Текст книги "Вернуться в 80. Часть 5 (СИ)"

Автор книги: Игорь Перах

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 32 страниц)

За шаг до встречи мы оба синхронно замерли. Будто нужно было выдержать паузу: сбросить с себя эти тысячи километров, отделить месяцы писем и конвертов от живого человека, который стоит перед тобой. А в следующее мгновение мы шагнули друг к другу и крепко обнялись.

От неё пахло холодным сентябрьским воздухом, хорошими духами и свежестью. Руки мои сомкнулись на плотной ткани пуховика, и я вдруг понял, какая она под всей этой дутой одеждой хрупкая.

– Пахомов! – отстранившись, выдохнула она и оглядела меня с головы до ног. – Ну ничего себе! Какой ты стал здоровый! Тебя тут в Москве явно неплохо кормят.

Она задорно прищурилась, и в тёмных глазах блеснули те самые дерзкие огоньки, которые я столько раз пытался угадать между строчек её писем.

– Куда пойдём, столичный житель? Показывай владения.

И мы пошли.

Москва сентября восемьдесят седьмого жила странной, двойной жизнью. С одной стороны – всё то же, что и десять лет назад: очереди, авоськи, «Товары для женщин» Очереди. Женщина у входа терпеливо выясняла у выходящих, что дают и хватит ли. У «Молока» стояли с бидонами. Возле винного, несмотря на все указы, топталась своя, отдельная, мрачная очередь – эти стояли молча и не расходились.

А с другой стороны – город явно проснулся и что-то почуял.

У газетного киоска на углу очередь была не меньше, чем за колбасой: привезли свежий «Огонёк», и его разбирали прямо из пачки, не отходя, тут же принимаясь читать. Мужчина в очках читал на ходу и чуть не влетел в фонарный столб. У Ленки эта картина вызвала неподдельный восторг – на Дальнем Востоке столичные журналы доходили с опозданием и в количествах смешных.

На стенах и заборах пестрели объявления и афиши: рок-группы с названиями, которые ещё два года назад никто бы не пропустил в печать, показы иностранного кино, какие-то лекции про экстрасенсов и биополе. Возле «Детского мира» мужичок торговал с рук самиздатовскими брошюрами по гипнозу и «тайнам Востока», зорко поглядывая по сторонам.

Мимо прошли двое парней в спортивных костюмах и кожаных куртках, коротко стриженные, с той особенной прямой спиной, по которой их скоро будут узнавать на всю страну. Я проводил их взглядом. Ленка ничего не заметила – ей эти двое были просто прохожими.

А в подворотне у Столешникова шёл торг: кто-то тихо, почти не разжимая губ, предлагал джинсы. Настоящие, фирменные, размер найдём. Пара покупателей мялась рядом, оглядываясь. Через год такие парни будут снимать себе первые кооперативные кафе. Через пять – те из них, кто уцелеет, станут «уважаемыми людьми».

– Слушай, а тут прямо кипит всё, – сказала Ленка, оглядываясь. – У нас-то потише.

– Кипит, – согласился я. – Ты не представляешь насколько.

Мы завернули на одну из старых улочек и зашли в кооперативное кафе – новенькое, пахнущее свежей краской и настоящим молотым кофе. Для восемьдесят седьмого это был прорыв: вместо строгих буфетчиц в крахмальных колпаках нас встретили вежливые молодые ребята, а в зальчике на три столика тихо играла зарубежная музыка. Меню было написано от руки, цены – вдвое против государственных, и никого это не смущало.

Кстати, наш кетчуп на столе тоже стоял. В маленькой стеклянной вазочке, безымянный, без всякой этикетки. Я усмехнулся про себя, но говорить ничего не стал.

Мы заказали по чашке густого кофе и по креманке мороженого, густо засыпанного тёртым шоколадом и орехами. Сидели у окна, смотрели на прохожих и говорили, говорили без остановки. Всё, что не помещалось на хрустящих бумажных листах, теперь выплёскивалось живьём – с подробностями, смехом, жестами и паузами, которых письмо не передаёт.

А потом снова вышли в вечерний город. Фонари уже зажглись мягким жёлтым светом, отражаясь в мокрых мостовых. Стало заметно холоднее, но расходиться категорически не хотелось.

Мы шли рядом, плечом к плечу, перекидываясь случайными фразами и слушая шум вечерней столицы: троллейбусные дуги, чей-то смех, обрывок песни из открытого окна.

Моя рука опустилась вдоль куртки. И как-то само собой, без слов и без единого неловкого движения, её прохладные тонкие пальцы скользнули в мою ладонь.

Я сжал узкую кисть, чувствуя доверчивое тепло. Объяснять ничего не требовалось. В этом простом жесте не было ни клятв, ни признаний. Было кое-что важнее – живое тепло человека, который снова стал тебе родным.

Вот так у нас всё и завертелось.

Когда Пётр Васильевич впервые познакомился с Леной, он лишь крякнул, сокрушённо качнул головой и, отозвав меня в сторону, хмыкнул: – И где ты только таких девчонок находишь, а? Что Марина была – загляденье, что Лена... Ну и везунчик же ты, Пахомов!

Лена держалась удивительно легко, свободно и без малейшей тени смущения. В ней не было ни капли фальши или наигранности. Когда мы снова приехали в загородный дом к Петру Васильевичу, Настя встретила её долгим, внимательным взглядом. Она смерила Лену с ног до головы, словно оценивая, а потом едва заметно кивнула сама себе – мол: «Ну, теперь-то мне всё понятно, почему он меня отшил». В этом молчаливом кивке не было обиды, только женское признание чуждой, но неоспоримой красоты.

А вот Сергей, увидев Ленку, так и вовсе вдрызг опешил и едва не потерял дар речи.

Когда мы сели в машину, чтобы ехать за город, Серёга буквально замер. На протяжении всей поездки он только и делал, что без конца косился на Лену в зеркало заднего вида, разглядывая её с нескрываемым изумлением. Это продолжалось до тех пор, пока в том же самом зеркале он случайно не поймал мой ехидный, насмешливый взгляд.

Сергей мгновенно густо покраснел, смутился ещё больше и резко уткнулся глазами в дорогу, судорожно вцепившись пальцами в руль.

Всё когда-нибудь кончается. Кончилась и эта неделя – Ленке надо было возвращаться в Хабаровск.

Последняя ночь перестала быть дружеской где-то около полуночи, и никто из нас не сказал вслух, в какой именно момент. Просто в какой-то момент между разговором и молчанием граница исчезла. Были долгие поцелуи, были руки, которыми пытаешься удержать то, что уже уходит, была тишина между словами, в которой всё и происходило. А под утро, когда за окном начало сереть, я почувствовал, что подушка рядом с моим плечом мокрая. Она не всхлипнула ни разу. Просто лежала и молчала, и я тоже молчал и делал вид, что сплю, потому что не знал ни одного слова, которое бы сейчас не было ложью.

Утром я отвёз её в Домодедово. Мы стояли у стойки, говорили какую-то дежурную ерунду про багаж и погоду, и оба были благодарны этой ерунде. Потом объявили посадку. Она обняла меня коротко, деловито, как обнимают на людях, отстранилась и сказала: «Ну, пока, Пахомов». И пошла, не оглядываясь. Правильно сделала. Если бы оглянулась, я бы, наверное, сказал что-нибудь непоправимое.

Вернувшись, я обошёл собственную квартиру, как чужую.

Смешная всё-таки штука. Восемнадцать квадратных метров, вчера здесь было тесно вдвоём, а сегодня в них гуляет эхо. На кухонном столе стояли две чашки. В ванной на верёвке висело забытое полотенце, ещё влажное. Пахло её духами – слабо, на самом краю. К вечеру выветрится.

Я сел за стол. На нём лежали институтские конспекты, аккуратные, разграфлённые, с подчёркнутыми красным терминами. Строение эмали. Анатомия нижней челюсти.

Я подержал их в руках и бросил обратно.

Какая, к чёрту, стоматология. Днём я обсуждаю по межгороду опционы на индекс, вечером сижу с полковником КГБ над списками заводов, через три недели лечу во Франкфурт брать деньги с чужой катастрофы – а между делом зубрю строение зубов. На двух стульях не усидишь. Никакой пятой точки не хватит.

Ладно. Выгорит Германия – с институтом покончу. Спокойно, без объяснений, просто перестану ходить.

А потом мне в голову пришла мысль, от которой я на минуту завис.

Взять после Франкфурта свою долю. Пожать обоим руки, поблагодарить за всё и уехать. Туда же, следом за ней. Купить дом, машину, открыть какое-нибудь тихое дело – да хоть автомастерскую, хоть кооперативную пекарню. Жить, как живут нормальные люди: работа, ужин, выходные, кто-то родной в соседней комнате. Денег хватит на три таких жизни.

И даже почти поверил в это. Секунд на тридцать.

Почему?

Потому что в Хабаровске, кроме Ленки, есть ещё улица Ленина. И дом на ней. И третий этаж. И я буду знать, что она там, каждый божий день. Буду знать, у какого гастронома можно её встретить, в какие часы она возвращается с дежурства, Город небольшой. Однажды мы столкнёмся у прилавка, и оба сделаем вид, что не заметили.

Так нельзя жить. Ни ей, ни мне, ни Ленке.

Вот в этом и была вся паршивость положения, и я честно себе её назвал.

Ленка настоящая. Живая, тёплая, своя. С ней легко дышать, легко молчать, легко смеяться. Она вытащила меня в феврале. Она приехала через семь тысяч километров.

А Марина никуда не делась. Сидит где-то под сердцем, тихо, не напоминая о себе неделями, – а потом ты увидишь на прилавке синий болоньевый плащ, и всё.

Я семьдесят лет прожил. Я умею считать проценты, просчитывать чужие ходы на пять шагов вперёд, вижу насквозь двух матёрых чекистов и биржу целой страны.

А в собственной башке разобраться не могу.

И никто мне тут не поможет. Не с кем даже посоветоваться.

Кораблик я, бумажный. Пустил такого в весенний ручей – и несёт его, крутит, тычет в каждый камень, а он и рад бы пристать к берегу, да только грести ему нечем. Семьдесят лет за плечами, а как был бумажным, так и остался.

Ведь всё же есть. Такая женщина рядом – умная, красивая, живая, за семь тысяч километров прилетела. Радуйся, дурак, и держись за неё обеими руками.

А сердце ноет.

Ладно.

Время лечит. Так, по крайней мере, говорят те, кому оно помогло.

Глава 8 Эпилог первой части

21 .10.87

Итоговая цифра, которую Джон прокричал в трубку прямо перед нашим вылетом, всё ещё звенела у меня в ушах.

Тот миллион, что я на самом флажке бросил в коллы, отработал именно так, как я и рассчитывал. Двадцатого числа рынок с утра ещё немного просел, добив последних оптимистов, а к обеду опомнился и дал резкий технический отскок. Джон закрыл всё к вечеру, как я и велел, – и миллион вернулся почти четырьмя.

Итого, за вычетом комиссий, расчётов и премии брокеру, на счетах у нас оказалось чуть больше десяти миллионов долларов.

Десять. Миллионов. В тысяча девятьсот восемьдесят седьмом году.

Сумма, на которую в тогдашней Европе можно было купить небольшой коммерческий банк со всеми потрохами, а в Союзе – обеспечить безбедную жизнь трём поколениям партийной семьи.

Правда, деньгами из этих десяти были только два. Один шёл через проводку «Ост-Веста», как и договаривались, второй лежал наличными и на текущих счетах. Остальные восемь мы, как я и предлагал, переложили в бумаги – в основном в «Найк», взятый на самом дне, и ещё в пару крепких компаний, которые в тот день продавали дешевле, чем они стоили полтора года назад.

И вот именно это обстоятельство никак не давало покоя одному из нас.

На борту, гудевшем турбинами на десяти тысячах метров, единства среди нас не было.

Аркадий был вне себя от счастья. Он не мог просидеть спокойно и пяти минут: то и дело наклонялся ко мне, жарким шёпотом называл какие-то цифры, что-то умножал, делил, прикидывал в столбик на салфетке и снова счастливо крутил головой. Для него это был триумф всей жизни – обычный советский служака обчистил акул капитализма на их же поле, по их же правилам.

А Пётр Васильевич всю дорогу мрачнел. Он прикладывался к плоской фляжке, тёр ладонью лысину и бубнил себе под нос:

– Восемь миллионов в чужих бумагах, на чужом счету, в чужой стране. И всё это – под мою личную ответственность. Не под твою, Аркаша, и не под его. Под мою.

– Да брось ты, Василич! Зато какие возможности!

– Возможности... – Полковник угрюмо посмотрел в иллюминатор. – Один звонок какого-нибудь доброжелателя наверх – и наши с тобой возможности сведутся к валке леса. Причём даже не в Сибири. Ближе.

– Никто никуда не позвонит, – сказал Аркадий. – Кому звонить-то? О сделке знают четверо, и все четверо сидят в этом самолёте.

– Вот об этом и думаю, – буркнул полковник и снова взялся за фляжку. – Всю дорогу об этом и думаю.

Я сидел между ними, откинув голову на подголовник, и молчал.

Он был прав. Настоящая работа начиналась не в тот момент, когда деньги заработаны, а в тот, когда их надо удержать. И вот к этой части ни один из них по-настоящему готов не был.

Колёса тяжело ударили о бетон Шереметьева около пяти утра. За стеклом стояла сырая, чёрная предрассветная муть, и по иллюминатору косо тянулись дождевые дорожки.

Ведомственная «крыша» сработала безупречно: нас провели через спецконтроль без единого лишнего вопроса. Зелёный коридор, пара коротких кивков от пограничников – и вот мы уже стоим на пустой привокзальной площади, где сеет мелкий, надоедливый осенний дождь.

У двух чёрных «Волг» мы остановились.

Только что закончилась операция, которая перевернула всю мою здешнюю жизнь, а выглядело это буднично донельзя: три невыспавшихся мужика с чемоданами мокнут под фонарём в пять утра.

– Ну, бывайте, – тяжело сказал Пётр Васильевич.

Он крепко, по-мужски пожал руку сначала Аркадию, потом мне. И задержал мою ладонь на секунду дольше, чем требовалось.

– На связь выходи осторожно, не частя. Я пока буду думать, как эту вашу бомбу присыпать песком, чтоб не рвануло. – Он помолчал. – И вот что, Игорь. Ты сегодня в стакан попал. С восьмидесяти шагов, при всех. Ты только не забывай, что стакан в тебя пока ни разу не стрелял.

– Помню, Пётр Васильевич.

Аркадий сжал мою руку двумя своими и явно подавил порыв обнять.

– На связи, Игорь. И знаешь что? Ты гений, чтоб ты знал. – Он подмигнул. – Отсыпайся давай. Вторая машина твоя, водителя я предупредил.

Они сели в первую «Волгу» и уехали.

Я постоял ещё немного, глядя вслед габаритным огням, потом поднял голову.

Небо было низкое, серое, набрякшее. Никакого тебе Манхэттена, никаких табло и рёва тысячи глоток в торговом зале. Просто спящий, промокший под дождём советский город, которому нет никакого дела до того, что произошло за океаном три дня назад.

И вот тут меня накрыло.

Вся эта бешеная гонка последних недель разом кончилась. Ставки, ночные звонки через океан, истерики Джона, крах рынка, счёт на минуты – всё выключилось, будто повернули тумблер. Адреналин, на котором я жил две недели, выгорел дотла, и после него осталось только чёрное выжженное поле.

Я вдруг ясно понял, что хапнул лишнего. Слишком много риска, слишком много азарта, слишком много того сладкого чувства, когда ты двигаешь мировой рынок и он тебя слушается. Передозировка. Обыкновенная адреналиновая передозировка, знакомая любому, кто хоть раз просидел десять лет у торгового терминала.

А теперь, когда всё кончилось и выиграно, мне было скучно.

До тошноты, до зевоты, до одури скучно.

Впереди меня ждали лекции по ортопедической стоматологии, зачёты, конспекты. Прятки с ОБХСС из-за трёх линий по розливу горчицы. Два неразрешённых узла – Лена и Марина, и оба затянуты намертво. После того как ты своими руками снял сливки с крупнейшего биржевого краха столетия, всё это выглядело мелко и пресно, как игра в песочнице.

Я поднял воротник, взял чемодан и пошёл ко второй машине.

Дверь квартиры я открывал уже почти в семь, когда за окнами подъезда серело.

Повернул ключ дважды, толкнул тяжёлое полотно и приготовился к тому, к чему готовится любой человек, вернувшийся изю долгой поездки: к спёртому воздуху, пыли на всех поверхностях и той особой затхлости, которая заводится в пустой квартире за две недели.

Вместо этого с порога меня накрыло тёплой волной. Пахло сдобой, корицей и печёными яблоками.

Я замер с чемоданом в руке.

В прихожей было вылизано до блеска. Никаких следов моих спешных сборов, ни пылинки на тумбочке, обувь выставлена по линеечке, на вешалке порядок.

Я разулся и тихо прошёл в комнату, лихорадочно перебирая варианты. Ключей от этой квартиры существовало ровно два. Один лежал у меня в кармане.

Второй я в последний раз видел, когда провожал Ленку в Домодедово. Она тогда, уже у стойки регистрации, вдруг залезла в карман моего пальто, вытащила запасной ключ, покачала им перед моим носом и сказала: «Конфискую. На всякий случай». Я тогда только рассмеялся и махнул рукой – мол, забирай.

На кухонном столе лежала телеграмма. Судя по штампу, её приняли в Хабаровске в тот самый день, когда наш самолёт уходил на Франкфурт. То есть я физически не мог её увидеть.

«ВЫЛЕТАЮ МОСКВУ ТЧК ПЕРЕВЕЛАСЬ ЗАОЧНО ТЧК НЕ ОРИ ТЧК ЛЕНА»

Я перечитал её дважды. «Не ори». В этих двух словах была вся Ленка целиком.

В комнате, в скупом сером свете осеннего рассвета, на диване разметалась густая волна угольно-чёрных волос. Она спала, подтянув колени и завернувшись в плед. Рядом на полу стояли две сумки – так и не разобранные.

Улыбка сама расползлась по моему лицу.

И вся эта тяжесть последних недель – биржа, перелёты, серый московский сплин, адреналиновое похмелье и накатившая было тоска – просто выключилась. Ушла, как будто её и не было.

Я осторожно присел на край дивана и обнял её за плечи.

Ленка зашевелилась, сладко потянулась и, не открывая глаз, уткнулась носом мне в плечо.

– М-м-м... Пахомов, – пробормотала она сонным, хрипловатым голосом. – Учти сразу. Если ты в ближайшее время не найдёшь себе нормальную работу, мы с тобой тут помрём с голоду. Я на заочное перевелась, а работу пока не нашла.

Я тихо рассмеялся и прижал её крепче.

Если бы она только знала, что у голодающего Пахомова прямо сейчас на руках столько, что можно выкупить эту улицу вместе с домами.

– Спокойно, Маша, я Дубровский, – сказал я, целуя её в макушку. – Какое ещё заочное? Пойдёшь на нормальное очное, здесь, в Москве. Переведём без всяких проблем. А работа... с работой, Лен, я всё решу. Поверь. Голодать нам с тобой точно не придётся.

Часть 2

Глава 9  1998 год Подмосковье.

За окном трёхэтажного дома в Подмосковье тихо шумел сосновый бор. Пахло влажной хвоей и уходящим летом. В доме стояла тишина – та самая, что поселилась здесь три года назад и с тех пор так и не выветрилась, сколько дверей и окон ни открывай.

Тишина ведь бывает разная. Бывает такая, когда в доме просто никого нет. А бывает такая, когда в доме кого-то нет.

Девяносто пятый завязал мою жизнь в мёртвый узел. Такие не развязываются. Их только режут – вместе с тем, на чём они завязаны.

Тогда, в середине девяностых, Москва была полем боя без линии фронта. Машины взрывались во дворах жилых домов, у подъездов стреляли в спину, а вечерние новости мало отличались от сводок из зоны боевых действий. Горели все подряд: банкиры, коммерсанты, авторитеты, депутаты. Я знал полтора десятка людей, которые не дожили до девяносто шестого. Половину из них хоронили в закрытых гробах.

Тот «мерседес» предназначался мне.

Целью был Пахомов – тот самый, что поднялся на пустом месте, сколотил состояние из воздуха и по дороге перешёл дорогу слишком многим серьёзным людям новой России. Я всё просчитал. Охрану, маршруты, сменные машины, время выезда. Всё, кроме одной мелочи.

В то утро я задержался на переговорах. А Лене понадобилось срочно забрать какие-то вещи, и она взяла мои ключи. Просто взяла со стола мои ключи, потому что её машина стояла в сервисе. Так буднично, что я даже не помню, говорила она мне об этом или нет.

Рвануло на спуске к набережной. В девять двадцать утра.

Я приехал через сорок минут. Меня не пустили ближе оцепления, и правильно сделали. Я стоял за спинами омоновцев, смотрел на чёрное пятно на асфальте и на её туфлю, отлетевшую к бордюру, – одну, светлую, совершенно целую, – и всё думал какую-то тупую, назойливую мысль: она же в этих туфлях натирала. Она жаловалась, что они жмут. Зачем она их надела.

Мать потом, когда меня выхаживали и не оставляли одного ни на час, тихо сказала: «Игорь, Лена всю жизнь была твоим ангелом. Она тебя берегла – вот и сейчас сберегла. Своей жизнью за твою».

Она думала, что утешает.

А я с тех пор живу с этим каждый божий день. С тем, что моя женщина легла в землю вместо меня. Что она умерла за то, что натворил я. Что бомбу собрали под мой вес, мою машину, мою жизнь – а получила её она, потому что опаздывала и взяла со стола не свои ключи.

Три года прошло. Я думал, будет легче.

Не легче. Просто привыкаешь дышать с этим внутри, как привыкают к осколку под сердцем, который нельзя вынуть.

Я до сих пор иногда просыпаюсь ночью от того, что рука сама тянется на её сторону кровати. Три года – а рука всё ещё не знает.

И единственное, ради чего я вообще встаю по утрам, стояло сейчас передо мной посреди гостиной – насупившись и скрестив руки на груди.

Алиса. Наша с Леной дочь.

Ей было девять, и с каждым месяцем в ней всё яснее проступала мать. На диване стояли два собранных чемодана: через пару часов водитель повезёт её к бабушке, а оттуда они летят отдыхать в Корею. Подальше от этой страны, которая как раз в эти дни в очередной раз рушилась и снова, привычно, кидала всех, кто ей верил.

Семнадцатого августа правительство объявит дефолт и отпустит рубль. За три недели он полетит вниз втрое. Люди, которые всю жизнь копили на квартиру, обнаружат что скопили на холодильник. Банки закроются вкладчики будут стоять перед запертыми дверями, а по телевизору бодрые люди в хороших костюмах объясняли им, что ситуация под контролем.

Я знал об этом заранее. Разумеется, знал.

Особенно противно чувствовать себя прозорливым, когда вокруг тебя всё летит к чертям.

– Пап, я не хочу к бабушке, – тихо, но твёрдо сказала Алиса.

Я вздохнул, опустился перед ней на одно колено и попытался улыбнуться. Улыбка вышла кривая – щёку свело.

– Я тоже не хочу, чтобы ты уезжала, Лисёнок. Честное слово. Но бабушка соскучилась, ждёт тебя. А оттуда сразу на море, в Корею. Там знаешь как интересно? Другие люди, океан, аттракционы...

Алиса посмотрела на меня своими огромными тёмными глазами. И слегка наклонила голову набок. Чуть-чуть, на пару сантиметров.

У меня перехватило дыхание.

Ленка. Точно так же, до миллиметра, наклоняла голову Ленка, когда сомневалась в моих словах или собиралась сказать что-нибудь дерзкое. Девять лет прошло с её рождения, три года как её матери нет на свете, а движение осталось. Живёт себе дальше в другом человеке, и никто ему этому не учил.

Дочь была невероятно похожа на неё внешне: те же угольно-чёрные волосы, тот же разрез глаз, та же порода. А характер – свой. Упрямее. Глубже. С какой-то недетской, взрослой проницательностью, от которой мне порой становилось неловко.

– Лисёнок, ну пожалуйста, – выдохнул я, чувствуя, как подкатывает к горлу. – Мне и так тяжело тебя отпускать, а ты ещё капризничаешь.

– А ты? – вдруг перебила она.

В её глазах уже стояли слёзы.

– Что – я?

– А ты не капризничаешь? – Она шмыгнула носом, и первая слезинка покатилась по щеке. – Я по тебе скучаю. Всё время скучаю. А ты всё время где-то ездишь. Зачем ты всё время уезжаешь, пап? Зачем?

– Ну... это работа, Алиса. Бизнес. Так надо.

– Зачем нам этот бизнес?! – Голос у неё сорвался. – Зачем?! У нас что, денег нет?!

Детская логика ударила точнее, чем любой киллер в девяностые.

Денег нет.

Да у нас их было столько, что можно купить пару небольших городов со всеми жителями и заводами. На счетах, в офшорах, в бумагах – всё, что наросло с того самого октябрьского понедельника восемьдесят седьмого года, помноженное на десять лет грамотных вложений. Мы могли не работать никогда. Ни я, ни она, ни её дети, ни внуки.

И вот стоял я перед плачущим ребёнком и не мог ответить на простейший вопрос.

Потому что честный ответ был такой: я бегу.

Бегу из этого дома, где в каждой комнате мне мерещится её силуэт. Где на кухне до сих пор висит её полотенце, потому что снять его у меня рука не поднимается уже третий год. Бегу от собственной вины, которую не отработать никакими деньгами. Бегу от страха, что однажды кто-нибудь доберётся и до Алисы, и тогда мне уже незачем будет вставать по утрам вообще.

Я обложил её охраной. Отправил из Москвы. Завалил игрушками, которых ей не нужно. Дал ей всё.

Кроме себя.

Ленка убила бы меня за это. Честное слово, убила бы. Взяла бы за ухо, вывела на кухню и сказала бы всё, что думает, – коротко и по делу, как она умела.

Только она молчит. Уже три года молчит.

А дочь стояла передо мной и плакала. И я, человек, который просчитывал крах мирового рынка по минутам, стоял перед девятилетним ребёнком и не знал, что ей сказать.

Положение, как всегда, спас Серёга.

За прошедшие годы этот сорокалетний мужик стал для меня чем-то куда большим, чем начальник службы безопасности. Единственный настоящий друг. Цербер и ангел-хранитель Алисы в одном лице. Всю систему охраны вокруг дома и вокруг дочери строил он – сам, лично, не доверяя никому ни одной мелочи. Так и не женился. А в нашей Лисёнке души не чаял.

Я давно понял, в чём тут дело, и от этого понимания мне иногда становилось тошно.

Серёга был влюблён в Ленку. Молча, безнадёжно, наглухо – все те годы, что она была жива. Он никогда не позволил себе ни слова, ни жеста, ни лишнего взгляда при мне. Держал дистанцию с той педантичностью, с какой держат её только люди, которым это по-настоящему тяжело. Но я же не слепой. Я видел, как он смотрел на неё, когда думал, что не смотрит никто.

А когда её не стало, вся эта нерастраченная, некуда не девшаяся нежность разом перекинулась на Алису. Ребёнок получил в наследство чувство, которое предназначалось не ему. И, надо сказать, распорядился им куда лучше, чем взрослые.

– Ну что, готовы? – Серёга вошёл без стука, по-хозяйски.

Из кухни немедленно вынырнула Галина Ивановна, наша экономка, и засуетилась с кофе. Слёз Алисы она боялась как огня и при любых семейных сценах предпочитала испариться – оставляя мне шанс проявить себя отцом.

Отцом я, если честно, был паршивым.

Погоду в доме всегда делает женщина. У Лены это выходило само собой, без усилий: она умела одним словом развернуть вечер, потушить ссору, рассмешить. А я без неё умел только зарабатывать деньги и откупаться подарками. Это ведь куда проще. Подарок не требует, чтобы ты был дома.

– И с каких это пор глава службы безопасности лично возит мою дочь в аэропорт? – спросил я, чувствуя укол ревности: Алиса уже висела у Серёги на шее.

– Лисёнок, прикрой уши, – буркнул он, привычно устраивая её на бедре.

Алиса послушно прижала ладошки к ушам – но пальцы слегка растопырила и выглянула на нас из-под чёлки с видом человека, который прекрасно понимает, зачем это делается и что сейчас будет.

– Игорь, иди-ка ты к чёрту, – хрипло сказал Серёга. – Она уезжает на месяц. Ты думаешь, я скучать не буду?

И на секунду замер, подняв глаза на портрет Лены над камином.

Он всегда на него смотрел. Каждый раз, входя в эту комнату, – коротко, украдкой, будто здоровался. Я знал это за ним три года и три года делал вид, что не замечаю.

– Завидуешь, что ли? – тихо добавил он, не оборачиваясь.

– Не беси, Серёг.

Мы оба знали, о чём на самом деле только что было сказано. И оба знали, что вслух этого не будет никогда – ни сегодня, ни через десять лет. Есть вещи, которые двое мужчин могут обсуждать бесконечно, годами, не произнося ни единого слова по существу.

– Ладно, не кипятись. – Он первым сошёл с этой тропинки. – Пётр Васильевич звонил. По своим каналам всё утряс: зелёный коридор в аэропорту, в Хабаровске их встретят его люди. А Аркаша уже в офисе копытом бьёт. Они там из-за твоих прогнозов месяц валокордин пьют, имей совесть.

Он потрепал Алису по волосам.

– Ну что, зай, идём в машину? Оставим твоего отца тут нервничать.

Вот же сволочь. Друг называется.

Иногда мне казалось, что он делает это нарочно. Бьёт коротко и точно по самому больному – чтобы я хоть на минуту вынырнул из своего анабиоза и вспомнил, что ещё жив. Может, так оно и было. У него ведь тоже не осталось никого, кроме нас двоих.

Но я знал наверняка одну вещь: за Лисёнка он ляжет не задумываясь. Не по долгу службы и не за деньги.

Да и вообще – в этом сумасшедшем девяносто восьмом Серёга, Аркаша и старый полковник были единственным, что удерживало меня от того, чтобы окончательно съехать с катушек.

У самого выхода, когда Серёга уже взялся за дверную ручку, Лисёнок вдруг выдернула ладошку из его руки и рванула обратно ко мне.

Я едва успел опуститься на одно колено, как она всем телом врезалась в меня и отчаянно обхватила худенькими ручонками за шею. Я подхватил её, поднял и прижал к себе так крепко, будто пытался разом заслонить от целого мира.

– Пап... приезжай ко мне, когда соскучишься, – тихо шепнула она мне на ухо, уткнувшись носом в шею.

У меня перехватило дыхание. Задыхаясь от нахлынувшей, распирающей грудь любви к своему ребёнку, я прижался губами к её тёплой, пахнущей детским шампунем макушке:

– Тогда мне придётся через пятнадцать минут бежать бегом за машиной дяди Серёжи.

Алиса откинула голову и посмотрела мне прямо в глаза – строго, без тени детской дурашливости.

– Честно-честно?

– Честно-честно.

– И так будет всегда?

– И так будет всегда, – подтвердил я.

Она смотрела на меня глазами моей Лены. Эти огромные тёмные глаза просвечивали меня насквозь, как рентген: на честность, на фальшь, на чистую правду. Соврать под таким взглядом было немыслимо.

А потом уголки её губ тронула хитрая улыбка, и напряжение спало.

– Ну... тогда ладно, – смилостивилась она и вздохнула совсем не по-детски. – Можешь немножко поскучать. А то ты нам с бабушкой поначалу только мешать будешь. Но потом обязательно приезжай!

– Хорошо, любимая, – улыбнулся я, едва удерживая подступивший к горлу ком. – Обязательно приеду.

Я помахал вслед бронированному «мерседесу», за которым, прижимаясь к самому бамперу, пристроился чёрный «Гранд Чероки» сопровождения. Кортеж вылетел за высокие ворота и растаял, а я остался один.

Я повернулся и медленно вошёл в дом. Без Лисёнка он стал не просто пустым – мёртвым, звенящим, сквозящим ледяной тоской.

Я поднялся в комнату Алисы. Постель разобрана, на подушке вмятина, на полу раскрытый альбом с фломастерами. Она рисовала утром и не убрала.

Простоял там, наверное, минуту.

Потом спустился, поднялся к себе, бросил в сумку пару рубашек, костюм, бритву и вышел, не оглядываясь.

Надо перекантоваться у Петра Васильевича. У старика на даче спокойно, надёжно и без лишнего пафоса.

Усевшись на заднее сиденье, я привычно поздоровался с водителем, откинулся на кожаный подголовник и ушёл в свои мысли.

Толком уйти не получилось. Мы не успели даже выехать из переулка на поселковое шоссе, как машина клюнула носом – водитель ударил по тормозам так, что шины взвизгнули. Из-за слепого поворота на бешеной скорости вылетел кортеж: две чёрные представительские иномарки с мигалками и слепящим дальним светом.

– Вот же чёрт, – процедил сквозь зубы мой водитель, пропуская кавалькаду.