Текст книги "Вернуться в 80. Часть 5 (СИ)"

Автор книги: Игорь Перах

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 32 страниц)

Игорь Перах
Вернуться в 80 пять

Часть 1

Глава 1 Германия 18.10.1987 22.00 время Европейское

– Майонез? Кетчуп?!

Аркадий задохнулся от смеха и откинулся на спинку кожаного кресла так, что оно жалобно скрипнуло. Пётр Васильевич смеялся тише, в кулак, но плечи его ходили ходуном, а поверх опущенной немецкой газеты на меня глядели весёлые, мокрые от смеха глаза.

– Игорёк, – Аркадий утёр щёку, – мы тут финансовую империю строим, валюту через три банка гоняем, а ты нам предлагаешь горчицу по баночкам разливать? Ты серьёзно сейчас?

За панорамным окном шёл дождь. Немецкий октябрь под Франкфуртом – это не осень, а серая липкая морось, которая висит в воздухе сутками и переходит в дождь так незаметно, что не поймёшь, где кончилось одно и началось другое. Во дворе, завернувшись в блестящий от воды дождевик, стоял Сергей и с тоской смотрел на «мерседес». Вчера он полдня вылизывал этот кузов импортным воском, полировал до зеркала – а теперь капли скатывались с идеально гладкого бока, будто с намасленной сковородки, и весь его вчерашний труд шёл насмарку прямо у него на виду. Он тяжело вздыхал. Я его понимал. У каждого из нас тут был свой дождь.

Я дождался, пока их веселье выдохнется само, и посмотрел на обоих без тени улыбки. Молчал ровно столько, сколько нужно, чтобы смех в комнате стал неуместным.

– Абсолютно серьёзно, – сказал я наконец. – А смеётесь вы потому, что оба до сих пор мыслите как советские полковники. Для вас если не масштаб – то и не дело. Госприёмка, эшелоны, фонды. А вы на секунду забудьте про погоны и подумайте головой.

Аркадий перестал улыбаться. Не потому, что обиделся, – он не из обидчивых. Просто он был волк и на слово «подумай» вставал в стойку, как гончая на дичь.

– Ну, допустим, – процедил он. – Думаю.

– Когда начнётся гиперинфляция, – я постучал пальцем по столу, – а она начнётся, рубль превратится в фантик, и государственная торговля ляжет – что станет самым дорогим товаром в стране? Не золото. Не нефть. Живая наличка. Кэш, который каждый божий день сам приходит к тебе в руки.

Пётр Васильевич медленно опустил газету на колени. Он уже не улыбался.

– Заводы в девяностые скупят за копейки, – продолжал я, – только не те, у кого на счету миллионы. Эти миллионы к тому времени попробуй обналичь. Скупят те, у кого каждое утро на руках мешок живых денег. А живые деньги идут откуда? С самой простой еды. Икру и машины люди перестанут покупать в первый же месяц. А вот пустую гречку, макароны и синюю курицу они будут жрать и дальше – только польют её майонезом и кетчупом, чтобы хоть чем-то отдавало вкусом. Копеечный соус, товарищи полковники, – это бешеная маржа и мгновенный оборот. Это печатный станок. Тихий, законный, стоит себе в углу пищевого комбината и день за днём печатает вам наличку. Вот на эти майонезные деньги мы потом полгорода и выкупим.

В комнате стало тихо. Только дождь шуршал по стеклу да во дворе поскрипывал сапогами Сергей, переминаясь с ноги на ногу.

Пётр Васильевич задумчиво потёр подбородок и впервые за утро посмотрел на баночку горчицы, что стояла на столе рядом с остатками нашего завтрака, – посмотрел совсем другими глазами. Будто увидел её впервые.

Странное дело человеческая психика

Дома, безоговорочно правил Пётр Васильевич. Полковник брал не криком, а хваткой и опытом – то, как он тихо, без единого лишнего движения, за пару месяцев посадил своих людей на уральский завод, я оценил стоя, мысленно аплодируя. Но стоило нам пересечь границу, как всё перевернулось. Здесь, в мире банков, контрактов и адвокатов, руль без слов перешёл к Аркадию. И даже Сергей – тень и правая рука полковника – на немецкой земле козырял и бросался исполнять уже не его приказы, а Аркашины. Так и должно быть. У каждого зверя своя территория.

Людей на Урал запустить, кстати, далось нам тяжело. Те двое, что в итоге уехали, были уже третьим заходом кандидатов. Первую пару привёл Аркадий – и, помню, долго потом ходил обиженный, – но её забраковал сам полковник: слишком у ребят горели глаза на чужие деньги. Вторых, крепких и хватких мужиков, зарубил уже я, чем довёл Аркашу почти до белого каления.

– Первые – ладно, прилипалы, тут и спорить не о чем, – ворчал он тогда. – Но эти-то чем плохи? Мужики золотые, стреляные!

– Тем, что им по пятьдесят пять, – ответил я. – Ещё пять лет – и пенсия. Голова у них уже застыла. В дефиците и бардаке они кусок урвут, тут не поспоришь. А как страна встанет на рыночные рельсы – они рухнут вместе со старым миром, потому что перестроиться уже не смогут. Нам нужны молодые и голодные. С языком и с гибкой башкой.

На том и сошлись. Снабженцем взяли-таки одного из «стариков» – тёртого, зубастого, такой сырьё из-под земли выроет. А на сбыт нашли парня из третьего захода: экономический, школа КГБ и – что важнее всего – практика на рижском «Дзинтарсе». Там, на этой парфюмерной фабрике, ещё при советской власти умудрялись делать европейский дизайн и настоящий маркетинг, за их кремами выстраивались очереди на квартал. Вот такой человек мне и был нужен.

– И всё-таки, Игорь. – Аркадий подался вперёд, поставил локти на стол. – Раз всё так гладко идёт, чего мы сидим? Давай, пока трамвай не ушёл, начинать работать по-крупному.

Пётр Васильевич снова опустил газету – свежую, на немецком, он читал её так, будто всю жизнь на нём говорил, – и внимательно посмотрел на меня. Ждал.

Голос в этой компании у меня был полновесный. Откуда я такой взялся, давно уже не было для них тайной. Последние сомнения растаяли в мае, когда я за два дня до события в подробностях описал им, как немецкий мальчишка на лёгком самолётике сядет прямо на брусчатку у Кремля. Помню, как у Аркадия тогда задёргалась рука – потянулся к телефону, звонить «кому следует». Я эту руку фигурально придавил.

– Первое, – чеканил я тогда, глядя ему в глаза. – Я не поверю ни на грош, что девятнадцатилетний пацан сам, в одиночку, продырявил всю систему ПВО великой державы. Это спектакль. И поставлен он на руку одному-единственному зрителю – Горбачёву, которому только и надо было повода, чтобы одним махом смести всю неудобную военную верхушку. Второе – вы дело Ветрова забыли? А тут ещё немецкий самолёт. Контрразведка перетряхнёт всё и всех. И как мы потом объясним, откуда всё знали заранее? Нет уж. Наше знание будущего мы достаём из рукава только тогда, когда это работает на нас. Не раньше.

Тарарам в Москве вышел, конечно, знатный. Генералы посыпались с постов десятками, и рикошетом задело бы и полковника – но тот не стал горевать о партийных бонзах, давно перегорел. Хотя одно движение, я думаю, он всё же сделал: шепнул тихонько нужному человеку из армейских, и тот ровно за сутки до прилёта Руста слёг в госпиталь с чем-то подходящим. А больного, известное дело, с ходу не снимают и под трибунал не тащат. Пусть сперва выздоровеет.

– Вы, товарищи полковники, на что намекаете? – я перевёл взгляд с одного на другого. – Что я тут хлеб даром ем?

– Да нет, – усмехнулся Пётр Васильевич. – Мы просто предлагаем откусить ещё кусок. Раз уж всё равно за стол сели.

– Варианты есть, – я пожал плечами. – Только к крупному нужно готовиться загодя, а не хвататься сгоряча. Вот, к примеру, большой столичный молочный комбинат. Разворачивать схему надо уже сейчас, а выхлоп придёт позже. В восемьдесят девятом сажаем при нём свой кооператив. А к девяносто второму, когда всё пойдёт вразнос и у комбината встанут линии без оборотных средств, мы просто тихо входим внутрь. Арендуем пустую линию, гоним соки и молоко в новую упаковку, «тетрапак», забираем рынок – а потом выкупаем и сам завод. И ехать никуда не надо, всё под боком у Москвы.

– Ну, это когда ещё будет, твой девяносто второй, – отмахнулся Аркадий. – А сегодня-то что?

– А сегодня, пока время есть и двери открыты, – закупаем или сами клепаем компактные мини-линии. Розлив кетчупа, горчицы, майонеза, всякой мелкой соусной ерунды. Дёшево и сердито. И ставим эти цеха на том же пищевом комбинате.

Вот тут они и заржали.

За окном по-прежнему висел дождь. Сергей наконец махнул на «мерседес» рукой, накинул капюшон и пошёл в дом – сушиться. А там, за тысячи километров отсюда, в эти самые дни неторопливо, но необратимо разбирали по кирпичику старый мир: пустели прилавки, вводили талоны на сахар, гремел с экранов «Взгляд», а на октябрьском Пленуме какой-то ещё почти никому не известный Ельцин впервые в открытую сцепился с Горбачёвым. Всё шло точно по расписанию. По моему расписанию.

Оставалось только не опоздать к нужным поездам.

Я встал из-за стола и пошёл в свою комнату. Разговор был окончен, а мне нужно было побыть одному и как следует подготовиться к завтрашнему дню – к девятнадцатому октября тысяча девятьсот восемьдесят седьмого года.

Окно моей комнаты выходило на тот же мокрый сад. Я сел за стол, достал блокнот и замер, глядя на дату. «Чёрный понедельник».

Сколько часов я просидел над графиками этого дня в той, прошлой жизни, – не сосчитать. Разобрал его по минутам, по тикам, как сапёр разбирает бомбу: чтобы понять не «что рвануло», а почему и в какую именно секунду. Потому что этот день – редчайший в истории денег. Он с хирургической точностью показал главное правило, которое на словах знают все, а нутром – единицы.

На бирже всего два зверя. Бык, что вздёргивает рынок вверх, поддевая его снизу на рога. И медведь, что бьёт лапой сверху вниз, вминая всё в землю. Обычно они грызутся месяцами, на равных, и толпа успевает привыкнуть, обжиться, поверить, что так будет всегда. А девятнадцатого октября медведь просто встал во весь рост и одним ударом лапы, между делом, не заметив, вмял в землю столько состояний, сколько иная война не разоряет за год. Играючи. Походя.

А на костях этих состояний за те же несколько часов поднялись новые империи. Одни в этот день прыгали из окон. Другие – впервые в жизни закуривали хорошую сигару.

Я отдал бирже почти тридцать лет. Торговал зло, жадно, на разрыв – пока не выгорел дотла и не сказал себе: хватит. Денег хватит, нервов больше нет. И за эти тридцать лет я усвоил то, чего ни в одном учебнике не пишут прямым текстом.

На бирже никогда не выигрывает тот, кто умнее. Выигрывает тот, кто спокойнее. Рынок – это не цифры на табло. Рынок – это миллионы чужих желудков, которые одновременно свело от страха или от жадности. И всё. Больше там ничего нет. Тот, кто это понял, перестаёт смотреть на графики и начинает смотреть на людей. Он не спрашивает: «вырастет или упадёт?» Он спрашивает: «когда толпа начнет сбрасывать – и подберу ли я то, что она в этот момент выбросит?»

Каждый раз, когда за эти годы рынки заливало кроваво-красным, я возвращался к этой дате. Прикладывал её, как трафарет, к любой новой панике – и всегда из-под него выезжали всё те же четыре всадника Апокалипсиса. Страх, что гонит толпу к обрыву. Жадность, что подгоняет её в спину. Азарт, что заставляет уже падающего докупать «на дне», которого ещё нет. И следом, шагом, не торопясь, – тупое животное Отчаяние, когда человек продаёт последнее не ради денег, а просто чтобы прекратить боль. Люди меняют галстуки, машины и страны. Сами люди не меняются. В сорок первом, в восемьдесят седьмом, в две тысячи восьмом – под дорогим костюмом сидит всё та же голая, трясущаяся от ужаса обезьяна.

Вот у этих обезьян я и заберу мои деньги. И заработаю на них свой настоящий капитал.

Тусклый свет уличного фонаря пробивался сквозь плотные шторы и рисовал на потолке длинные бледные полосы. В блокноте лежала фотография Марины. Я утащил этот снимок ещё год назад, когда мы только начали встречаться, и с тех пор возил с собой везде. Марина на нём смеялась, придерживая рукой разлетающиеся на ветру волосы, а за спиной у неё широко, тускло блестел Амур.

Под рёбра привычно уперлась глухая боль. Как она там сейчас? Спит? Или тоже сидит у тёмного окна, смотрит на редкие фары внизу и думает – обо мне или уже нет?

Я лег на кровать,зажмурился, приказал себе спать. Завтра меня ждал самый тяжёлый день из всех, что я прожил в этом теле, – день, когда решится всё. А мысли, как заклинивший механизм, всё равно поворачивались назад. В тот день, когда мы прилетели в Хабаровск.

Туполевский борт гулко ударился колесами о бетон. Едва подкатили трап и в лицо шибануло сырым дальневосточным ветром —, прелая хвоя, что-то ещё, до боли своё, – меня повело. Наплевав на усталость после многочасового перелёта, я готов был прямо от трапа, не заезжая ни в какую гостиницу, ловить первого частника, лететь через весь город на её улицу, брать третий этаж через две ступени и жать на звонок, пока не откроют.

Пётр Васильевич перехватил меня за локоть. Спокойно, без усилия, как перехватывают ребёнка у проезжей части.

– Отставить, Игорь, – тихо сказал он, разглядывая моё лицо. – На себя посмотри. Стоишь, как контуженный. У тебя сейчас вместо головы адреналин и гормоны, они тебе весь глазомер сбили. Слушай старика. Сперва гостиница. Помылись, поели, стали похожи на людей. Потом звонишь ей домой и договариваешься о встрече. И сделай так, чтобы мать в этот момент была дома.

– При чём тут мать? – огрызнулся я, дёргая рукав. – Мы с Мариной сами разберёмся.

– Не разберётесь. – Он спокойно потянул меня к чёрной «Волге», ждавшей у здания аэровокзала. – Запоминай, парень, раз сам не дошёл. Ты девочку бросил? Бросил. Пропал на полгода – ни письма, ни звонка, одни тайны? Пропал. И теперь заявишься весь в белом. Так вот: девочку ты, может, и уговоришь. А за девочкой всегда стоит мать. И если ты сейчас перепрыгнешь через неё – она тебя потом со свету сживёт, тихо и уверено. Так что заходить надо не в обход матери, а через неё. Сразу.

Я скрипнул зубами, но спорить не стал. Он был прав, и это бесило больше всего.

Глава 2 Германия 19.10. 87 утро 6.00

…Я проснулся ровно в шесть утра и, к собственному удивлению, спал как убитый. Никакой вечерней нервотрёпки, никаких метаний по подушке – организм перед большим боем повёл себя умнее хозяина и выдал мне полноценный, глубокий сон.

Выйдя из спальни в столовую, я с порога уткнулся в картину маслом.

За столом уже вовсю заседали мои старшие партнёры. Перед ними дымились чашки с кофе, а по центру, стояла початая бутылка хорошего французского коньяка. Пепельница была переполнена: окурки сигар лежали горкой, Сизый тяжёлый дым висел под потолком коромыслом и лениво уходил в приоткрытую форточку. И как они ухитряются смолить эту сухую горлодёрную дрянь с утра, на голодный желудок?

– О, Игорёк! Привет! – бодро окликнул меня Аркадий, приподнимая чашку, будто чокался. – Давай, присоединяйся, просыпайся.

Я только вздохнул, разглядывая их утренний натюрморт.

И как им объяснить на пальцах, что перед самым важным биржевым днём в нашей жизни голова должна быть чистой, как стёклышко, а не залитой коньяком? Хотя удивляться было решительно нечему. В советской системе принять на грудь по месту службы считалось не грехом, а нормальным деловым обычаем – почти ритуалом. Работяги на стройках глушили дешёвый «Агдам» из гранёных стаканов, прорабы и цеховики уважали водочку, а номенклатура и красные директора неторопливо смаковали коньячок под лимон. Каждому слою – свой сорт.

Понимание бизнеса было при этом обезоруживающе простым: выпил ты с нужным человеком, выпил он с тобой – считай, вопрос решён. На конечном результате это всё равно никак не сказывалось. Всё текло по единому плановому руслу и тихо, без спешки, разваливалось само.

Ничего, подумал я, глядя на этих двух весельчаков. Скоро придут девяностые когда вместо партийных разнарядок появятся живые хозяева со своими живыми деньгами, правила поменяются. Загуляет начальник раз, загуляет второй, а на третий хозяин молча пропишет ему ускорение под зад – и пойдёт наш красный директор на улицу без выходного пособия, зато с полным пониманием рыночной экономики.

– Не, я бегать, – мотнул я головой, отказываясь от предложения сообразить на троих с утра пораньше.

– Смотри ноги до ушей не сотри, – усмехнулся Аркадий, косясь на бутылку.

– Ты, Аркадий, сам смотри не налегай, – отпарировал я, натягивая кроссовки. – Разница с Нью-Йорком пять часов. Тебе тут до девяти вечера куковать, а на торгах голова нужна свежая.

– Не сцы, студент! Нам ли бояться? Мы после войны сутками не спали, оперативные задачи на ногах решали!

Пётр Васильевич молча перевёл взгляд с меня на приятеля. Потом, так же молча, протянул руку, взял бутылку за горлышко и убрал её в кухонный шкаф – от греха подальше.

– Ты, Аркаша, когда сутками не спал, был моложе на сорок лет, – сухо заметил полковник. – Так что завязывай.

– Ну вот, на самом интересном месте, – наигранно всплеснул руками Аркадий, но спорить с шефом не стал.

Не , я понимал. Аркадий мандражировал.

Они зашли в эту авантюру по-крупному: каждый выложил по сто тысяч. И не деревянных рублей, а самых настоящих наличных «зелёных».

В двадцать первом веке такой суммой серьёзного дельца не удивишь. Но здесь, в восемьдесят седьмом, эти сто тысяч по покупательной способности тянули на добрые полмиллиона. А если ещё вспомнить, что реальный доллар шёл минимум один к трём, – смело умножай на три. Выходило, что по меркам моего времени каждый из них сейчас поставил на кон около двух миллионов. Зайти всей суммой в игру, правил которой ты не понимаешь, полагаясь на слово семнадцатилетнего пацана... Тут у кого угодно нервы поедут, даже у старого чекиста с бетонной выдержкой.

Я выскочил за ворота и на бегу махнул рукой Серёге. Тот, как обычно, был на посту – этот человек, похоже, вообще не спал никогда, а просто время от времени менял точку наблюдения.

Асфальтированная дорожка уходила вглубь аккуратного, причёсанного немецкого поселка. Кроссовки мягко шуршали по мокрой асфальтовой дорожке. Я бежал ровным темпом, глотал сырой осенний воздух и думал о капризах географии. Ведь Хабаровск и Франкфурт-на-Майне сидят почти на одной широте, Франкфурт даже чуть севернее. А климат – как с разных планет. Дома сейчас уже вовсю трещат первые заморозки, Амур несёт шугу, а тут плюс пятнадцать, золото на ветках и влажный, почти ласковый ветер.

Мысли о Хабаровске снова утянули меня в тот день, когда мы прилетели на Дальний Восток.

Поселили нас тогда в «Интуристе», на верхнем этаже. Ключи, что характерно, принесли прямо в ресторан, где мы обедали, – уровень обслуживания давал понять, кто именно приехал. Выходя из зала и направляясь к лифтам, я нос к носу столкнулся с прошлой жизнью.

Мимо, покачивая бёдрами с деловитостью буксира, тащила к себе в номер пьяного в дым японца одна моя старая знакомая. Из тех, что в мою прошлую молодость строила из себя мадонну и неприступную скалу перед моим лучшим другом. Мазнула по мне равнодушным взглядом, мгновенно оценила, что с моей русской физиономии ей ничего не обломится, и повлекла свою добычу дальше по коридору. Я даже усмехнулся. Мадонна, значит. Ну-ну.

Поднявшись в номер, я сразу двинулся к телефону.

И не смог. Просто не смог заставить себя снять трубку. Меня накрыло так, что пальцы не попадали в отверстия дискового набора – соскакивали, промахивались, крутили не те цифры. Я стоял над аппаратом, как сапёр над миной, и чувствовал себя полным идиотом.

Пётр Васильевич посмотрел на мои трясущиеся руки, на бледную физиономию, тяжело вздохнул, отодвинул меня от аппарата плечом, снял трубку и набрал номер сам.

Я вышел в коридор, прислонился лбом к холодному стеклу окна и стал смотреть, как внизу, за крышами, тяжело и медленно двигаются по Амуру серые льдины. И слушал.

Ответы на том конце угадывались без труда – по длине пауз, во время которых полковник терпеливо, не перебивая, слушал летящие ему в ухо очереди.

– Здравствуйте, – начал он мягким, глубоким, до неприличия спокойным голосом, в котором не было ни грамма нажима. – Это сослуживец Игоря, Пётр Васильевич. Нет-нет, очень прошу, не бросайте трубку. Выслушайте меня ровно одну минуту.

Пауза. Из трубки понеслось сухое, злое, короткими очередями – мать Марины выкладывала всё, что накопилось за полгода. Полковник слушал молча, только качал головой, будто она могла это видеть.

– Вы абсолютно правы, – сказал он, когда поток слегка иссяк. – Вы мать, и вы имеете полное право гнать нас в шею и на порог не пускать. Я знаю про её слёзы. Знаю про ночи у телефона и про почтамт. Всё понимаю. Но вы женщина взрослая и мудрая, поэтому скажу прямо. Игорь вернулся. Он в городе всего на один день. Вы можете не подпустить его к дочери. Можете выставить нас прямо на пороге. Но выслушать парня, который полгода мотался по закрытым командировкам и всё это время жил одной мыслью о вашей дочери, – неужели вы откажете ему даже в этом?

Я потёр лицо ладонью. Ого. Такими темпами я скоро стану орденоносцем. Ну да ладно – хоть героем Гондураса, лишь бы не посмертно.

Снова повисла пауза. На этот раз длинная. На том конце провода молчали, переваривая.

– Нет, прощения он просить не будет, – веско продолжил полковник. – Ни у вас, ни у Марины. Я прошу об одном: дайте нам двадцать минут. Мы будем к пяти. Вы его выслушаете, и если после этого скажете уходить – я уведу его лично и гарантирую, что мы вас больше никогда не потревожим... Спасибо. До встречи.

Он аккуратно опустил трубку на рычаг и обернулся ко мне:

– Собирайся. Крепость дала слабину. Едем к пяти…..

…..Резкий гудок клаксона выдернул меня из воспоминаний. Прямо на меня из-за поворота вылетел «Фольксваген».

– Твою мать! – я едва успел отпрыгнуть на обочину, в мокрую траву. – Только под колёса мне сегодня не хватало попасть для полного счастья.

За рулём сидела наша соседка – пышногрудая белокурая Гретта, которая вот уже недели две с немецкой основательностью и упорством осаждала нашего Серёгу. Я по возрасту до её стандартов явно не дотягивал, а оба полковника, судя по всему, давно вышли из круга её интересов. А вот Серёга с его гренадерским ростом и выправкой был для неё целью законной и желанной.

Гретта задорно махнула мне рукой из окна, поддала газу и с рёвом скрылась за поворотом, обдав меня водяной пылью из-под колёс.

Я отряхнулся, посмеялся, помотав головой и, помянув про себя знаменитые немецкие фразы категории «дас ист фантастиш», побежал по дорожке дальше.

Вернувшись с пробежки, я вытер полотенцем шею и заглянул в столовую.

Аркадий сидел за столом один. В руках он держал длинную, свернувшуюся кольцами ленту телефакса и смотрел в неё так, будто она была написана клинописью.

– Слышь, Игорёк... – не поднимая головы, забормотал он. – Тут какая-то ерунда пришла. Наш брокер из Нью-Йорка прислала отчёт за пятницу. Пишет, что у нас на счету триста пятьдесят тысяч. Это как вообще? Откуда?

– Аркаша, ты же у нас умный человек, – я налил себе минералки. – Это путы. Ставка на падение. За последние три дня рынок просел почти на семь процентов. На Уолл-стрит такого не ждал никто, а наши опционы от этого сразу подорожали.

Он наконец оторвался от ленты и медленно поднял на меня глаза.

– То есть мы прямо сейчас заходим в бой уже с этой суммой?

– Именно.

– Ну тогда, – Аркадий помолчал, потом хмыкнул, – считай, что ты заходишь со своей сотней наравне с нами. На троих и поделим. По-честному.

– Я не комсомолец, ножкой шаркать не буду, – я пожал плечами. – Пётр Васильевич, надо полагать, не против?

– Я поговорю, – Аркадий откинулся на спинку стула. – Хорошее начало, студент.

Хорошее. Только начало это было даже не разминкой. Настоящее начиналось сегодня.

Я ушёл к себе, стянул мокрую от пота футболку и олимпийку. Дверь за спиной открылась без стука – Пётр Васильевич вошёл с той же лентой в руке.

– Так, мыслитель. – Он положил бумагу на стол и разгладил её ладонью. – Я только что говорил с нашим человеком. Объясни мне, откуда взялись триста пятьдесят. Мы вложили двести. Рынок у них там падает, судя по новостям, но не сильно. А баланс почти удвоился. И давай без своих терминов. Объясни старому оперативнику на пальцах. Совсем просто.

Я вытер лицо полотенцем и сел на край стола.

– Проще некуда, Пётр Васильевич. Представьте, что вы приехали на авторынок за «Волгой». Стоит она десять тысяч. Но вы точно знаете: завтра заводу сорвут поставки, и машина обесценится. Вы подходите к продавцу и говорите: дядя, дай мне расписку, что через неделю я имею право продать тебе такую же «Волгу» за те же десять тысяч. За расписку платите ему сотню. Продавец считает вас блаженным и сотню берёт с радостью.

– Допустим. – Полковник прищурился. – Дальше.

– А дальше наступает завтра. Выходит указ, рушится рынок, и «Волга» на улице стоит уже три тысячи. Вы покупаете её за три, идёте к продавцу и по расписке заставляете выкупить её у вас за десять. Семь тысяч чистыми. Минус та сотня.

Пётр Васильевич несколько секунд молчал, прокручивая схему в голове. Потом брови у него поползли вверх.

– То есть сама бумажка и становится товаром?

– Она и есть товар. На бирже это называется пут-опцион. Акциями мы не торгуем вовсе. Мы скупили тысячи таких расписок на право продать американский рынок по вчерашней цене. И пока он катится вниз, наши бумажки дорожают каждую минуту. Чем хуже Америке – тем лучше нам.

Полковник ещё раз посмотрел на распечатку. Долго, внимательно, будто хотел разглядеть за цифрами что-то ещё.

– М-да, – сказал он наконец. – Капитализм, конечно, дрянь и чистая спекуляция. Но логика в нём красивая. Век живи – век учись.

Он свернул ленту и убрал в карман.

– Аркаша сказал тебе про треть?

– Сказал.

– Считаю, правильно. – Он посмотрел на меня в упор. – И тебе стимул.

Я молча кивнул. Краснеть, отнекиваться и говорить, что мне неловко, я не собирался. Треть так треть. Заработаю.

– Разрешите, я в душ. – Я всё ещё стоял перед ним в трико и кроссовках.

– Иди. И спускайся завтракать, скоро выезжать. – Полковник уже повернулся к двери, но остановился. – Дублирующую линию провели?

– Провели. И телефакс поставили, в кабинете у директора.

– Хорошо.

Машина ждала нас у входа сразу после завтрака. За рулём сидел тот же Сергей. Я устроился сзади между полковниками. Один держал на коленях кожаную папку с документами.

Мы ехали в центр Франкфурта.

Там, в неприметной конторе у вокзала, для нас держали пару телефонных линий, телефакс и комнату с плотной дверью. Официально – офис торговой фирмы. Чем она занималась на самом деле, я не спрашивал. Полковники тоже. У всех троих хватало такта.

За стеклом тянулись серые, ещё мокрые после ночного дождя улицы. Трамвай выплюнул на остановке горстку людей с портфелями. Город спокойно ехал на работу и понятия не имел, что у него уже начали вынимать пол из-под ног.

– Серёга, прибавь радио.

Сергей крутанул ручку. Салон заполнил гоос на английском– быстрый, захлебывающийся, сыпавший цифрами так, будто боялся не успеть.

Пётр Васильевич, знавший из иностранных только немецкий, повернул ко мне голову:

– Что он частит?

– Лондон открылся падением. Семь процентов за первые минуты.

В машине стало тихо..

– Семь, – повторил полковник, пробуя цифру на зуб. – За минуты.

Диктор тем временем ушёл в сторону – заговорил о пятничном шторме. Ураган прошёл по югу Англии, оборвал провода, перекрыл дороги. Половина брокеров в пятницу не сумела доехать до Сити.

– При чём тут ветер? – развернулся Аркадий.

– При том, что в пятницу Америка падала, а Лондон сидел без света и телефонов. Он не успел испугаться вовремя. Все пятничные продажи накопились за выходные и вылились сегодня. Разом.

– Значит, падение старое, – сказал Аркадий. – Не новое.

– Рынку всё равно, старое оно или новое. Он видит минус семь и делает выводы. Европа продаёт, Америка ещё спит, а паника уже пошла по кругу.

Голос перечислял: Франкфурт, Париж, Цюрих. Везде одно – продавцы, продавцы, продавцы. Деньги уходили в наличные и в государственные бумаги, забиваясь туда, как мыши в нору.

Аркадий вытянул из пачки сигарету, покрутил и убрал обратно, так и не закурив. Пётр Васильевич сидел прямо, положив руки на колени. Ни один из них не спросил у меня главного – того, что висело в машине всю дорогу.

Я посмотрел на часы. В Нью-Йорке была глубокая ночь. Тамошние брокеры спали, и снилось им, надо думать, что в понедельник рынок отыграет назад.

Семь процентов на открытии – это уже не коррекция. Это когда покупатели есть, но боятся показаться. Стоят в стороне и ждут, кто первым решится ловить нож.

Из фундамента вынули ещё один кирпич. Дом пока стоял

Дом

….Хабаровск март 1987

Мы приехали к ним в пятом часу вечера.

Знакомый подъезд номенклатурного дома на улице Ленина. Несколько месяцев назад я взлетал по этой лестнице через две ступени и никогда не думал, что когда-нибудь буду подниматься по ней вот так – медленно, считая пролёты.

На третий этаж шли молча. Пётр Васильевич впереди: подтянутый, в безукоризненно отглаженном сером костюме-тройке. Я плёлся следом и чувствовал, как от нервов холодеют кончики пальцев.

Полковник нажал кнопку звонка. За дверью затрещало, потом послышались шаркающие шаги.

– Кто там?

– Добрый день, – мягким, почти бархатным баритоном отозвался Пётр Васильевич. – Это Пётр Васильевич. Я вам звонил.

Пауза. Долгая, тяжёлая – такая, что стало слышно, как в глубине квартиры тикают ходики. Потом звякнула цепочка, тяжело провернулся ригель, и дверь отворилась.

На пороге стояла её мать. За эти месяцы Елена Сергеевна заметно постарела. В углах глаз залегли тени, в волосах прибавилось седины, а домашний халат висел на похудевших плечах. Она смерила нас быстрым взглядом. На мне он задержался ровно на секунду – и в этой секунде было столько горечи и глухой материнской злобы, что мне захотелось провалиться сквозь пол подъезда.

– Явился, – сказала она почти без выражения. – Здравствуй, Игорь.

– Здравствуйте, – выдавил я сухим горлом.

– А вы?

– Пётр Васильевич. – Полковник слегка наклонил голову. – Сослуживец Игоря. Мы в городе на несколько часов, по работе. Елена Сергеевна, я понимаю всю неловкость. Но выслушайте нас. Игорь не появлялся не по своей воле. Были обстоятельства государственного характера. Разрешите войти?

Слово «государственного» он произнёс с той особой, едва уловимой интонацией, от которой у людей её поколения сама собой выпрямляется спина. Елена Сергеевна поджала губы, стиснула пальцами подол халата – и отступила в глубину прихожей.

– Проходите. Разувайтесь только. Марины нет, она на практике. Скоро будет.

Мы прошли на кухню. Я мельком взглянул на стену у окна – и споткнулся на ровном месте.

Робота больше не было.

Она нарисовала его тогда, после того как её изнасиловали. Эта кропотливая работа по клеточкам держала её на плаву в её чёрной тоске.

Мне он тоже нравился.

Теперь на этом месте лежал ровный аккуратный прямоугольник белой краски. Свежей. Чуть светлее остальной стены.