Текст книги "Вернуться в 80. Часть 5 (СИ)"

Автор книги: Игорь Перах

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 32 страниц)

Меня будто тихо ударили под дых. Я сел на краешек табурета и уставился в клеёнку.

– Чай будете? – сухо спросила хозяйка, чиркая спичкой.

– С удовольствием, Елена Сергеевна.

Полковник аккуратно отодвинул табурет и сел напротив. Я примостился рядом, чувствуя себя как на скамье подсудимых.

Чайник зашумел. Она стояла к нам спиной, и по тому, как она держала плечи, я понял: сейчас начнётся.

– Государственные дела, – не оборачиваясь, произнесла Елена Сергеевна. – А вы знаете, что тут было? Вы представляете, сколько эта девочка слёз пролила? Она каждые выходные на почтамт бегала! Она возле телефона ночевала! Сначала думала – случилось что-то. По больницам звонила. По моргам. – Она наконец обернулась, и я увидел, что глаза у неё сухие и злые. – А потом поняла, что её просто бросили. Вычеркнули. Как ненужную вещь.

– Я...

– Молчи, Игорь. Просто молчи. – Она махнула рукой, и в этом жесте было столько презрения, что я осёкся. – Приехал красивый, важный. А она сессию едва не завалила. С лица спала, есть перестала. Я её оттуда за волосы вытаскивала. Условие поставила: забудь его, как страшный сон, и учись. И она согласилась. Она только-только жить начала, улыбаться стала. Зачем ты приехал? Зачем душу снова травить?

Пётр Васильевич положил на клеёнку большие спокойные ладони.

– Я вас понимаю как отец, – сказал он негромко. – И гнев ваш справедлив. Если бы с моей дочерью так поступили, я бы этого парня на порог не пустил. Но поверьте мне не как официальному лицу, а как старику. Игорь перед вашей дочерью не виноват. Он выполнял задачу, от которой зависели жизни. Настоящие. И о ней он думал каждый день, я это видел своими глазами. Он сюда не развлекаться прилетел. Дайте им десять минут. Пусть скажут друг другу всё, что накопилось. Если Марина после этого велит ему уйти – он уйдёт и больше в вашей жизни не появится. Я лично гарантирую.

Она долго смотрела на полковника. Потом вздохнула, сняла закипевший чайник с конфорки и опустилась на третий табурет.

– Да что я... Разве я ей могу приказать? Взрослая уже. Сам с ней говори. Только если ты ей снова...

В прихожей звякнул замок.

Дверь стукнула, зашуршал болоньевый плащ, на пол упали ключи.

– Мам, я пришла! – раздался тот самый голос, от которого у меня перехватило дыхание. – Там снег пошёл, холодина такая...

Голос оборвался.

Она вошла в коридор, на ходу стягивая мокрый берет, – и замерла. Потом медленно подступила к дверному проёму кухни.

Тёмно-синий плащ, застёгнутый на все пуговицы. Светлый вязаный шарф – новый, я его не знал. Строгая юбка: она возвращалась с практики из больницы. В руках – пухлая кожаная папка с конспектами.

И худая. Господи, какая же она стала худая.

И это всё сделал я.

Наши взгляды встретились. Я успел увидеть, как расширились её зрачки, как в глазах вспыхнуло – на долю секунды, на один удар сердца – что-то живое, отчаянное, почти счастливое. И как оно тут же погасло, задёрнувшись изнутри ледяной шторой.

Она бледнела на глазах. Щёки, розовые с мороза, стали белыми.

– Здравствуйте, – сказала она. Голос был ровный, плоский, чужой. Так говорит администратор в гостинице, где нет свободных мест. – Не ожидала гостей.

– Марина. – Я поднялся, едва не опрокинув табурет. – Привет.

– Здравствуй, Игорь.

Она не улыбнулась. Прошла к вешалке, аккуратно повесила плащ, расправила шарф – каждое движение подчёркнуто медленное, выверенное. Я смотрел на её руки и не понимал, что вижу.

– А вы какими судьбами в Хабаровске? – спросила она, не оборачиваясь. – Опять важные государственные дела?

Пётр Васильевич поднялся.

– Здравствуйте, Марина. Мы, пожалуй, с вашей мамой пройдём в комнату.

Мы остались одни.

В тесной кухне повисла душная тишина. Слышно было только, как по жестяному козырьку стучит мокрый снег да тикает будильник на холодильнике.

– Как ты? – спросил я. Глупее вопроса придумать было нельзя.

Марина подошла к раковине, открыла кран и стала мыть руки. Долго, тщательно, до красноты – так моют руки медики. И не поворачиваясь.

– У меня всё отлично, Игорь. Учёба идёт. На практике хвалят, зовут после института в краевую. Жизнь идёт своим чередом. – Пауза. – А ты как? Всё мир спасаешь?

Меня будто стегнули. И вот тут внутри что-то начало закипать – мутное, дурное.

– Марина, перестань. Я приехал объясниться. Я не мог раньше.

Она закрыла воду. Медленно вытерла руки вафельным полотенцем. И наконец повернулась.

Глаза у неё были тёмные и злые.

– Не мог. – Она произнесла это тихо, почти без выражения. – За всё время – ни одной телеграммы. Один звонок: «нам не надо быть вместе». И всё. Тишина. Ни строчки, ни слова, ни двух минут, чтобы сказать: «Марина, я жив, не теряй». – Она поправила на шее шарф. – Ты за кого меня держишь, Игорь? За провинциальную дурочку, которая будет сидеть у окошка и ждать, пока барин из Москвы вспомнит, что она существует?

– Ты не понимаешь!

– Понимаю. – Она вдруг усмехнулась, и от этой усмешки мне стало холодно. – Я за это время много чего передумала. И поняла простую вещь. Когда человек любит – он находит способ быть рядом. Любой. А когда человеку просто удобно, чтобы в Хабаровске его ждала девочка, – он сочиняет сказки про секретные службы. – Она перевела дыхание. – Я бы за тобой хоть в Якутию поехала. Хоть в пустыню. Мне бы хватило. Мне ничего больше не надо было.

Она прошла к столу, взяла свою чашку и понесла в раковину.

И вот тут я увидел.

Её пальцы, сжимавшие фарфоровую ручку, дрожали. Мелко-мелко, неудержимо. И грудь под блузкой поднималась тяжело, рывками, будто ей не хватало воздуха в собственной кухне.

Она не остыла. Она не забыла. Она умирала все эти месяцы и умирала сейчас, стоя в двух шагах от меня. Просто закрылась этим ледяным панцирем, потому что до смерти боялась поверить ещё раз – и ещё раз получить под дых.

Я всё это видел. Своими глазами. Я знал, как через полгода рухнет Нью-Йоркская биржа, как в первые же минуты испарятся миллиарды, как побегут по проводам приказы, которые никто не успеет исполнить. Я знал будущее целого мира на десятилетия вперёд.

А прочитать дрожащие пальцы одной девочки не смог.

Потому что был глуп, горд и вымотан до костей. И потому что взгляд мой в эту секунду прилип к шарфу. К новому светлому шарфу, которого я на ней раньше не видел.

Мысль вошла в голову тихо, как игла: «А точно ли с практики? Почему шарф новый? Почему такая отстранённая? Может, у неё уже кто-то есть? Может, пока я там сидел над графиками и цифрами, её каждый вечер провожает домой какой-нибудь местный, который рядом?»

Ревность – слепая, тупая, ни на чём не основанная – залила мне мозг за одну секунду.

– Значит, ты меня уже... – Я споткнулся на полуслове и всё-таки договорил: – У тебя кто-то есть?

В её глазах мелькнуло такое, от чего мне следовало бы упасть на колени прямо там, на этом линолеуме, и держать её руки в своих, пока не отпустит.

Мелькнуло – и закрылось.

– Это не твоё дело, Игорь, – сказала она тихо и очень ясно. – Моя личная жизнь тебя больше не касается. Ты сам всё решил, когда уехал и бросил меня. А теперь уходи. Пожалуйста.

– Извини, что помешал вашей идиллии.

Я вылетел в коридор и сорвал с вешалки куртку.

Из комнаты сразу вышли Пётр Васильевич и Елена Сергеевна. Полковник посмотрел на моё лицо, потом на Марину – она стояла в дверях кухни белая, как извёстка на том прямоугольнике стены, – и всё понял без слов.

– Эх, дурачьё, – тихо сказал он. – Какое же вы ещё неразумное дурачьё.

– Поехали, Пётр Васильевич. – Голос у меня был чужой и потухший. – Нас тут не ждали. У людей всё отлично и без нас.

Мама Марины стояла у стены, сложив руки на груди, и смотрела на меня с тихой, печальной укоризной. Она понимала происходящее куда лучше нас обоих.

Я застегнул молнию задеревеневшими пальцами, дёрнул ручку двери и выскочил на площадку, не попрощавшись. Полковник вышел следом и аккуратно притворил за собой дверь.

Вниз я шёл через две ступени, стиснув кулаки так, что ногти врезались в ладони. В голове колотилась одна-единственная мысль, злая и короткая: всё. Конец. Забуду. Вычеркну. Сожгу.

Но когда мы вышли из подъезда и сырой хабаровский ветер швырнул в лицо мокрым снегом, я поднял голову.

В светящемся окне третьего этажа стоял знакомый силуэт. Она прижалась лбом к стеклу и смотрела нам вслед.

Стояла долго. Пока «Волга» не завернула за угол.

А я так и не остановился.

Я открыл глаза. Оказывается, мы уже приехали. Полковники успели выйти из машины. Я раскрыл свой блокнот, и из него снова выпала фотография Марины.

– Какой же я был идиотом... – тихо шепнул я, глядя на фото.

Каким же спесивым, слепым и самовлюблённым идиотом я был в тот вечер! Накрутил себя, испугался ревности, сбежал, громко хлопнув дверью. И только потом, спустя недели, до меня дошло: она ведь ждала, что я не уйду. Она ждала, что я сгребу её в охапку, плевать на все её холодные речи, прижму к себе и не выпущу, пока она не заплачет у меня на груди и не простит эту проклятую разлуку.

Но я сбежал. Сбежал делать деньги, строить бизнес, играть на бирже.

Глава 3 19 октября 1987 года. 12:00 по европейскому времени (в Нью-Йорке – 7:00 утра,).

Когда мы приехали в нашу контору, выяснилось, что к началу не готово ровным счётом ничего.

Помещение сняли у местного турка с немецким паспортом. Парень явно работал на Москву и числился где-то в чьих-то списках агентом, но восточная безалаберность, судя по всему, оказалась сильнее любой присяги. Второй телефонный аппарат так и не соизволили подключить к линии. В телефаксе и принтере не было бумаги. Ни листа. Наш немецкий «коллега» просто забил.

Делать нечего. Засучив рукава, мы принялись наводить порядок сами. Серёгу я отправил на поиски бумаги для факса, а сам полез под стол разбираться с проводами. Пыль, паутина, чей-то окаменевший огрызок бутерброда в дальнем углу. Минут через десять линия ожила и загудела мне в ухо ровным звуком.

Я передал трубку Аркадию, сунул ему листок со списком контактов – банк, посредники, наш брокер в Нью-Йорке – и отдельно велел ещё раз проверить параллельный аппарат. Связь в такой день – это важно

К двенадцати наш командный пункт был готов.

– Ну что там Нью-Йорк? – спросил я, вытирая руки о тряпку.

– Да вроде нормально, – пожал плечами Аркадий. – Переговорил. Брокер спокойный как танк. К твоим вчерашним предупреждениям отнесся со снисходительной улыбочкой. Смеётся в трубку, говорит – рынок под контролем.

Я усмехнулся и качнул головой. Ну-ну.

Тут нация тоже обязывает. Американцы свято верили в непогрешимость своих передовых технологий: в компьютеры, в алгоритмы, в умные машины, которые считают быстрее человека и не поддаются панике. Верили, что железо их спасёт. И ещё не знали, что именно сегодня, именно из-за этих хвалёных автоматических систем торговли они получат такой поджопник, от которого Уолл-стрит будет отходить годами. Машины ведь не паникуют, да. Они просто исполняют. Все и сразу, в одну сторону, не задавая вопросов.

Вернулся Серёга – с бумагой для факса, пакетом ещё тёплых булочек с сосисками и двумя стаканчиками паршивого жжёного кофе.

– Серёга, разведай, где тут туалет, – сказал я, забирая свой стакан.

Он не понял. Хлопнул глазами, перевёл недоуменный взгляд на Петра Васильевича, потом снова на меня.

Я развёл руками:

– Что? Простите за подробности, но отсюда на улицу не сбегаешь. А в разгар торгов метаться по этажам – не вариант. На поле боя надо знать всё. Включая расположение удобств.

Пётр Васильевич сочувственно хмыкнул и кивнул Серёге. Тот молча вышел в коридор.

Я, конечно, понимал, что перегибаю и накручиваю себя перед стартом. Но представлять, как в решающие минуты я, наглотавшись этого пойла, бегаю по коридорам этого многоэтажного офиса в поисках нужной двери и пропускаю обвал, – не хотелось совсем. В нашей игре секунды стоили денег. Больших.

Аркадий включил стоящий в углу телевизор и нашёл английский канал. Там уже было горячо: по экрану ползла бегущая строка, красная линия графика уходила вниз, срываясь, как нога с обледенелой ступеньки. Диктор тарахтел со скоростью пулемёта, и я с трудом разбирал его частую живую речь. Права была Катя, моля учительница английского: книжный британский и настоящий американский – два разных языка, и второму в школе не учат.

Я взял кофе и отсел подальше от Аркадия – тот уже раскурил толстую сигару. Что за понты, курить сигары с утра.

Откинул голову на спинку кресла, прикрыл глаза и приготовился ждать.

До открытия оставалось три с половиной часа. Ждать я умел. За последние полгода я в этом основательно натренировался.

Февраль 1987 года. Хабаровск.

Вернувшись в гостиницу после разговора с Мариной, я рухнул на кровать прямо в верхней одежде, как есть, в ботинках, и уставился в потолок. По потолку шла трещина – от люстры к углу, длинная, кривая. Я смотрел на неё, наверное, полчаса. Ни одной мысли в голове. Просто вакуум.

Потом дверь без стука открылась, и вошёл Пётр Васильевич.

– Так, герой. Хватит страдать. – Голос был строгий, но не злой. – Тебе не семнадцать лет, чтобы сопли на кулак наматывать. Сам всё испортил – сам и выгребай. Вылет послезавтра. Съезди к родителям, навести. А не хочешь – вон коньяк на столе, расслабляйся. Только ей больше не звони. Понял?

– Понял, – сказал я спокойно.

Коньяк я не тронул. Через час оделся и вышел на улицу.

Хабаровск ударил в лицо тем самым дальневосточным морозом, от которого сразу перехватывает дыхание и слипаются ресницы. С Амура тянул ветер – прямой, ровный, без порывов, будто кто-то давно и надолго включил его и забыл выключить. Город стоял выцветший и словно вымерший: снег, свёрнутый вдоль дорог грязными брустверами, тротуары, промёрзшие до звона, белёсая дымка над улицами. Прохожие шли быстро, уткнув лица в воротники, не глядя ни на кого. Правильно шли. Смотреть тут было не на что.

Я поймал старенькую «Волгу» с прокуренным салоном и заиндевевшими изнутри стёклами и поехал к родителям.

Дома меня, конечно, тут же облепили. Мать ахнула и всплеснула руками. Отец крепко, до хруста, стиснул руку и долго не отпускал. Бабушка мгновенно бросилась к чайнику и полезла в закрома за лучшим вареньем – тем самым, которое обычно берегут для гостей и не открывают месяцами. Младший осторожно, издалека, начал выяснять, надолго ли я.

Я его понимал. Мою кровать из его комнаты убрали ещё осенью. Теперь там стоял письменный стол и висела вырезанная из журнала карта звёздного неба. Комната была его. Целиком, законно, без всяких «а вот тут раньше брат спал».

Я потрепал его по волосам и сказал: не бойся, ненадолго. Завтра улетаю.

Он выдохнул с таким явным облегчением, что я чуть не рассмеялся.

Дом пах пирогами, натопленной печкой и чистым бельём. Поначалу даже отпустило. Я сидел, пил чай из своей старой чашки со сколом на ручке, слушал бытовые новости: у кого что с работой, кто женился. Оттаял. Руки перестали быть чужими.

Хватило меня ровно на два часа.

Потом внутри опять поднялся тот же ком. Потому что говорить-то было не о чем. Про Москву нельзя. Про то, чем я на самом деле занимаюсь, – тем более. Про Марину – можно, но тогда придётся расказать всё, И получилось, что за столом сидит вроде их сын, а рассказать им о себе он не может ни слова. Ни одного.

Я отвечал невпопад, кивал, глядел в чашку. Мать это, конечно, увидела сразу – матери такое видят раньше, чем ты сам. Но спрашивать не стала, только пододвинула ко мне блюдце с пирогом.

Чтобы не сорваться при них, я поднялся и сказал, что пройдусь перед сном.

Ноги сами повели меня знакомым маршрутом. И привели к ресторану «Южный».

Заведение было злачное и с репутацией: еда дрянная, музыка мутная и оглушительная, драки по расписанию. За стойкой сидела администраторша – хмурая женщина с усталым лицом человека, который видел здесь всё и уже ничему не удивится.

Я подошёл, вынул из кармана мятую трёшку и получил себе столик в самом углу. Паспорт у меня даже не потребовали – с моей злой рожей и взглядом исподлобья, и это при том, что горбачёвская кампания стояла на самом пике и водку в общепите отпускали, как патроны в военное время. Женщина молча приняла заказ: салат «Мимоза», эскалоп, водка.

На сцене трое хорошо поддатых лабухов затянули «Lady in Red». Затянули так фальшиво, так безнадёжно мимо всех нот, что я скривился. Хотя, по правде, песня к моему вечеру подходила идеально.

Водка провалилась внутрь и не сделала ничего. Совсем. Ни тепла, ни тумана в голове, ни того милосердного отупения, за которым обычно и приходят в такие места. Семнадцатилетнее тело, семидесятилетняя голова – и полное отсутствие эффекта. Я заказал еще.

Эскалоп всё не несли.

Я сидел, смотрел на танцующих людей и завидовал им – тупо, спокойно, без злобы. Вот они, живые,счастливые от одного факта пятничного вечера. Кто-то через полчаса поедет домой, кто-то подерётся, кого-то будут ждать. Их всех кто-то где-то ждал. Простая штука, а стоит дорого.

– Скучаешь?

Я поднял голову. У столика стояла девица.

Сперва я грешным делом подумал, что это местная путана. Но тут же сам себя осадил: да брось, какие путаны, восемьдесят седьмой год, ресторан «Южный». Откуда.

Присмотрелся – и обомлел. Лера. Ослепительная блондинка, которая перевелась к нам в класс в десятом. Судя по всему, девчонка сильно торопилась жить: макияж не убийственный, но для её возраста откровенно лишний.

– Привет, – я кивнул на стул. – Садись.

– Ой, а я в туалет иду... Ты – ты? – Она всплеснула руками совершенно по-детски, и на секунду сквозь всю эту косметику проглянула та самая десятиклассница. – А Ленка, между прочим, тоже здесь!

– Что празднуете?

– Ну ты даёшь! У Ленки же день рождения! – Она хитро сощурилась. – Она, кстати, со своим разошлась. Хочешь, позову?

Я покрутил головой.

– Не.

Меньше всего мне сейчас хотелось лезть в собственное прошлое. Хотя, если совсем честно, поговорить с Ленкой поговорить тянуло – всё-таки первая любовь. Впрочем, какая там любовь. Детская привязанность, десятый класс, портфель до дома. Смешно.

Смешно, а всё равно тянуло. Потому что человеку в такой вечер тянет к любому, кто помнит его хорошим.

Лера ещё что-то щебетала про Ленку, про какого-то Вадика, про то, что все разъехались. Я кивал и смотрел мимо неё – на замёрзшее окно, за которым лежал белый, звонкий от мороза город. Где-то там, недалеко отсюда, в квартире на улице Ленина, стояла у стекла девушка, которую я только что потерял по собственной дурости.

А передо мной остывал эскалоп, который наконец принесли.

Глава 4 19.10.87 Германия 14.30 начало торгов. В Америке 9.30

Всё-таки американцам присущи две странные, абсолютно взаимоисключающие черты. С одной стороны, они способны паниковать до жидкого стула от малейшего чиха. Если уж они пугаются, то с размахом, доводя страх до абсурда. В пятидесятые они рыли бомбоубежища на задних дворах и на светских вечеринках всерьёз обсуждали, чем консервы лучше крупы, когда прилетит советская бомба. Позже, насмотревшись собственных фильмов про «русскую мафию», они будут вздрагивать в ресторане от английской речи с восточноевропейским акцентом.

Но с другой стороны – если американец решил, что волноваться не о чем, лоб его превращается в бетонную плиту. Чтобы до него дошло, что дом горит, по этой плите нужно несколько раз ударить со всего размаха. И вот тогда он одним прыжком, без всяких промежуточных стадий, перескочит из полного благодушия в животную панику. Среднего состояния у них не бывает. Либо «всё прекрасно, Джон», либо «мы все умрём».

Я это знал не из книжек. Я среди них прожил не один год.

Прямо сейчас с экрана телевизора на нас выливалась именно эта беспечность .

Европа уже захлёбывалась и тонула в красном. Дикторы тараторили наперебой: заявок на продажу вал, биржи не успевают их обрабатывать, открытие минус три, и это только начало, господа, это только начало. А в кадре из Нью-Йорка, на фоне ещё не открывшегося торгового зала, брокеры Уолл-стрит хлопали друг друга по плечам, потягивали кофе из бумажных стаканчиков и обсуждали уик-энд. Один – молодой, с идеальным пробором и подтяжками поверх сорочки – заметил камеру, повернулся к ней и весело показал большой палец.

Я запомнил его лицо. Мне почему-то захотелось посмотреть на это же лицо часов через шесть.

Дело было даже не в глупости. Эти ребята считали быстрее меня и знали свой рынок до последнего тика. Дело было в вере. Они искренне полагали, что с ними ничего плохого случиться не может – потому что у них лучшая экономика, лучшие компьютеры и, надо полагать, персональная договорённость с провидением. У них были страховочные программы, которые сами продадут всё, что нужно, ровно тогда, когда нужно. Машина не запаникует, машина посчитает.

Вот только никто из них ни разу не задал себе один простой вопрос: а что будет, если все эти умные машины в одну и ту же секунду посчитают одинаково?

Они стояли на палубе с бокалами и обсуждали качество отделки кают. Нос уже ушёл под воду, но оркестр играл, лёд в стаканах позвякивал, и лично к тебе всё это пока не имело никакого отношения.

Через несколько часов от их белоснежных улыбок не останется ничего. Эти самые парни будут орать в телефонные трубки, которые не отвечают, тыкать в терминалы, которые отстают на сорок минут, и седеть буквально на глазах. Кто-то из них сегодня разорится. Кто-то к вечеру потеряет работу. А кто-то, самый невезучий, окажется тем, кто ровно в эту минуту хвастался камере большим пальцем.

Я отхлебнул остывший кофе.

Мне даже не было их жалко. Меня давно отучили жалеть людей, которые уверены, что беда – это то, что случается с другими.

– Что-то они вообще не выглядят обеспокоенными, – Аркадий почесал переносицу, всматриваясь в улыбающиеся лица на экране.

Я пожал плечами. Пётр Васильевич сидел в кресле рядом, молча допивая остывший чай.

Я повернулся к нему:

– Пётр Васильевич, а вы сорок первый как встретили?

Полковник поставил стакан на подлокотник. Помолчал. Губы тронула короткая, горькая усмешка.

– Как встретил... С воодушевлением, – сказал он наконец. – Вот честно тебе скажу, Игорь: с воодушевлением. Мы с пацанами в военкомат рвались, боялись одного – что не успеем. Что без нас управятся, а нам и повоевать не достанется. – Он покачал головой, глядя куда-то мимо телевизора. – В голове крутилось: броня крепка, и танки наши быстры. Через месяц будем на чужой территории, малой кровью, могучим ударом. Из каждого репродуктора ведь это самое и говорили. Армия сильнейшая в мире, техника непобедимая. И мы верили. Всей душой верили. – Он помолчал. – Я в тот июнь ни на секунду не усомнился. Ни на одну.

В комнате повисла тишина. Только диктор из телевизора продолжал бодро тараторить по-английски.

Я перевёл взгляд на Аркадия:

– Что-то ещё объяснять надо?

– Да уж. – Аркадий потушил сигару в пепельнице, хотя выкурил её едва до половины. – Надеюсь, ты прав.

– Они смотрят только на бегущую строку. – Я кивнул на экран. – Для них она как Писание. Всё, чего нет в строке, для них не существует. Лондон уже минус четырнадцать, а они отмахиваются: маленький английский рынок, местные особенности, к нам отношения не имеет. Они не то чтобы не видят. Они видят и объясняют себе, почему это не про них.

Как объясняли себе перед войной опыт Финской кампании.

Тогда ведь тоже всё было на виду. Красная армия продавила финнов – продавила, но такой кровью, что немецкие штабные, посмотрев на это со стороны, сделали единственный вывод, который хотели сделать: колосс глиняный, толкни – рассыплется. Они увидели ровно то, что подтверждало их собственную уверенность. Всё остальное аккуратно вынесли за скобки как несущественное.

ХАБАРОВСК ФЕВРАЛЬ 1987

Кто бы сомневался. Минут через пять после того, как упорхнула Лера, у моего столика появилась Ленка.

Она была навеселе – вернее, очень старательно изображала веселье. Нарядное платье, накрашенные губы, аккуратно уложенные волосы. Но я знал её с младших классов и считывал фальшь мгновенно: улыбка была выставлена вперёд, как щит, а глаза за ней оставались трезвыми, внимательными и очень серьёзными.

– Пахомов. – Она остановилась в двух шагах и сложила руки. – Ты сидишь в «Южном», один, в углу, спиной к залу. С таким лицом сюда приходят только по двум поводам. Либо кого-то убил, либо тебя бросили.

– С днём рождения, Лен, – сказал я. – Извини. Я правда не знал, что вы здесь. Меньше всего хотел испортить тебе вечер.

– Ты его не портишь. Ты его оттеняешь. – Она чуть повела бровью. – На фоне твоей физиономии все остальные кажутся счастливыми людьми.

Я не удержался и усмехнулся. Первый раз за вечер.

– Ты потрясающе выглядишь. Правда.

Вот тут её на секунду сбило. Она ожидала обороны, а не этого. Плечи у неё едва заметно опустились, и вся выстроенная развязность тихо осыпалась. Ленка помолчала, вглядываясь в моё лицо, – искала привычную ироничную ухмылку, не нашла и, кажется, поняла больше, чем ей хотелось бы.

Она выдвинула соседний стул и села. Без спроса, как человек, который имеет на это право.

– Спасибо, – сказала она ровно. И тут же: – Ты стал говорить комплименты вовремя. Раньше ты этого не умел совсем.

– Научился.

– Плохой признак. – Она чуть склонила голову набок. – Мужчины учатся говорить приятное либо когда им очень хорошо, либо когда очень плохо. И судя по стакану – второе.

Я промолчал.

– Вы поссорились? – спросила она уже без всякой иронии.

– Хуже. Расстались. Окончательно.

Ленка выпрямилась. И на секунду – я это видел – в её глазах мелькнуло злорадство. Тёплое, живое, честно заслуженное. Она имела на него полное право.

– Значит,все таки не только у меня.. – тихо произнесла она. – А я, знаешь, полтора года была уверена, что ты не ошибаешся. Что у тебя внутри вместо этого – она постучала по груди– арифмометр.

– Обидно такое от тебя слышать– горько улыбнулся я

– Нет. Обидно было мне в десятом классе. – Она аккуратно поправила манжет. – А сейчас просто любопытно посмотреть, как это выглядит, когда ты не справляешься.

Она смотрела на меня спокойно, изучающе, не отводя глаз. И я вдруг понял, что мне нечем ей ответить, она знала меня до того, как я стал таким.

Злорадства ей хватило ровно на полминуты.

Потому что дальше она увидела то, чего не видел никто: промёрзшую насквозь пустоту за злым лицом. И – надо отдать ей должное – не стала этим пользоваться.

– Ну и дурак же ты, Игорь, – сказала она наконец. Без всплеска, без театра – как ставят диагноз. – Господи, какой же ты дурак.

– Почему?

– Потому что ты всё считаешь. – Она пожала плечом. – Ты всегда всё считал, ещё за партой.Когда мы были вместе. Просчитывал ходы, варианты, последствия. И у тебя это отлично выходит – не спорю, у тебя всегда выходило. Только вот беда, Пахомов: живого человека нельзя просчитать. Его можно только не отпустить. Это единственное действие, которое там работает. А ты вместо этого, я уверена, стоял и думал, как правильнее поступить.

Она была абсолютно права, и от этого стало совсем скверно.

– И ведь ты её потерял не потому, что не любил, – добавила она тише. – А потому, что решил, будто правильно – это что-то важное. В твоём возрасте это ещё простительно. Через десять лет будешь вспоминать и поймёшь, что за идиот я был.

Она помолчала, потом протянула руку через стол и накрыла мою ладонь – крепко, без всякого кокетства.

– Смотреть на тебя тошно. Сидишь, как на собственных поминках, под этих несчастных лабухов, которые пятый раз убивают «Lady in Red». – Она кивнула на мою рюмку. – Плесни и мне. У меня, между прочим, день рождения. Имею право выпить с человеком, который мне когда-то нравился.

– Когда-то?

– Не наглей, Пахомов. – Она впервые улыбнулась по-настоящему. – Тебе сегодня и так много досталось.

Дальше был просто ресторан.

Тосты, чьи-то чужие поздравления, тёплая водка в гранёных рюмках. Лабухи наконец подобрали ноты, и Ленка потянула меня танцевать. Медленный танец в зале, где пахло табаком, духами и кухней

Она была близко. Так близко, что я слышал её запах – не духи, а тот, свой собственный, который помнишь всю жизнь. Её ладонь лежала у меня на плече, и в какой-то момент я почувствовал, что она перестала дышать.

Я посмотрел на неё.

В огромных, влажно блестящих глазах стояли слёзы. Она их не вытирала и не прятала, просто смотрела на меня снизу вверх – открыто, беззащитно, без единой своей обычной колкости. И губы у неё были приоткрыты.

Так близко, что достаточно было наклонить голову.

Я не наклонил.

Не потому, что не хотел – хотел, и ещё как. Просто ясно понимал: сегодня вечером я потерял Марину, а через час перепрыгнуть к Ленке – значит признать, что всё, что было, ничего не стоило. Что я и правда такой, каким меня считает её мать.

Мы расстались. Да. Но не так.

Я осторожно, ладонью, отвёл её волосы со лба. Дотанцевали молча.

Она всё поняла и ничего не сказала