким кулачком в грудь. – Не мог хоть весточку подать, что живой!

Я в очередной раз виновато вздохнул.

– Я все по ночам Бога молила, чтоб хоть душу твою на свидание со мной отпустил. А он живой! Не делай так больше! Не хочешь, не приходи. Но скажи, что не хочешь. А так не делай…

Она опять плакала, уткнувшись лицом в мою грудь. А я сидел с дурацкой улыбкой на лице и чувствовал себя если не чурбаном, то тюфяком точно. А еще чувствовал себя большим и толстым, по сравнению с маленькой и худенькой Розой. И я гладил ее по спине и прижимал к себе. А еще я был, наконец, счастлив, осознав, что Роза – это та женщина, которую я любил всю свою жизнь, сам себе боялся признаться, но любил. И она, оказывается, тоже любила меня, но всегда старалась это скрыть.

– Собирайся, Роза, я за тобой, – выпалил я и задержал дыхание в ожидании ее ответа.

Она подняла глаза на меня.

– Куда?

– В одно место. Вместе жить будем.

Вот и всё, подумал я. Вот и сказал самое главное. Роза стушевалась. Пальцы ее мяли край платья. Слезы просохли, и она неожиданно обиделась.

– Зачем я тебе? Я старая, страшная. Да и вообще…

– Не говори глупостей. Я понял, что нужна мне только ты. Давай собирайся.

Она покачала головой, пряча глаза.

– Тебе только так кажется, пройдет время, и ты будешь жалеть о своем решении, а выгнать меня будешь стыдиться, потому что добрый.

Вот уж добрым меня никто никогда не называл.

– Роза, милая… – Нужные слова вдруг разом пропали. – Собирайся и не думай ни о чем. Скоро стемнеет, идти неблизко. Или пошли как есть?

Она опять в молчании замотала головой. Я поймал ее рукой за подбородок и посмотрел в глаза. В них было столько боли, что я задохнулся от нежности и стал поцелуями покрывать ее лицо, бормоча какие-то глупости. И вдруг ощутил нечто – нечто новое, чего не замечал в ней. Какую-то важную и значительную перемену в ее облике, в чувствах, в организме… Внутри нее билось еще одно сердце! И это сердце тянуло ко мне ручонки и говорило: «Папа!» И я сразу нашел те важные и единственно правильные слова, которые отметут все ее аргументы и расставят все по своим местам:

– Собирайся, Роза. Неужели ты думаешь, я допущу, чтобы мой ребенок рос без отца?

Она вздрогнула, как натянутая струна, а глаза широко открылись, и я на миг утонул в этих глазах цвета ночи.

– Откуда ты знаешь?.. Ах, ну да, – опустила глаза на едва заметно округлившийся животик.

– Знаю, Роза, знаю. И не беспокойся, знаю также, что это мой ребенок. Он меня папой назвал.

Закрыв покрасневшее лицо руками, она заговорила:

– Бог мой! Максим, он правда твой, я два года как… От другого я давно бы уже ребенка вытравила. А этого не посмела – в память о тебе. У меня не было, кроме тебя, никого.

– Вот и хорошо, ты меня любишь, я тебя люблю. Чего разговоры разговаривать? Пошли.

И я увлек ее за плечи, поднимая с дивана.

– Где твоя курточка? Вот она, наша курточка, на вешалке.

– Что? Что ты сказал?

Меж тем я надевал на нее куртку. Она вырвала руку из рукава.

– Повтори!

– Люблю я тебя, дурочка.

Дурочка обвила меня руками за шею, и глаза ее засияли.

– Повтори!

– Люблю, и всегда любил, и любить буду.

– Милый мой, глупый мой. Мне никто никогда не говорил таких слов. И ради них, и ради нашего ребенка я пойду с тобой хоть к черту на кулички. Только ты пообещаешь мне, что никогда не перестанешь мне их говорить.

Напустив на себя серьезный вид и выпятив грудь, я ответствовал:

– Обещаю. Гадом буду!

– Собирайся!

Подхватив сумку, стал запихивать в нее всякие тряпки, Роза оживленно мне помогала. Пять секунд – и сумка полная.

– Всё? Ты больше ничего не хочешь взять? Учти, ты сюда не вернешься.

– Вот и замечательно, опостылела мне эта квартира. Гори она синим пламенем!

Я кивнул, и мы вышли за двери. На лестничной площадке, этажом выше, сидел Шустрый и шипел, прикладывая палец к губам. Потихоньку глянув в окно, я лицезрел следующее: у подъезда стояла толпа, человек шесть, что-то оживленно обсуждая. Длинный и нескладный Толик Лентяй размахивал руками и брызгал слюной, отстаивая свои слова:

– Да говорю, это Толстый был! Что я, Толстого не знаю? Сам ты в шары долбишься! Какое на хрен привидение днем? Говорю, видел я, как он с пацаном каким-то проходил!

Положеньице, подумал я, и надо что-то решать срочно, пока они кучкой стоят. Шепнув побледневшей Розе, чтоб здесь подождала, щелкнув затворами, мы скользнули с Шустрым вниз по пролету. Меж тем Толик продолжал:

– Отвечаю, что Толстый! Вон и следы в грязи большие и маленькие. Значит, точно в этот подъезд зашли!

– Это ты не ошибся, Толик! – выкрикнул я, выскочив из подъезда, и дал очередь. С восьми шагов, да по толпе промазать трудно. Следом включился Шустрый, добивая тех, кто не умер сразу. Я подошел к Толику, бурно икающему кровью:

– Это тебе от Андрюхи Ворона, – и пустил пулю ему в лоб. Голова от выстрела подпрыгнула, как мячик на асфальте. Добивать пришлось всех. Странно, но ни в одного я насмерть сразу не попал. Раз, два, три, четыре, пять. А где шестой?

– Где шестой?

– Не знаю, Толстый, не видел. А разве их шесть было?

– Хрен его знает, – засомневался я, – давай трупы в подъезд оттащим, чтоб в глаза не бросались.

Что мы и выполнили. А когда я с перепачканными руками поднялся к Розе, она обняла меня и, положив голову мне на грудь, сказала:

– Толстый, ты зверь! Но я так боюсь тебя потерять.

* * *

Появление Розы в подземелье внесло некоторое оживление в жизнь общины. Женщины восприняли ее в штыки и фыркали с презрением, как дикие кошки. А с Луизой они сблизились легко, словно давние знакомые. Хаймович оживился и стал выспрашивать про ее родственников, но, убедившись, что фамилии она не знает, родителей не помнит, а про родственников вообще ни сном ни духом, отстал, разочарованный. Черноглазая и черноволосая Роза, возможно, и была одних кровей с Хаймовичем, но установить это не удалось. Мишка пытался было высказаться по поводу ее прошлого, но его слова я быстренько затолкал ему назад в глотку. Он обиделся и наябедничал Косому.

Федор явился ко мне, взвинченный и злой. Но я тоже добрым не был.

– Тебе кто право дал моих людей обижать?

– А я, значит, не твой человек? Косой запнулся.

– Слова словами, но зачем руки-то распускать?

– Так доходит быстрее и запоминается лучше. Могу и тебе сказать: Роза – мать моего ребенка, и в обиду ее я никому не дам.

Федя стушевался и похлопал меня по плечу.

– Да не горячись ты, Толстый, всё нормально. Только и я не допущу драк между своими.

– Вот Мишке и скажи, чтоб язык свой придержал.

– Скажу, только и ты, Максим, будь поаккуратнее. Зубы-то зачем выбивать?

– Жали ему зубы, вот и проредил.

Косой хмыкнул и, не убирая руку с плеча, продолжил:

– Пошли обедать, там Хаймович заявление сделать хочет. Что-то интересное рассказать.

* * *

Обед прошел как всегда. Из известных нам уже продуктов состряпали неизвестное блюдо, отдававшее тушенкой, сухариками и прогорклыми чипсами. Благо хоть сдобрено это все было перебродившим соком из бумажных коробок, и настроение окружающих значительно улучшилось. За столом отсутствовал Сережка Шустрый. Он сидел на крыше и развлекался отстрелом голубей из пневматического ружья, чудом оказавшегося в оружейке. Бульон из голубей получался наваристый, но им позволено было питаться только нашей молодой мамаше.

– Значит, так, дорогие мои, – начал, наконец, свою речь Хаймович, промокнув рот полотенцем. – Пришло время вам рассказать, что, собственно, мне удалось выяснить, пока мы тут находились. Опущу подробности опытов, которые тут проводились. Потому что не обладаю в полной мере нужными знаниями, чтобы компетентно их осветить. Скажу вкратце. Здесь проводились эксперименты по созданию препарата, способного если не вылечить человека от всех недугов и приблизить его к бессмертию, то по крайней мере здорово продлить его жизнь. Некоторым из вас это уже и так известно.

Мы с Косым синхронно кивнули, поскольку рты были заняты.

– Препарат этот я сам в свое время принял, и результат, как говорится, налицо. Я жив, совершенно здоров и умирать в ближайшие лет сто не намерен.

При названной цифре все подняли глаза на старика.

– Шучу, конечно. Но относительно здоровья никаких шуток. Но, не это главное. А главное, как я считаю, это некий объект под номером семьдесят восемь сорок четыре. Почему, спросите вы? Ведь препарат находится на четвертом уровне над нами. Да потому, что пройти на тот уровень нет никакой возможности. А интересующий меня объект производил препарат в промышленных масштабах.

– Почему это нет возможности? Хаймович? Ты же знаешь, что я это могу сделать? Я и пароль не забыл: 04061966. Ты мне только скажи, как лекарство выглядит?

– Надо же, – удивился Хаймович. – Хорошая память, Максим. Но помимо защиты, не забывай про рой! А лекарство – это ампулы для инъекций, с тисненой мушкой на…

– С роем он договорится, можешь мне поверить, – вставил Федор.

– Неожиданное предложение, – сказал Хаймович, подперев подбородок рукой и закатив единственный глаз к потолку, словно читая там готовый ответ на вопрос. – Это, конечно, вносит свои коррективы в мои планы, но суть их я все же расскажу до конца. Меня долго мучил вопрос о происхождении той электроэнергии, которой мы с вами пользуемся. Ни один аккумулятор не продержался бы столь значительное время. Энергия идет по кабелям именно объекта № 7844. И можно предположить, что источник ее практически неисчерпаем.

– А вода?

– С водой все проще. Насосы качают ее на месте, из линз грунтовых вод. Затем она, конечно, очищается и хранится в резервуарах пятого уровня. Попадались мне как-то схемы водоснабжения.

Единственное, в чем мы уязвимы, это пропитание. Запасы небезграничны и…

Тут речь Хаймовича была прервана стуком распахнутой настежь двери в столовую.

На пороге стоял, мокрый от дождя, Шустрый с перекошенным лицом:

– Джокер нашел нас!

Мы подскочили, ожидая, что сейчас следом за Сережкой в столовую войдет с наглой улыбкой Джокер. А Шустрый стал быстро и сбивчиво рассказывать. Стрелял он, значит, голубей, а тут вдруг из-за края крыши появляется морда одного из бойцов Джокера. Он ему в лицо и пульнул. Здоровяк, конечно, заорал, но не сорвался, как Шустрый рассчитывал, а быстро запрыгнул на крышу. Следом еще двое появилось. Сережка тогда в лифт заскочил и был таков.

– Ключ! – протянул я руку за своим ключом. Шустрый сунул руку в карман и побледнел.

– Нету, – прошептал он чуть слышно. Но для меня это было грому подобно.

– Быстро все в лифт!

Как ошпаренные, мы похватали оружие и рванули к лифту.

* * *

По пути, пока в голове рисовалась картинка ворвавшихся в бункер бандитов, другая часть мозга сигналила о нестыковке. Какой нестыковке, сразу не сообразил. Лишь стоя у дверей оружейки и шумно отрыгивая тушенкой, я понял, что именно не сходится. Ключ с допуском на одной цепочке. Если б Сережка забыл ключ в дверях наверху, то без допуска он не открыл бы дверь внизу. И наблюдали бы мы сейчас не мокрого от дождя Сережку, а его подгорелую тушку, лежащую в тамбуре. Там ведь всего десять секунд – и защита срабатывает. А как она работает, мне покойный Штырь продемонстрировал, упокой Господи его грешную душу. А если Сергей прошел, значит, ключ он потерял гораздо позже, и искать его надо где-то здесь.

Я прошел вслед за Косым, вырвавшимся вперед, в тамбур, внимательно смотря под ноги. Так и есть! Моя заветная связка валялась на пыльном полу в тамбуре. Вот засранец! Фиг ему больше, а не мои ключи! Федор с Мишкой меж тем открыли двери лифта и, подняв головы, прислушивались к гулким ударам, доносившимся сверху. К нам, по ходу, стучались – грубо и невежливо напрашивались в гости.

– Пойдем, Толстый, откроем, встретим гостей, – нехорошо улыбнулся Косой, снимая автомат с предохранителя.

– Ага! – согласился я.

И лифт натужно заскрипел, поднимая нас на крышу.

– Знаешь, Федя, предложение такое. Поднимаемся и, не дожидаясь пока двери откроются, прошиваем их насквозь вместе с гостями.

– Трусишь? – сплюнул Мишка.

Видать, нашел применение образовавшейся щели на месте отсутствующего зуба.

– Нет. Просто в поддавки с врагами не играю. Лучше так, чем получить порцию дроби в живот. На лохов нечего рассчитывать. Они тоже открытой двери ждать будут.

– Вот я и говорю, трусишь, – с вызовом сказал Мишка. Кличка Ангел ему теперь совсем не подходила. Ну разве бывают ангелы с перекошенной мордой и подбитым глазом?

Совершенно неожиданно Федя отвесил Ангелу подзатыльник.

– Помолчи! Толстый дело говорит.

Не найдя поддержки, Миша заглох. А в душе у него клокотало, ух, как клокотало! Его бы энергию да в мирных целях. А пока он мысленно пинал нас с Косым, и мы жалобно просили пощады. Мне стало так смешно, что я уже хотел рассмеяться. Но тут мы приехали. И, не дожидаясь, пока кабинка доедет до конца, не сговариваясь открыли огонь. Кабинка наполнилась грохотом и гарью. Гильзы застучали по стенам. Снаружи донеслись крики, что уже было неплохо. Когда же двери распахнулись, мы рванули наружу. Косой направо, я налево. Мишка пошел на кувырок прямо. Трах! Бах! Три трупа нам портят утренний пейзаж.

Вооружены они были неплохо. Помимо ружья, два пистолета Джокер им выделил. Да и бугаев выбрал соответствующих, раз хватило у них силенок по внешней стене до крыши добраться.

– Так-так, – сказал Федя, осматривая трупы, – а они знали, куда шли и зачем. Инструмент соответствующий прихватили. Ломик, кувалду.

– Давай их в полет отправим, нечего тут на крыше свалку разводить, – предложил Мишка.

– Раз, два, взяли!

– Хорошо пошел…

– Ага, орел, наверное.

Мишка не удержался и прыснул от этих слов в кулак. Федя морщился. Повязку с дощечками Хаймович уже снял, но травма еще давала о себе знать. А может, задел нечаянно? Поэтому второго клиента оттащили мы с Ангелом вдвоем. Третий еще дышал. Его мы зацепили первым. Потому что, когда двери открылись, он уже отдыхал. Теперь он часто и неровно дышал.

– Кто навел? – спросил Косой, наклонившись к нему.

– Дюбель. Он… Толстого с пацаном видел…

– Когда? – нахмурился я.

– Третьего дня, когда ты за бабой приходил и наших пострелял…

– Проследил?

– А…

Он затих и больше ничего не скажет, а нам больше ничего и не нужно. Вот же гад, подумал я про Дюбеля. Два раза, выходит, его помиловал? Значит, был шестой! Он был шестым и в суматохе смылся. Ну повезло, выжил, так нет же, надо проследить и доложить. Преданный пес Джокера! «Тьфу!» – сплюнул я в сердцах. Нельзя! Никогда нельзя проявлять к врагу милосердие, если не хочешь удара в спину. Добить, чтоб не мучился, единственное добро, на которое враг может рассчитывать.

Прибравшись на крыше, мы вернулись к своим. Нельзя сказать, что аппетит испортился, но на еду не тянуло, слишком взбудоражены были, однако Хаймович потащил всех в столовую, чтобы продолжить прерванный разговор.

– Я долго готовился к этому разговору, – Хаймович окинул всех орлиным оком, – долго собирал все за и против, подбирал аргументы. А сегодня вы увидели главный аргумент. Джокер никогда не оставит нас в покое. И если мы хотим выжить, мы должны уйти…

– Куда? – с тоской в голосе спросила Лена. Хаймович потупил взор, пошевелил губами и наконец брякнул:

– В лес!

– Ой, мама! – поочередно воскликнули женщины. Затаив дыхание, я ждал именно такого расклада. Хаймович скорее умрет, но на объект № 7844 обязательно попадет. Любопытство глодало его, как собака кость. А женщины подняли вой, перебивая друг друга, засыпали деда вопросами:

– Там же мутанты?

– Куда в холод? Под открытым небом спать?

– Да мы по дороге помрем!

– Зверье нас в лесу съест!

Косой остановил их, подняв руку, он хотел что-то сказать, но его опередила Луиза:

– С малым ребенком я никуда не пойду. Развернулась, давая понять, что другого решения не будет, и молча вышла.

Косой, словно переняв манеру Хаймовича, предварительно пошамкал губами и сказал:

– Я считаю, уходить сейчас действительно не время, постараемся продержаться до весны.

Посчитав в уме, я выразил свое мнение:

– А весной у меня ребенок будет…

Косой странно посмотрел на меня, но, на свое счастье, не только не сказал, но даже не подумал, что ребенок Розы может быть совсем не моим. Кулаки чесаться перестали, и я расслабился. Хаймович заговорщически подмигнул и пожал плечами, мол, еще не всё потеряно, и к разговору мы еще вернемся.

– Я вот что подумал, Хаймович, – продолжил Федор, – ты как-то говорил, что «Кордом» на крыше машина управляет?

– Конечно.

– А не мог бы ты ее переделать, чтоб он не только по крупной дичи стрелял, а и по той, что поменьше, по человеку например?

– Мысль неплохая, стоит попробовать разобраться. Пожалуй, этим я сейчас и займусь.

И Хаймович, окрыленный новой идеей, поспешил в комнату охраны. Население мужского пола поплелось за ним. Хотя, чем мы ему могли помочь, совершенно не представляю.

Так и оказалось. Стоять и смотреть, как Хаймович стучит пальцами по доске с кнопками, ругаясь неизвестными словами, оказалось не таким уж и интересным занятием. Федор откровенно зевал, Мишка уныло шарился по полкам в поисках еще не найденного оружия. Нашел за кем проверять! После Косого мышь крошки не найдет и с тоски повесится. Дверь в тамбуре мы закрыли при помощи кнопки «закр.», которую Федор обнаружил в первый раз. О чем он уже всем поведал, и не раз, намекая, что, может, проще испытать кнопки по одной и найти нужную, чтоб на людей пулемет реагировал, чем так долго и бестолково стучать по всем. На что Хаймович обиделся и обозвал Федю профаном, а еще предложил ему сбегать на крышу и помахать руками перед пулеметом, а мы тут кнопки понажимаем, авось сработает. Федор от заманчивого предложения отказался и поспешил за детьми присматривать, словно у него их там куча. А я очень кстати вспомнил о том, что меня ждет Роза. Один Мишка никуда не торопился и завалился спать на кожаном диване в углу.

* * *

Хорошо. Как все-таки хорошо!.. Несмотря на скрипучий и холодный диван, кафельные, совсем не спальные стены. Лежать вот так, болтать ни о чем. Предаваться мечтаниям и воспоминаниям. Моя голова покоилась на ее коленях, и она запустила пальцы, расчесывая мои непокорные волосы. Оброс я. Вроде совсем недавно дед прошелся ножницами и ручной машинкой, скашивая густые волосы по привычке, во избежание появления насекомых, ан нет – уже оброс. Да и щетинистый подбородок исколол Розу. От чего кожа у нее покраснела и теперь чесалась.

– Ты знаешь, Толстый, ты ведь теперь легенда.

– Да ну?

– После того как ты украл женщин у Джокера, стали поговаривать, что ты, как Муха, научился летать.

– Знаю, откуда ветер дует. Я ведь там познакомился с одной.

– С кем это?

Пальцы слегка вцепились в волосы.

– Как же ее… дай бог памяти… А! Юля, дочь Джокера. Я ей как Муха представился, когда в окно влез.

– Бедный Джокер.

– Чего это он бедный?

– А ты не знаешь? У него ведь пять дочерей и ни одного сына.

– А…

– А я тебе сына рожу, такого же маленького, толстого карапуза. И буду его сильно-сильно любить.

– Я тоже, – сказал я после паузы, – только у нас дочь будет.

Пальцы в волосах замерли.

– ?..

– Да пошутил я, пол еще не определить.

– Скажи, Максим, а как давно ты мысли людей чувствуешь?

– Не так чтобы очень… и не всегда.

– А ты всех видишь?

– Нет, иногда человек закроется, и ничего не вижу – так, общий эмоциональный фон.

– А о чем я сейчас думаю?

– Сейчас нос откушу, чтоб фигню всякую не думала!