Текст книги "Человек-остров"

Автор книги: Игорь Росоховатский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 2 страниц)

Мне здесь по-прежнему хорошо, только по вас скучаю. Да и в институт хотелось бы заглянуть – мы ведь тогда как раз начинали опыты с препаратами, делающими внутричерепное давление устойчиво-независимым от изменения атмосферных условий. Интересно бы узнать, каковы результаты...

Мой идеальный слуга Тим начинает меня раздражать своим идиотским всегдашним послушанием. Вчера, когда он принес на подносе бульон по-камберски, я подумал: "Неужели ты ни разу не споткнешься и не прольешь ни капли бульона?"

И что бы вы думали? Он тут же споткнулся – нарочно, каналья! – и плеснул бульоном на меня. Что с него возьмешь, с бедного послушного робота с заблокированной волей?

Если Вале не трудно, пусть все-таки позвонит в институт, узнает о результатах опытов и напишет мне. И еще просьба – узнать, как там поживает Вадим Власов. Он – один из немногих – отважился на собрании за меня выступить. Впрочем, и Артем Михайлович поддержал его. Передавайте им мой сердечный привет.

Счастливых вам пассатов и семь футов под килем во всех ваших делах!

Остров Борис.

ПИСЬМО ШЕСТОЕ

14 июня.

Здравствуйте, родные!

Вчера я лег спать с отчетливым предчувствием бури. Собственно говоря, "предчувствие" было рассчитано, выписано в уравнениях, и я сам дал команду приборам предупреждать о надвигающейся буре все проходящие суда.

А сегодня я проснулся, когда за окном, надежно отгороженные бетонными стенами, бушевали стихии. Молнии огненными швами прострачивали темное небо, будто накрепко сшивая его с морем, с островом, со мной. Разность потенциалов между облаками и волнами – этими обкладками гигантского конденсатора – достигала восьмисот миллионов вольт.

Я вышел из здания, и мои барабанные перепонки содрогнулись от грохота. Гром небесный и гром морской слились воедино. Волны с бешеным упорством штурмовали неприступные утесы.

Море и впрямь взбесилось. Я чувствовал, как содрогаются волнорезы: будто зубы во рту, шатаются стальные опоры у входа в северную бухту. Большие камни море швыряло на берег, словно из пращи.

Один за другим шли на меня в атаку многотонные валы, расшибались о бетонный щит, но вставали, разбитые, подняв бахромчатые знамена, собирая под них новых бойцов. Дыбились кони, и пена, шипя, капала с их разгоряченных ртов и ноздрей. Выгибали хищные спины чудовища, упорно и методично били тараны.

Но внезапно в моем мозгу сильнее грома и ударов волн зазвучал сигнал бедствия – три точки, три тире, три точки, – три буквы, от которых стынет кровь: SOS, SOS...

Мгновенно повернулись мои уши-локаторы, наклонились мои антенны, запеленговали сигнал. Локаторы пытались нащупать, мои подводные и надводные глаза пытались увидеть, что там происходит, кто взывает о помощи. Мои руки – быстроходные катера – уже напряглись, готовые протянуться на помощь туда, куда я им прикажу.

Наконец я увидел, или, вернее сказать, – ощутил небольшую учебную шхуну, ставшую игрушкой волн. Я увидел ее рангоут и совершенные обводы корпуса, такие жалкие и невсамделишные сейчас.

Всамделишными были только волны и я. Им приходилось считаться со мной, а мне – с ними.

Вот огромная волна, хохоча во всю глотку, взвалила шхуну себе на спину, встряхнула ее корму так, что перо руля стало в нейтральное положение, и швырнула вниз, в пучину, с оборванным штуртросом.

Но уже протянулись, расталкивая волны, мои руки-катера, помчались со скоростью десятков узлов, и на каждом – по роботу, готовому точно и беспрекословно выполнить любую мою команду.

Мощь и ярость волн были беспредельны, но на моей стороне, кроме моих мышц – мощных турбин, были точнейшие расчеты, рождаемые более молниеносно, чем молнии бури.

Правая моя рука уже почти дотянулась до шхуны, которую море избрало своей игрушкой. Правда, рука дрожала, не в силах осуществить точных расчетов, и приходилось давать поправки – сотни поправок в минуту. Двигатели не успевали повиноваться. Катер упал в расщелину, открывшуюся между двумя волнами, дифферент на корму составил двадцать семь градусов. Я еле успел выровнять его и отработать назад, чтобы следующую волну встретить во всеоружии.

Еще хуже было с левой рукой – с левым катером. Он отвернул на крутой волне, клюнул носом и не успел выровняться. Вода затопила клапаны, регулирующие подачу смазки на турбину. С надрывом работали циркуляционные насосы. Крен на борт достиг сорока двух градусов.

Сорвались наглухо принайтовленные предметы, и тогда обрадованные волны мощным ударом положили катер на борт под углом в сорок четыре градуса предел устойчивости. Я почувствовал, как напряглись и затрещали мышцы на левой руке, и знал, что так же – только сильнее во много крат – трещит и рвется оснастка, угрожающе скрипит корпус катера, вода захлестывает двигатель.

"Лево на борт!" – мысленно скомандовал я, и катер выровнялся.

Конечно, если бы на катере были люди, они бы не вынесли таких маневров. Расстояние между катером и шхуной неуклонно сокращалось – 10 кабельтовых... 4... 3... Дрожа корпусом, катер остановился в угрожающей близости от шхуны на присмиревшей от такой дерзости волне.

Второй катер подошел одновременно с другой стороны.

Теперь я видел напряженные лица людей на шхуне, с надеждой вглядывающихся в спасательные суда. Особенно поразило меня бледное, с синевой лицо совсем юного курсанта. На этом словно плывущем в тумане лице выделялись лишь молящие глаза и дрожащие губы.

Взмахнула моя правая рука, будто что-то бросила. В тот же миг правый катер выстрелил буксирным концом.

Его поймали и закрепили на шхуне.

Левая рука ждала. Ей было трудно, ее трясло и ломало, но и она сделала такое же движение, как правая.

Второй буксирный конец закрепили на борту.

Теперь я держал шхуну двумя руками, перебирал канаты, отводил, их и выравнивал. Шхуна скользила по волнам, проваливалась, и тогда я выдергивал ее из пучины. У меня было такое впечатление, будто я пытаюсь удержать в воде голыми руками очень сильную скользкую рыбу.

Мозг работал с предельным напряжением, давая команды вычислительной машине. Машина производила миллионы расчетов. У меня кружилась голова, нужно было переключиться на защитный режим, но я боялся, что за то время, пока буду переключаться, на мгновение упущу контроль над рукой-катером. Лицо курсанта все еще плыло передо мной, слегка размытое, подернутое туманом. Я спросил себя: шалят ли это клетки сетчатки глаз", или клетки памяти? Но искать ответ было некогда.

Правую руку сильно дернуло несколько раз, острая боль пронзила ее от кости до предплечья. Я чуть было не выпустил канат. Мои пальцы разжимались сами собой. Появилось ощущение, что нет среднего пальца. Я невольно бросил взгляд на руку, сжатую в кулак. Средний палец был совершенно белый, неживой. Нужно было немедленно разжать кулак, расслабиться. Но тогда...

Яростно завывающий серо-зеленый вал закрутил белые усы пены и ринулся на катер. Он обрушился на него, подмял. Катер клюнул носом, затем выровнялся и сразу же провалился кормой.

Жернова вращались в моей голове, красная пелена заволокла глаза. Но и сквозь нее я видел то же самое юное лицо, которому угрожал вал с белыми усами, готовый смыть и его, и меня, и еще миллионы крохотных живых островов. Этот вал казался мне посланцем и орудием природы, беспощадной к своим творениям, если они слабы. А чтобы стать сильными, чтобы выстоять против зазубренных гребней, есть только один путь – сплотиться, стать полосой суши, упереться всей массой и не дать себя сдвинуть. И тогда море, не сумевшее уничтожить нас поодиночке, угомонится, станет послушным и ласковым, начнет наносить песок и камни, расширяя и укрепляя полоску суши, которая оказалась сильнее его...

Мне удалось и на этот раз выровнять катер. И море, словно в отместку, швырнуло его на риф. Винт катера продолжал вращаться, накручивая на себя оборванный трос.

Удар. Треск раздираемого металла. Нестерпимая боль в руке.

Только бы не разжать пальцы!

По моему приказу робот Тим прыгнул за борт, чтобы очистить винт. Безумная затея. Я это знал, но больше ничего придумать не мог. На одном канате шхуну не привести в бухту. Надо использовать любой шанс, каким бы ничтожным он ни был.

Вздыбился новый вал, глухо заревел и пошел в атаку. Прощай, верный Тим! Мне было его жаль, как лучшего безропотного слугу, почти друга. Но я не мог забыть молящее лицо, вылепленное из такого же материала, как я.

Обломки катера швырнуло на рифы. Волны – бешеные языки, рифы – зубы...

Рука онемела. Пальцы разжались сами собой...

Осталась одна рука, один катер, один канат. И – мозг, молниеносно перебирающий варианты, подсчитывающий и рассчитывающий, направляющий машину, дающий ей волевое начало...

Я помню все так четко и ясно, как будто это происходит сейчас. Помню, как кружилась голова и ломило виски, помню беспощадную боль в затылке, скрежет жерновов, когда казалось, что еще секунда – и мозг не выдержит напряжения, я сойду с ума.

Когда катер со шхуной миновал входные буи и вошел в бухту, у меня уже не было сил радоваться.

Я успел переключить управление на вычислительную машину, повалился на постель и уснул. Я не слышал, как в мою комнату вошли люди со шхуны, как они хлопотали вокруг меня.

Проснувшись, я увидел перед собой знакомое лицо с большими круглыми усталыми глазами.

– Здравствуйте, дружище! – сказал мне доктор Барновский.

– Здравствуйте, доктор, – ответил я. – Будете ругаться?

– По какому поводу?

– Я плохо выполнял ваши инструкции и, по-видимому, заболел. Опять жернова работали...

Вот когда он захохотал во все горло:

– Заболели? Жернова? Да плюньте вы на них! Они вам больше не страшны...

Он встал и посмотрел в окно. Я приподнялся на локте и взглянул туда же.

Море было залито солнцем. Оно сверкало, разглаженное и отутюженное, натертое до блеска, оно вздыхало – умиротворенное. Стоял зеркальный штиль. И тень от пирса только подчеркивала его великолепие, погрузившуюся в него чашу неба, плавающие в ней снежинки облаков...

До скорой, очень скорой встречи!

Борис.

Я складываю письма в аккуратную стопку. Теперь я понимаю, кого видел на острове, в окне башни маяка. Нового пациента доктора Барновского.

И я уже знаю, что буду делать этим летом, как проведу отпуск. Я соберу друзей-аквалангистов, и мы исследуем подводные хребты, протянувшиеся от острова к континенту, проникнем в тайну их возникновения. Ведь уже сегодня, после прочтения писем, у меня созрела догадка. Я вспомнил, что Борис был соединен с островом и морем с помощью мощных усилителей-антенн, генераторов, вычислительной машины... Вспомнил и его мысли о том, что человека связывает с природой не только прямая, но и обратная связь. Значит, все, происходящее в человеке, влияет и на природу, – и мы еще не знаем, в каких размерах. Не случайно Борис вспоминал восточную пословицу: "Погасла звезда – умер человек, умирает человек – гаснет звезда". Да, теперь я догадываюсь, почему хребты такие гладкие, совсем без складок. Ведь росли они очень быстро.

Я убежден: количество хребтов точно соответствует количеству больных, излечившихся на острове и восстановивших нормальную связь с материком человечества. Вот и во время пребывания там Бориса от острова к континенту протянулся еще один хребет...