Текст книги "Спецслужбы первых лет СССР. 1923–1939: На пути к большому террору"

Автор книги: Игорь Симбирцев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

Глава 4
Смена караула на Лубянке

Тридцатые годы в истории ГПУ, а затем и НКВД СССР принято делить на годы больших репрессий в 1937–1939 годах и на относительно «мирные» еще 1930–1936 годы. Большой террор действительно стартовал летом 1937 года. Но все 30-е годы до его начала сейчас выглядят большой подготовкой к нему, разогревом перед этим большим ударом. И ГПУ в начале 30-х годов не простаивало: аресты и высылки продолжались, все новые антисоветские организации (чаще уже придуманные, в отличие от начала 20-х годов) выявлялись, первые процессы такого рода уже организовывались, огромная империя ГУЛАГ под контролем органов госбезопасности достраивалась, чтобы с началом «большой чистки» принять миллионы политзэков и пропустить их через свои жернова. Да только за один 1930 год по делам, подследственным ГПУ, было вынесено и приведено в исполнение 20 тысяч смертных приговоров по всему Советскому Союзу. Это считается «мирным» временем во внутренней советской политике только по сравнению с большой бойней конца 30-х годов.

Иногда выдвигают версию, что изначально Сталин не планировал еще в 1934 году столь масштабные репрессии, которые случились двумя-тремя годами позднее, и что единый НКВД создавался первоначально вовсе не под эти цели, лишь затем оказавшись главным орудием Большого террора. Полагают, что ГПУ, как и раньше ВЧК, хотели реформировать каким-то образом, чтобы опять отряхнуть прежнюю его дурную славу, что к 1934 году Сталин даже затевал какую-то косметическую либерализацию советского режима (что-то вроде отступления к НЭПу в 1921 году при Ленине), а слитое с обычной милицией и пожарниками в НКВД прежнее ГПУ могло бы символизировать такую отчасти либеральную реформу – вместо отдельной тайной полиции обычный Наркомат внутренних дел, как МВД в других странах. По такой версии, вместо ГПУ внутри единого НКВД появлялась «спрятанная» госбезопасность в виде всего лишь одного из управлений наркомата (ГУГБ НКВД), с виду обычное государственное учреждение, недаром и сам Сталин в 1934 году при этом предложил существенно ограничить полномочия бывшего ГПУ, отобрать право внесудебного приговора, сохранявшегося со времен ВЧК Дзержинского. А затем вроде бы решение радикально расправиться с любой оппозицией и опасность близкой войны перетянула на весах власти все другие доводы, и вместо даже косметической либерализации СССР в нем случился кровавый террор, и пришлось орудовать уже НКВД, которому сразу вернули право расстрелов в особом порядке и без суда.

К тому же к работе ГПУ к 1934 году действительно были претензии, из-за которых эту спецслужбу могли в Кремле приговорить к реформации и слиянию с НКВД: измена Блюмкина, участие некоторых работников ГПУ в партийной оппозиции, скандал в 1931 году в руководстве Ягоды с видными чекистами-дзержинцами и так далее. В 1933 году в ГПУ работала комиссия ЦК партии по проверке его деятельности, которая нашла там ряд значительных нарушений. В том же году случилось сейчас почти забытое «Дело Ревиса», тоже бросившее тень на ГПУ в глазах власти. После раскрытия очередного «контрреволюционного заговора» по решению коллегии ГПУ несколько человек было расстреляно за шпионаж в пользу Японии, а некто Ревис по этому делу отправлен в лагеря, откуда засыпал письмами ЦК партии, утверждая, что все это дело в ГПУ сфальсифицировано и все признания обвиняемых получены под пытками. Сталин лично приказал по «Делу Ревиса» назначить комиссию под началом секретарей ЦК Жданова и Куйбышева, которая часть заявлений Ревиса подтвердила, отчего Сталин тогда обрушился на ГПУ с критикой. По такой логике вся попытка либерализировать хотя бы для вида систему госбезопасности была сорвана в конце 1934 года убийством Кирова и последующими мероприятиями по поиску врагов везде и всюду, вылившимися в итоге в Большой террор.

Хотя следов такой попытки сталинской либерализации на рубеже 1934 года практически не найти, да и очень веской представляется та версия, что в своем конечном виде Большой террор был задуман еще до убийства Кирова и объединения ГПУ с НКВД в 1931–1932 годах. Поэтому в начале 30-х годов власть понемногу прогревала свою машину спецслужбы для будущих репрессий, отлаживала ее, меняла некоторые шестеренки в кадровом составе и даже сменила конструкцию этой машины, дав ей новое название.

В связи с этим в 1934 году на Лубянке происходят две большие перемены: вместо самого ГПУ появляется гораздо более мощное ведомство НКВД, а во главе спецслужбы умершего почти одновременно с ГПУ ее председателя Менжинского в кресле наркома НКВД сменяет Ягода.

Из ГПУ в НКВД

Само создание огромного механизма под названием Наркомат внутренних дел (НКВД) СССР обусловлено именно необходимостью централизации всего силового аппарата страны для организации скорой зачистки в партии и в государстве в целом. НКВД в годы ЧК и ГПУ существовал отдельно, как обычное Министерство внутренних дел, руководившее советской милицией и пожарной службой. Теперь же не ГПУ подчинили НКВД, как это на один год пытались сделать еще при Ленине в 1922 году, а обе структуры слили в один большой и мощный наркомат, сразу возвысившийся над другими советскими министерствами. НКВД не курировал теперь спецслужбу, в 1934–1941 годах в Советском Союзе он сам был этой спецслужбой, и в этом принципиальное различие. Собственно вопросами госбезопасности внутри НКВД было поручено заниматься отдельному управлению государственной безопасности – ГУГБ, вобравшему в себя большинство вопросов бывшего ГПУ внутри страны (им руководил в ранге заместителя начальника НКВД Яков Агранов). Внешняя разведка, пограничные войска, технические службы, управление лагерями (ГУЛАГ) – все теперь было в структуре НКВД. Собственно милиция тоже осталась здесь же, по инерции продолжая дистанцироваться от чекистов и не осознав до конца факта нахождения с госбезопасностью в одном наркомате.

Перемены отчасти коснулись и кадрового состава бывшего ГПУ, хотя большая часть дзержинского поколения с долгим стажем работы, опытом Гражданской и лихих лет «Треста» осталась на ведущих ролях и в НКВД до 1936 года. Сменился и главный командир госбезопасности. На смену наследнику Дзержинского Менжинскому наркомом внутренних дел в едином уже НКВД в 1934 году назначен Ягода, третий в истории советских спецслужб их глава.

Самый интеллигентный чекист

Менжинского принято считать самым интеллигентным из руководителей ЧК – КГБ за все годы этой службы, почти случайно оказавшимся на этом посту, почти все время болевшим и не оставившим в истории наших спецслужб заметного следа. Отчасти даже забытым и затертым между легендой Дзержинского и драматичными судьбами своих последователей. В советской истории Менжинский остался проходящей и заметно размытой фигурой. Чем-то вроде несчастного предпоследнего генсека КПСС Константина Черненко, который все время болел, за которого все решало окружение и о котором хорошее или плохое сказать сейчас одинаково затруднительно.

В отношении Менжинского это не совсем так, хотя личность Вячеслава Рудольфовича в значительной мере способствовала такому его историческому имиджу, к тому же в интеллигентности ему действительно трудно отказать, а в последние годы руководства ГПУ он и вправду часто болел. По своему характеру Менжинский не слишком и подходил для той работы, на которую его в 1919 году направил Ленин, среди чекистов он выделялся очень высоким интеллектом, университетским дипломом юриста и достаточно спокойным, даже флегматичным характером. Даже в ВЧК времен кровавой Гражданской войны он был скорее администратором, чем чекистом с наганом на боку или «человеком в шинели», как его первый начальник Феликс Дзержинский.

Менжинский был выходцем из дворянской семьи в столице Российской империи, с отличием закончил Петербургский университет по специальности юрист и работал в адвокатуре. Эта традиционная карьера юноши из хорошей семьи была прервана в 1905 году, когда тридцатилетний Вячеслав Менжинский увлекся марксизмом и с головой ушел в революцию, пройдя аресты, тюрьму, голодовки, подполье, эмиграцию. Правда, в отличие от Дзержинского долгого тюремного заключения или каторги в судьбе Менжинского не было, даже его подпольная большевистская карьера сложилась относительно благополучно. К 1917 году он уже был заметным лидером большевиков, которого Ленин очень ценил и за ум, и за преданность партии. После 1917 года Ленин назначил его управлять Госбанком России в должности наркома финансов, и эта должность даже без экономического образования явно больше соответствовала характеру Менжинского, чем работа в ВЧК. В 1919 году партия отправила своего главного «интеллигента» на усиление ВЧК, и преданный большевистской идее Менжинский честно отдал этой спецслужбе все последние пятнадцать лет своей жизни. При Дзержинском он возглавил Особый отдел Всероссийской ЧК взамен заболевшего Кедрова, вошел в коллегию ВЧК, а затем встал за спиной самого Феликса Эдмундовича первым заместителем в новом ГПУ.

Принято считать, что Менжинский своим назначением в 1926 году начальником ГПУ обязан расположению к нему лично Сталина, что он был с этого времени типично «сталинским человеком» и исполнительным чиновником, который и нужен был в 20-х и в начале 30-х годов на этом посту «вождю народов». Троцкий, у которого к Менжинскому были личные счеты после руководства тем в ГПУ разгромом троцкистов в партии и изгнанием в 1929 году самого Троцкого из Советского Союза, вообще считал Менжинского «серым человеком», марионеткой Сталина еще за спиной живого Дзержинского в 1922–1926 годах, а на посту шефа ГПУ – послушным исполнителем любых приказов Иосифа Виссарионовича.

У Менжинского до самой смерти действительно не было никаких принципиальных споров или разногласий со Сталиным. Неизвестно, как бы пошло у него дело в годы больших сталинских чисток, но до 1934 года такой спокойный и интеллигентный исполнитель во главе ГПУ Сталина явно устраивал. Иосиф Виссарионович был всегда подчеркнуто благожелателен к своему руководителю госбезопасности, не раз навещал Менжинского на больничном ложе в последние годы и угощал привозимым с собой грузинским вином.

В среде белых эмигрантов, исполненных ненависти ко всему связанному с ЧК и ГПУ, отношение к Менжинскому было не столь снисходительно-презрительным, как у Троцкого. Они считали его таким же ответственным за кровь и террор чекистов безо всяких скидок на внешний аристократизм или флегматичный характер, называя внутренним садистом, прикрывающимся холодной невозмутимостью, которого не зря так приблизил ненавистный им Дзержинский. Сергей Мельгунов в своем «Чекистском олимпе» припечатал Менжинского термином «эстет-инквизитор», полагая, что как раз из таких скучающих мечтателей с тягой к роскоши часто выходят законченные мерзавцы и убийцы, а эмигрантский писатель Роман Гуль в своей книге о ЧК назвал Менжинского «деградирующим на службе в Чеке аристократом».

В отличие от эмигрантов многие исследователи уверены, что с 1928 или 1929 года Вячеслав Менжинский вообще мало может отвечать за работу ГПУ, которой он руководил с тех пор только на бумаге. Это не легенда, что почти со времени назначения его начальником ГПУ летом 1926 года Менжинский часто болел и все больше передавал рычаги управления спецслужбой своим заместителям, именно так выдвинулся в первые замы энергичный и деятельный Генрих Ягода, в начале 30-х уже почти полноправный хозяин на Лубянке при тяжелобольном шефе. К 1930 году Вячеслав Менжинский окончательно превратился в свадебного генерала для ГПУ, крайне редко появляющегося на службе, а вечно лечащего свой невроз и сердечные боли.

Это было понятно и самим чекистам, авторитет номинального главы ГПУ среди них падал. Сбежавший из-за обвинений в троцкизме из СССР чекист Агабеков в своих мемуарах откровенно писал: «Менжинский почти все время болен и никаких рычагов управления в ГПУ уже в руках не держит, всем командует Ягода». И дальше Агабеков сразу переходил к описанию пьянок-оргий Ягоды и Бокия с комсомолками на дачах, в которых до побега из страны сам участвовал. С Менжинским повторилась история Дзержинского последних лет у руля спецслужб. Если в конце 20-х он еще старался вникать в большинство дел, хотя бы на высшем уровне курируя операцию «Трест», борьбу с церковью, кампанию раскулачивания, заказанный властью процесс против «Промпартии» и другие действия ГПУ, то в последние годы он в основном проводил время на даче, увлеченный своими цветами. Именно на своей даче в подмосковном Архангельском 10 мая 1934 года Менжинский и умер от внезапного инфаркта, похоронен, как водится, в Кремлевской стене, вместо него на пост главы объединенного НКВД заступил Генрих Григорьевич Ягода. Вместе с ним на Лубянке на несколько лет утвердилась пресловутая «команда Ягоды». Произошла смена караула в советской госбезопасности.

Ягода – это уже совсем другой типаж, во многом противоположный Менжинскому, именно этому человеку Сталин доверил отладить машину усовершенствованной спецслужбы НКВД, которая самого Ягоду с началом репрессий раздавит одним из первых. И о Генрихе Григорьевиче нужно сказать особо, поскольку именно при нем ГПУ провело последние свои годы, при его же руководстве ГПУ трансформировали в НКВД, а с начавшимися вскоре репрессиями он оказался одним из первых из высокопоставленных чекистов, отстрелянных в Большой террор.

Глава 5
Роль личности в спецслужбах – V
«Нарком из завхозов» (Г.Г. Ягода)

Третий по счету руководитель ГПУ Генрих Ягода являл собой совсем иной типаж, даже среди многих коллег по первой ВЧК Дзержинского он во многом выделялся. С Дзержинским и Менжинским по большому счету Генриха Ягоду роднит только большой революционный стаж в ленинской партии. Хотя поначалу, еще до прихода в ленинскую РСДРП, шестнадцатилетний парень из волжского городка Рыбинска Генрих Ягода (Енох Иегуда в дореволюционных документах) успел побывать террористом-анархистом, только после разгрома группы жандармами в 1907 году он примкнул к большевикам.

Парень из Рыбинска

Генрих Ягода, которого в детстве звали на еврейский манер Енохом, родился в тогда еще не «красный день календаря» – 7 ноября 1891 года в провинциальном маленьком городке Рыбинске в большой семье Григория (Гершона) Ягоды и его жены Хаси Мошенсон. Отец будущего наркома НКВД был провинциальным гравером (по другим данным – ювелиром), что было для еврейского населения Российской империи обычной профессией. Как и у Дзержинского, у Ягоды было много братьев и сестер, гибелью некоторых из них и объясняют приход Генриха к большевикам и его жестокость к врагам, поскольку его старший брат Яков Ягода в 1905 году участвовал в баррикадных боях рабочих в Сормове и погиб от казачьей шашки в пятнадцатилетнем возрасте, а младшего его брата Льва Ягоду уже в годы Гражданской войны расстреляли в Сибири колчаковцы.

Юный Генрих Ягода вырос в обстановке ненависти к режиму, характерной для еврейской молодежи в провинциях Российской империи, и в окружении склонных к бунту друзей и родственников – его троюродный брат Яков Свердлов уже тогда создавал на Урале ячейки боевиков РСДРП. И к местным анархистам в пятнадцать лет Генрих потянулся за этой романтикой вооруженной борьбы с режимом, отойдя только после арестов товарищей и выявления работы втянувшего его в эту группу Чемборисова на царскую охранку. Никаких боевых акций в рядах анархистов Ягода совершить не успел, по данным Нижегородской охранки он только участвовал в подготовке несостоявшегося «экса» в банке Нижнего Новгорода и подозревался в хранении взрывчатки. Эта недолгая история с нахождением Ягоды среди анархистов-«безмотивников» затем аукнулась ему напоминаниями и даже подозрениями в предательстве позднее, когда анархисты из революционных попутчиков превратились в политических врагов для партии Ленина. В большевистском подполье, в отличие от клички среди анархистов Сыч, Ягода получил партийный псевдоним Одинокий – его не слишком общительный и веселый характер уже в юные годы был заметен.

Вообще же о годах жизни Ягоды до революции известно мало, в основном из написанной им самим биографии, где он напирал на работу в подполье и какие-то спрятанные от жандармов шифры, но и здесь ничего конкретного. В большевистской партии он знакомится с популярным писателем Максимом Горьким и становится ему другом. Он работает в подпольной типографии большевиков в нижегородском местечке Сормово, одновременно закончив гимназию. Затем за что-то арестовывается царским сыском, но быстро выходит на свободу – обстоятельства этого первого ареста Ягоды очень туманные. Он переезжает в Москву для партийной работы, где живет по поддельному паспорту на фамилию Кнышевского, поскольку в Москву ему, как иудею, из-за «черты оседлости» путь заказан, здесь в 1912 году вновь арестовывается и высылается под надзор полиции в провинциальный Симбирск. С началом Первой мировой войны Генриха Григорьевича призывают в армию и отправляют рядовым на фронт, где он получает ранение, и свержение царя в феврале 1917 года Ягода встречает уже поправляющим здоровье в Петербурге, успев жениться на Иде Авербах – племяннице видного большевика Якова Свердлова и своей дальней родственнице.

Между этими основными и хорошо известными вехами в его жизни в дореволюционный период зияют заметные черные пятна, когда неизвестно, где он некоторое время был и чем занимался. Похоже, жизнь Генриха Ягоды в это десятилетие между приходом в 1907 году юноши к большевикам и Октябрьской революцией оказалась «затертым файлом», то ли сам Ягода на посту наркома госбезопасности подчистил информацию, то ли постарались партийные историки после объявления его врагом советской власти. Многие исследователи жизни Ягоды вообще сомневаются, что он вступил в партию большевиков официально в 1907 году, а не был просто сочувствующим и не записался в РКП(б) только в 1917 году, приписав себе уже в ВЧК десять лет мифического партийного стажа. Так это утверждает, например, в объемном биографическом исследовании «Нарком Ягода» историк М.М. Ильинский. Проанализировав подробно жизненный путь Генриха Ягоды по архивным документам и воспоминаниям знавших его людей, Ильинский полагает, что Ягода не только до 1917 года не являлся членом партии большевиков, но в идейном плане вообще никогда большевиком не был, марксистско-ленинских идей не разделял, а встал на сторону победившей в революции партии из лично-карьерных соображений.

Завхоз с Лубянки

Внезапно всплыв в ВЧК, он явно воспользовался протекцией своего троюродного брата Якова Свердлова, фактически ставшего правой рукой Ленина в партии после октября 1917 года. Ведь Ягода в ВЧК не со дня ее основания в октябре 1917 года, он тогда был на партийной работе и назначен редактором большевистской газеты «Крестьянская беднота» – сказалась грамотность Генриха Григорьевича и его тяга к общению с творческими людьми типа Горького, как и его уже солидный партийный стаж в РСДРП, по крайней мере по его собственному ощущению. Весной 1918 года Ягода по предложению Свердлова направляется на работу в военную инспекцию Красной армии, выезжает от нее на Юго-Восточный фронт, где в Царицыне знакомится с посланным сюда же комиссаром ЦК Сталиным. Именно это близкое знакомство, позднее как трамплин подбросившее его в сталинском СССР на маршальскую должность наркома внутренних дел, а еще позднее – по крутой горке спустившее в подземелья родной Лубянки, сыграет огромную роль во всей судьбе Генриха Ягоды.

По свердловской рекомендации Генрих Ягода попал в ВЧК сначала на рядовую должность сотрудника Особого отдела и начал здесь с должности завхоза при Дзержинском, к 1920 году уже пробился в коллегию ВЧК и стал управляющим делами всей ВЧК. А уж после 1922 года Ягода назначен одним из заместителей Дзержинского в ГПУ, фактически правой его рукой и вторым человеком на Лубянке в 1922–1926 годах при все чаще болеющем или занятом другими делами шефе.

Работа в ВЧК в должности начальника управления делами, а фактически лубянского завхоза при Дзержинском, наложила на Генриха Ягоду своеобразный отпечаток. Он многими и в дальнейшем воспринимается скорее как хороший администратор и почти чиновник, нежели как образец типового дзержинца из первой ЧК с горящими глазами и револьвером у пояса. Ягода даже легендарной в ЧК кожанке предпочитает френч, характерный для усидчивых и работоспособных чиновников сталинской эпохи типа Молотова или Кагановича. Если Менжинского, с которым он до смерти Дзержинского в 1926 году делил должности заместителей главы ГПУ, называли «барином» или «аристократом от ЧК», то Ягода скорее типичный чиновник или завхоз, это становится заметно и в его повадках. Хотя это проявилось позднее; придя в ВЧК еще относительно молодым человеком, Генрих Ягода в годы Гражданской войны еще не заматерел так, не озлобился и не очиновнился. На групповой фотографии коллегии ГПУ 1923 года рядом с Дзержинским и Менжинским он еще скромно жмется в углу кадра с несколько растерянно-наивным выражением молодого лица и без своих знаменитых усиков щеточкой. И на нем здесь еще не серый френч, а грубая солдатская шинель с ремнем – рядом с ним Вячеслав Менжинский в галстуке выглядит просто как английский джентльмен.

Ягода не избежал почти обязательных для чекистов при Дзержинском командировок на фронт в Гражданскую войну. В такой поездке на Южный фронт он близко знакомится с тоже недавно направленным в ЧК из ленинского секретариата в Совнаркоме Яковом Аграновым – позднее одним из самых видных членов команды Ягоды в ГПУ – НКВД, которого Ягода сделает в дни наркомства своим первым заместителем на Лубянке. И все равно Ягода не похож на многих чекистов из первой ВЧК; работавшие с ним в ГПУ отмечают его сухость и очень часто недовольный вид, некоторую отчужденность в общении с товарищами по ГПУ. Даже на фотографиях конца 20-х годов этот человек во френче с непроницаемым и худым лицом со щеточкой усов уже почти никогда не улыбается, у него очень жесткий и цепкий взгляд.

Став при больном Менжинском к 1930 году почти полноправным начальником на Лубянке, а с 1934 года и официальным руководителем НКВД, Ягода сохранил казенно-хамоватый стиль обращения к подчиненным, часто скатываясь к крику и матерной брани в своем лубянском кабинете. Похоже, завхозовское начало работы в госбезопасности во многом наложило на Ягоду свой след на всех дальнейших ступенях его карьеры. Полагают, что именно это рассмотрел в нем проницательный Сталин, двигавший Ягоду вверх по лестнице карьеры в ГПУ как очень полезного исполнителя и организатора, из которого можно сделать во главе госбезопасности своего безотказного администратора и не особенно рассуждающего солдата. Считают, что Ягода в конце 20-х годов угодничал перед номинальным своим начальником на Лубянке Менжинским, окружая его роскошью, доставляя ему на дачу дефицит и редкие лекарства для лечения его хворей, а по некоторым данным – и организовывая в качестве сводни какие-то интимные вечеринки для шефа ГПУ и ближайшего его окружения.

Недолюбливавший на партийном олимпе Ягоду Троцкий презрительно именовал Генриха Григорьевича «усердным ничтожеством», «безыдейным комиссаром Сталина» на Лубянке, такую категорию любящих не революцию, а партийный паек трибун «перманентных революционеров» Троцкий люто ненавидел – а Ягода среди чекистов олицетворял такой типаж. Сам Ягода отплатил Троцкому тем же, последовательно поддерживая в 20-х годах в межфракционной сваре в ВКП(б) линию Сталина против троцкистов, а затем руководя в ГПУ действиями по их разгрому уже силами спецслужбы. Его действительно очень трудно назвать пламенным большевиком, в ГПУ Ягода не любил пафосных революционных речей ни о чем, предпочитая деловые темы для выступлений, он даже в годы наркомства в НКВД предпочитал не ходить на собрания лубянской партячейки, ссылаясь на загруженность профессиональными делами. Нет сомнений, несмотря на приход в РСДРП еще за десять лет до революции, никаким особенно идейным большевиком и марксистом Ягода не был, не был он и фанатиком революции. Это совсем другой тип, гораздо более прагматичный, чтобы быть с ультралевыми или троцкистами. В отличие от Дзержинского, Урицкого или Лациса его и в годы ВЧК не найти среди каких-нибудь ярых «левых коммунистов» и критиков Ленина слева – он в это время управляет делами, а не рвет глотку в теоретических спорах. Неудивительно, что в 30-х годах он связал себя с фракцией «правых» в партии и явно тоже из своего прагматизма, Бухарин с Рыковым ему были ближе, и беды в отступлении вправо от ленинской политики он не видел, в итоге как «правый заговорщик» с ними будучи уничтожен. Впрочем, окажись Ягода с левым уклоном и поставь на Троцкого с Зиновьевым, уничтожили бы его в сталинские репрессии еще раньше. Да и был ли он всерьез идейным «правым», разделяющим идеи Бухарина? По крайней мере, сам Бухарин так не считал, говоря о Ягоде перед арестом своей жене Анне, что считает того просто безыдейным чиновником и придворным интриганом.

Но это в будущем у Ягоды, а пока карьера его в ВЧК шла быстро. По-видимому, управлял делами на Лубянке он хорошо, раз Дзержинский приблизил его к себе и выделил на вроде бы хозяйственной должности и при непохожести на многих лихих «птенцов гнезда Феликса» типа революционных романтиков Петерса или Скрыпника. Слухи о том, что Дзержинский Ягоде не доверял и сторонился его, придуманы задним числом, когда Ягоду нужно было показать пробравшимся в партию мерзавцем, а основателя ВЧК – кристально чистым ленинцем. Ничего об этом не свидетельствует, Дзержинский о Ягоде хорошо отзывается и двигает наверх, из управделами переводит в июле 1920 года на руководящую должность в коллегию ВЧК.

Затем, вместо покойного Свердлова, его двигал уже Сталин, с которым Ягода сблизился, будучи в Гражданскую войну уполномоченным военной инспекции РККА при обороне красными под началом Сталина Царицына. Заместителем Дзержинского в ГПУ Ягода становится в 1923 году взамен переведенного из ГПУ на работу в Наркомат по военным делам Уншлихта. Одновременно Ягода возглавляет в ГПУ очень важный Особый отдел по контролю за Красной армией и военной контрразведке. Смерть Дзержинского делает Ягоду первым заместителем в ГПУ, полномочия его растут год от года, и уже подбирается понемногу вокруг него его команда из чекистов, близких ему по духу или связанных прежними делами.

Став при перманентно больном Менжинском его заместителем, Ягода в начале 30-х вполне уже обосновался в роли первого начальника советской госбезопасности. На нем в это время вся оперативная работа ГПУ, он уже все больше отвечает за кадры на Лубянке, расставляя своих людей. Ягода из-за личной неприязни добивается удаления из ГПУ к 1930 году начальника ИНО Трилиссера, такого же заместителя Менжинского в ГПУ, как и он сам, которого вообще убирают с Лубянки, как подозрительного левака и скрытого троцкиста.

А в 1931 году Ягода в ходе тихой войны на Лубянке двух группировок чекистов, вылившейся после коллективной жалобы на суд ЦК партии уже в громкую свару, побеждает пошедших против него не последних дзержинцев: Евдокимова, Мессинга, Ольского, Артузова, Воронцова, Бельского. Все они, пошедшие из-за споров вокруг офицерского дела «Весна» в РККА на конфликт с командой усилившегося Ягоды, все почти ультрареволюционеры и выходцы из первой ЧК, все левее по взглядам Ягоды и многих из его сложившегося уже окружения на Лубянке (Прокофьева, Агранова, Шанина, Погребинского, Булатова, Паукера, Лурье и др. – будут в 1937 году на следствии представлены как руководители заговора группировки Ягоды внутри НКВД). Так что здесь в ГПУ отголоски внутрипартийных право-левых споров, только усиленные личной неприязнью людей этих двух лагерей друг к другу и споров вокруг дела «Весна», ставших только формальным поводом к столкновению двух влиятельных группировок в верхушке ГПУ. Ягода побеждает, он ближе к Сталину и понятнее ему. Бунтарей с Лубянки или удаляют, или понижают в должности, а Ягоду по решению ЦК лишь слегка журят за этот скандал, уравновешивая в должности зампреда ГПУ двумя другими заместителями с такими же полномочиями Акуловым и Балицким, которых год спустя Ягода тоже не без интриг потеснит и заменит близкими себе чекистами.

К 1934 году Ягода опять первый заместитель главы ГПУ, считающий себя очень нужным Сталину и потому все больше себе позволяющий, даже в плане личной жизни и удовольствий. Он получает от Сталина ордена, в середине 30-х годов и высший в том СССР орден Ленина получит за постройку руками заключенных Беломорканала. Это главное достижение «хозяйственника» Ягоды в ГПУ в глазах столь же жестко-прагматичного Сталина, к которому он все ближе, как мотылек к манящему огню, не подозревая об опасности сгинуть в его пламени. Впереди у паренька из Рыбинска новый карьерный скачок, уже последний, но он об этом пока не знает.