Текст книги "Смерть в Средневековье. Сражения с бесами, многоглазые ангелы и пляски мертвецов"

Автор книги: Игорь Лужецкий

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 11 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]

Урна захоранивалась в склепе или под плитой. А на девятый день, когда траур заканчивался, семья давала пир по покойному. При этом близкие собирались у могильной плиты, которая называлась mensa – стол; на ней были специальные углубления, чтобы возливать вино и масло, символически передавая их напрямую покойному. А для всех остальных рабы готовили огромное количество простой еды, раздаваемой у дома, прямо на улице. И чем знатнее был римлянин, тем больше человек требовалось накормить. Что обходилось семье очень и очень недешево.

^{Аппиева дорога (Appia Antica) в Риме}

^{Shutterstock / essevu}

Да, а почему кладбища вдоль дорог? Чтобы проходящие по ним могли отдохнуть у могильной плиты, перекусить из своих припасов и поделиться с покойным. Чем больше людей ходит по дороге, тем спокойнее покойнику. По этой же причине лучшими местами считались те, что располагаются, как бы мы сказали по поводу курортов, на первой линии. И чтобы обратили внимание именно на твою могилу, нужно ее как-то пометить, как-то заинтересовать прохожего. Поэтому римляне любили выбивать на могильных камнях эпитафии. Причем эти тексты – не посвящение умершим, а как бы слова с того света. Речи мертвых, обращенные к живым. Вот некоторые из них:

Секст Перпенна Фирма, из Сергиевой трибы: «Я жил, пока хотел. Как умер, не помню».

Луций Анний Октавиан, человек наилучший, здесь погребен: «Жизнь – это благо и зло, а Смерть – ни то, ни другое. Если умен, рассуди: в чем облегчение нам?»

Тит Цессоний, сын Квинта, ветеран V Галльского легиона: «Жил покуда, пил я вволю. Пейте, кто остался жив!»

«Прожил 52 года. Богам Манам Тиберия Клавдия Секунда, императорского вольноотпущенника. Здесь у него все с собой. Бани, вино и любовь разрушают вконец наше тело, но и жизнь создают бани, вино и любовь. Меропа, императорская рабыня, сделала гробницу своему дорогому сожителю, себе, своим близким и потомкам».

«Аврелий Никета Аврелии Элианете, дочери, достойно заслужившей, соорудил надгробие. Землекоп, смотри, не копай! Бог имеет большое око, смотри, и у тебя ведь есть дети!»

Но что мы все о богатых да о богатых? Большинство римских граждан не могло позволить себе такие похороны, которые я описал выше. Даже из числа тех, кого хоронили днем. Да, приличных людей хоронили днем, а всяких нищих вольноотпущенников, рабов, гладиаторов, актеров, проституток – исключительно ночью. И без плакальщиков, чтобы похороны всякого отребья не перегораживали днем дороги, а ночью не оскорбляли добропорядочных римлян неуместными стенаниями.

Большинство простых граждан, не обремененных богатой семьей и широкой сетью клиентелы, объединялись в похоронные товарищества (collegia funeratitia), что-то вроде групп взаимопомощи. Когда кто-то из членов братства умирал, остальные скидывались ему на похороны и помогали в их проведении: кто-то свинью на погребальный пир организует, кто-то тогу достанет, кто-то найдет хороших сухих дров по сходной цене. И после похорон их обязанности не заканчивались: в дни поминовения усопших они ходили к могилам и приносили положенные жертвы.

Это же братство, если оно было крупным, могло выкупить участок земли и устроить под ним колумбарий – чисто для себя. В этих колумбариях делались loculi – ниши, которые отмечались именем покойного. В эти ниши и устанавливалась урна, весьма часто дополненная бюстом или просто посмертной маской. Так что эти колумбарии изнутри выглядели как Черно-белый дом в Браавосе, куда приходит Арья Старк в известном сериале: множество ниш, откуда смотрят бесчисленные лица. Да, самые большие колумбарии были созданы коллегией вольноотпущенников семьи Юлиев-Клавдиев – императорской фамилии. Они вмещали тысячи урн с прахом, в то время как обычные общественные – около восьми-девяти сотен.

^{Римский колумбарий Торре Пинта с подземными нишами для захоронения погребальных урн}

^{Shutterstock / Stefano Bolognini}

Там же располагались и катакомбы – подземные могилы для тех римлян, которые предпочитали более древнюю форму захоронения – трупоположение вместо трупосожжения. Именно в этих катакомбах, у могил мучеников первых веков, собирались первые христиане.

Рождение христианского кладбища

Средневековье – очень длительный период развития европейской цивилизации. И название ему дано весьма и весьма условно как времени между Античностью и Новым временем или как времени срединному и основополагающему – неважно. Важно понимать, что никакого единого и неделимого Средневековья нет и никогда не было. Ни одному историку не придет в голову сваливать в одну кучу людей и феномены века VIII с людьми века XV – слишком уж разные люди и феномены.

И кладбища раннего Средневековья будут разительно отличаться от кладбищ Средневековья позднего. И мы попробуем проследить, как возник феномен европейского христианского кладбища и как он развивался в течение нескольких столетий.

В римскую эпоху христиане хоронили своих мертвых в тех же катакомбах, что и римляне, однако предпочитали не колумбарии, где находят последнее пристанище урны с прахом сожженных, а подземные галереи, в нишах которых можно класть тела, не сжигая их. Для христиан это было очень важно, так как они верили в воскресение плоти, а для римлян не было чем-то особо необычным. Во-первых, римляне знали и такой обряд похорон, а во-вторых, в Вечном городе кто только не жил и каких только обрядов не видели его стены.

^{Катакомбы Неаполя}

^{Жан Луи Деспре, конец XVII века. Albertina}

Кроме того, что катакомбы были для первых христиан кладбищем, они были для них и местом молитвенных собраний. Туда они спускались служить литургию – таинство Тела и Крови Христа. Дело в том, что ночью, будучи де-юре членами одного из множества похоронных братств, они могли спокойно выходить из города и возвращаться в него уже с рассветом. От этих ночных (по необходимости) служб и сложилась традиция, что самые важные и торжественные службы и сейчас свершаются именно в это время суток. И ночные крестные ходы есть рудимент той же необходимости, как и принесение свечей в храм. Тогда их несли просто из-за того, что в катакомбах было темно.

Но для нашей темы важно то, что христиане не считали нечистыми места упокоения своих братьев (коих, как и себя, именовали святыми). Наоборот, на саркофагах мучеников служили литургию, делая сам саркофаг алтарем, что для римской религиозной мысли было и кощунственным, и святотатственным. Но не для христиан. Для них катакомбы – место сна святых, а гроб мученика – вполне себе алтарь. К слову, при освящении престола (алтарного столика) в православном храме туда до сих пор вкладывают частицу мощей, а католики перестали так делать только в ХХ веке. Но вообще, русское слово «мученик» – это не вполне верный перевод греческого слова martyros, которое означает скорее свидетеля. То есть martyros – человек, который засвидетельствовал свою верность Христу тем, что принял позор, истязания и смерть. Да, он принял мучения, но акцент не на них, а на том, для чего и во имя Кого он это сделал.

Итак, в Риме христиане хоронят в катакомбах, а как поступают за его пределами? Там, где есть возможность хоронить в катакомбах, – хоронят в них; если такой возможности нет, то хоронят по римскому же обычаю, но на своем, отдельном христианском кладбище. Дело в том, что христиане по всей ойкумене стараются хоронить своих покойных рядом с мучениками. Мучеников же обычно хоронят за городом и за пределами городского кладбища. И так, вокруг могил святых, вырастают христианские некрополи.

И здесь начинается интересное. После Миланского эдикта императора Константина от 313 года христианство становится легальным и на месте этих некрополей, точнее на месте могил мучеников, возникают часовенки, в которых служат службы и к которым стекаются толпы паломников, дабы испросить у святого мужа или же у святой жены помощи в какой-либо житейской нужде.

А потом на месте этих часовенок возникают базилики. А затем и монастыри. Дело в том, что раннее Средневековье – эпоха монашеской колонизации Европы. Монахи святого Бенедикта и их ирландские собратья идут по Старому свету и основывают обители в подходящих местах. Могила святого, находящаяся за городскими стенами и отмеченная часовней или небольшим храмом, – вполне удачное место.

^{Усыпальница капуцинов в Палермо}

^{1839. Wellcome Collection}

Святитель Максим Туринский, первый епископ Турина, так писал о пользе быть похороненным у захоронения святого мученика:

«Мученики нас охраняют, пока мы живем во плоти, и они же берут на себя заботу о нас, когда мы покидаем свою плоть. Здесь они мешают нам впасть во грех, там они защищают нас от ужасов ада. Вот почему наши предки позаботились о том, чтобы присоединить наши тела к останкам мучеников. Тартар их страшится – и мы избежим кары; Христос их прославляет – и Его свет отгонит от нас тьму».

В приведенной выше цитате мы видим надежду на посмертное участие мучеников в судьбе тех, кто похоронен рядом с ними. Автор как будто экстраполирует их возможность оказать помощь верующему при его жизни и на загробную участь. Вполне логично для христианского сознания, ибо у Бога живы все; так что какая разница, по какую сторону от смертной черты ты находишься, – святой поможет всегда.

Кроме того, существовала бытовая причина хоронить ad sanctos: гробокопатели и кладбищенские воры (которые были всегда) откровенно побаивались заниматься своим ремеслом под самым носом у почитаемого святого мужа, который способен не только быть милостивым заступником, но и осложнить жизнь до чрезвычайности.

Но не все церковные иерархи и интеллектуалы разделяли мнение Максима Туринского. Августин считал, что кладбище (где бы оно ни находилось) и ритуалы по покойному – это, конечно, не очень плохо, но это нужно не ему и не его бессмертной душе, а скорбящим родственникам, чтобы хоть как-то изжить скорбь от постигшей их утраты. Пусть, конечно, хоронят, как им нравится, хоть рядом со святыми, если им от этого спокойнее, но главное, по мысли Августина, чтобы они постоянно молились о покойном. Молитва Церкви помогает его душе, а не место упокоения тела.

Ему (правда, уже в начале XII века) вторит Гонорий Отёнский, немецкий богослов, историк и ученый-энциклопедист, являющий собой соцветие всевозможных интеллектуальных добродетелей. Вот что он пишет:

«Ни в чем не вредит праведникам, если они похоронены не на церковном кладбище, ибо весь мир есть храм Божий, освященный Кровью Христовой. Какова бы ни была участь их тел, праведники всегда пребудут в лоне Церкви. И все же полезно быть похороненным в местах, освященных погребением каких-либо святых».

Это очень важный текст, хотя он и не имеет прямого отношения к раннему Средневековью. Смотрите, праведнику все равно, где лежат его кости. Но на то он и праведник. А мы – ни разу не он. И по этой причине будет лучше подстраховаться и найти место поближе к святому. И заметьте, уже не к мученику, а вообще к любому святому. Но это-то понятно: в начале христианской истории других угодников Божиих, кроме мучеников, мир и не знал почти, они позже появились. А раз есть святые, способные оказать нам помощь по ту сторону смертной черты, лучше лежать к ним поближе.

Так что приведенная выше мысль Августина, как ни велика ее богословская высота и справедливость, не стала modus operandi для христианского мира. А мысль туринского епископа – вполне стала. И христиане раннего Средневековья с упоением начинают строить аббатства и базилики на чтимых местах, где в римское время были упокоены мученики.

Примеров тому масса. Приведем несколько. В 450 году возникает малая базилика над могилой святого Дионисия, первого епископа Парижа. Возникает на том месте, где пало его обезглавленное тело. В 630-м она будет перестроена и изрядно увеличена, а потом превратится в место упокоения французских королей. Да, я сейчас говорю об известнейшем аббатстве Сен-Дени.

^{Аббатство Святой Женевьевы}

^{Анджело Гарбицца, ок. 1798–1808 гг. Paris Musées}

В 502 году под Парижем возникнет еще одно аббатство – аббатство Святой Женевьевы, а в 541-м – аббатство Святого Германа, известное нам по романам Дюма как Сен-Жермен-де-Пре, название которого (Saint-Germain-des-Prés, «святой Герман на лугах») говорит нам о том, что оно возведено за городом. На изначально загородное положение указывает нам название еще одного парижского аббатства, Saint-Martin-des-Champs («святой Мартин в полях»), основанного в 710 году.

И не только Париж отмечается строительством пригородных базилик и возникновением вокруг них монастырей у могил святых. В 680 году в Руане над могилой святого Одона (Уэна) возникнет храм и аббатство Сент-Уэн. В 848-м в Лиможе будет построено аббатство в честь святого Марциала. Примерно в 800-м в Труа будет создано аббатство в честь святого Лупа. И эти примеры можно множить и множить, но я боюсь вас утомить.

И все эти аббатства имеют ряд сходных черт: они расположены за городом, они стоят на могиле святого, которая располагается в алтарной части храма, – точнее, храм построен так, чтобы алтарь оказался у гробницы. В эти монастыри приходят паломники. И эти монастыри – центры городских некрополей. Да, горожане долгое время хоронят за городом. И не потому, что испытывают какую-то неприязнь к покойным, просто города по планировке во многом остаются римскими, то есть там просто нет организованного места для мертвых. А за городом – пожалуйста: вот аббатство, вот могила святого, у которой и нужно хоронить.

Стоит отметить важный момент. Вокруг этих аббатств активно начинает селиться ремесленный люд, ибо где паломники, там и торговля. Кому-то нужно остановиться на ночлег, у кого-то прохудился башмак, кому-то надо починить одежду, а кто-то захотел увезти домой что-то на молитвенную память: статуэтку, крест, четки, медальон. И таким образом живые начинают спокойно селиться рядом с мертвыми. Теперь их отделяют друг от друга не городская стена и несколько десятков (а то и сотен) метров нейтральной земли, а лишь улочка да кладбищенская стена. Хотя специально стену можно было не строить: территория кладбища часто ограничивалась стенами храма и другими монастырскими постройками. Кладбище, занимавшее часть внутреннего двора аббатства, более не похоже на римский некрополь. Это центр земли живых. И это мы отметим особо: христианское кладбище – не римский некрополь, отнесенный за городские стены, редко посещаемый и отданный на волю стихий, духов предков и подземных богов. Можно сказать, что христианское средневековое кладбище – вообще не некрополь. Оно представляет собой новый тип взаимоотношения живых и мертвых. Об этих взаимоотношениях мы, безусловно, еще будем говорить.

Но сейчас остановимся на том, что мир мертвых не оторван от мира живых и в нем, как и в мире живых, есть своя иерархия. Да, все мертвые лежат при храме. Можно даже сказать, что кладбища как такового, без церкви, помыслить себе было нельзя. В 870 году король Людовик Немецкий пишет о необходимости возводить церкви на тех местах, где должны быть кладбища для умерших. А веком ранее, в 777-м, Карл Великий в своем Капитулярии о Саксонии предписывает, чтобы тела саксов-христиан обязательно относили именно на церковные кладбища, а не на языческие курганы. Так что король Людовик просто развивает и повторяет повеление своего предка.

Но не вся кладбищенская земля одинаково почетна. Как мы уже отметили, здесь, как и в мире живых, есть своя иерархия. Не везде, правда, одинаково соблюдавшаяся. Место в храме изначально самое почетное. Тело покойного полагали под плитой пола. Делалось это так: некто заблаговременно договаривался о том, что будет лежать на определенном месте. Могильщики заранее убирали плиту, рыли яму, закрывали ее плитой, и могила ждала своего часа. Когда время приходило, тело клали в яму, засыпали землей, плиту возвращали на место, выбивая на ней имя покойного. В Европе довольно много старых храмов, полы которых представляют собой сплошное надгробие: плиты положены плотно, одна к одной. Но гораздо больше тех, где погребения есть у порога и ближе к алтарю.

Ближе к алтарю старались класть по причине двойной святости этого места: там лежит святой и там приносится бескровная жертва святой евхаристии. А у порога клали для того, чтобы всякий входивший в храм молился о том, по чьей могиле он сейчас ступает. Тут на память сразу приходит история святого Доминика, который был изначально погребен под порогом храма.

Но есть в храме место, где хоронят лишь епископов, священников и монахов, – это пресвитерий, то есть алтарная часть, отделенная от пространства для мирян алтарной преградой, которая также называется лекторием. Священники предстояли алтарю Господа при жизни, а после смерти нашли упокоение у алтарных же плит – очень логично. Около пресвитерия также находился вход в крипту в тех храмах, где она была. И при ее наличии хоронили именно в ней.

Если мы говорим о храмах маленьких, возведенных у небольших городов, то крипты там, само собой, не было. Но если речь идет о серьезных аббатствах, то она там, конечно же, была. При этом называться она могла и sepulchrum, то есть гробница, и нижняя церковь. В ней тоже был алтарь, но служили там преимущественно поминальные мессы.

^{Крипта собора Богоматери в Байе, Франция}

^{Wikimedia Commons}

Итак, в пресвитерии или в крипте под пресвитерием хоронят клириков. Мирян же кладут у порога или же у стены, но тогда по возможности поближе к алтарю. На хорошее место могли рассчитывать жертвователи и строители конкретного храма. И большое количество церковных зданий было построено сильными мира сего именно с целью лечь под его святыми сводами.

Но места внутри храма априори не хватит для всех. И кладбище практически сразу же выходит за его стены и начинает располагаться за алтарной апсидой. К слову, даже сейчас именно там, если есть возможность, хоронят православных священников, служивших в этом храме, – сразу за алтарем.

Великолепные историки Филипп Арьес и Жак Эрс видят в этом возможность оказаться хоть и снаружи храма, но максимально близко к его самому святому месту: пресвитерию и алтарю. При этом Эрс добавляет еще одну замечательную деталь: слово «атриум» (латинское atrium – внутренний двор дома, а также так назывался церковный двор, в который входило заалтарное пространство) – то слово, от которого произошло старофранцузское aitre – кладбище.

Я всецело с ними согласен, но мне видится в этом еще один важный аспект, связанный с религиозным мировоззрением средневекового человека. Чтобы я мог поделиться с вами своим видением, прошу вас представить перед своим мысленным взором торжественную средневековую мессу. Утро, вы пришли в храм и видите алтарь, освещенный лучами солнца, которые проникают внутрь через окна (или окно) алтарной апсиды – по-другому и быть не может, ведь храм ориентирован на восток. Даже само слово «ориентировать» происходит от этой особенности средневековой архитектуры – строить храм с запада на восток (oriens).

И вот священник воздевает дары горе, потир блестит золотом и каменьями, и мысль устремляется туда, к этой апсиде, на которой изображен Господь и святые. К апсиде, которая знаменует собой рай и являет религиозному сознанию как бы стену рая, райские врата, что должны нам распахнуться – каждому в свое время. И захоронение покойного за алтарной апсидой – продолжение этой мысли. Мы распространяем в своем сознании литургическое пространство за храмовую территорию и полагаем наших усопших за алтарной апсидой в некоем богослужебном (не то слово, но у меня нет более подходящего) подобии рая. Можно сказать, что для христианского сознания заалтарное пространство – икона, то есть образ рая. Место вне нашего мира, ибо наш мир во время богослужения обрамлен стенами храма; место на востоке, ибо оттуда воссияло солнце истины; место за стеной, невидимое место, куда мы сможем попасть только после смерти. И этот аспект расположения могил за алтарем, по моему скромному мнению, тоже должен быть учтен.

^{Алтарная апсида церкви Святой Троицы в Саккарджиа, Северная Сардиния, Италия}

^{Wikimedia Commons}

Мне могут возразить, заметив, что не всегда европейские храмы ориентированы на восток. На это возражение отвечу следующее: даже в тех случаях, когда топографические особенности местности или внутренняя планировка города мешали сориентировать храм с запада на восток, именование его сторон происходит так, как если бы он был ориентирован на восток. То есть «восточная стена» – стена алтарная, даже если там север.

В итоге мы получаем следующую картину: в пригороде над могилой святого возникает аббатство, храм которого и пространство за его апсидой становятся кладбищем для почивших верных.

Но это не вся история, а только начало.

Городские соборы

Храм – центр средневекового города. И не только символически. Храм часто становится фактическим центром поселения. Жак Эрс пишет об огромном количестве епископских бургов, которые выросли на территории Западной Европы, преимущественно Франции в V–IX века. Но такие города были и на германских землях. Вокруг резиденций преосвященных выросли, к примеру, Бремен, Бове, Лангр и Гамбург. А в иных городах были епископские кварталы. В Париже это Сен-Жермен-л’Осеруа. И это может показаться удивительным лишь при первом взгляде.

В ходе Великого переселения народов, после падения римской администрации, на той или иной территории варварские племенные вожди и рексы в массе своей не стремились селиться в городах – они были им непонятны. И единственным лидером городского сообщества вынужденно становился епископ, который селился в городе (если до этого жил за стенами), возводил укрепленный храм, где могли укрыться горожане, строил не менее прочный епископский дом, дома клириков и школу. Подчас не одну: простую школу и школу певческую. И так возникал епископский квартал, вокруг которого строились кварталы ремесленников. А центром этого поселения становился храм и площадь перед ним. На площади устраивали торговлю в отведенные ярмарочные дни, там читали проповеди, проходили религиозные процессии и вершился суд. При этом близкое расположение храма легитимировало наличие торга именно на этом месте: раз здесь стоит церковь, значит, здесь не обманут, не обсчитают и не подсунут плохой товар. Эрс упоминает и о том, что во многих городах была традиция держать эталонные весовые гири для торговли именно на паперти собора в знак того, что клир на этом рынке выступает в роли беспристрастного третейского судьи.

И получается следующая картина: есть город, а в нем параллельно существуют два центра духовного притяжения: собор и епископ, с одной стороны, и аббатство в пригороде – с другой. И вот тут важно заметить следующее: монахи как бы не городской клир и епископу подчиняются не слишком охотно. А потом, в ходе Клюнийской реформы, дойдет и до того, что монастыри захотят подчиняться напрямую Папе, минуя местного преосвященного. Да, до этого еще не дошло, но конфликт интересов уже наметился.

И города начинают создавать свои кладбища, выделяя для них ту же самую территорию, которую выделяют аббатства в пригороде: сам храм и церковный двор. Ведь страха перед мертвыми и античного брезгливого отношения к ним уже нет. Но чтобы здесь, в городе, начали хоронить, нужны мощи святых.

Мощи покупались, их получали в дар, и, что важно, тех своих умерших, которые могли претендовать на святость и быть позже канонизированными, перестают хоронить на кладбище аббатства и предают земле в черте города.

В качестве иллюстрации не могу не привести историю святого епископа Ведаста Аррасского, он же святой Вааст или Гастон. История сия приключилась в 540 году. Когда этот достойный епископ опочил в своем кафедральном городе – в Аррасе, носильщики не смогли поднять носилки с его телом. Что-то мешало им вынести его из городского храма и отнести за город, чтобы упокоить на общем кладбище. Видя происходящее, клирики, служившие мессу по покойному, обратились к нему со словами, смысл которых заключался в том, что если епископ столь явно демонстрирует свое нежелание быть похороненным за городом, то не угодно ли ему будет остаться внутри города и обрести покой под плитами родного собора. После этого вопрошания носильщики вновь подступили к своей ноше и без труда подняли ее. Ведаста, впоследствии канонизированного, захоронили в храме, вокруг храма выросло кладбище. Историки очень по-разному трактуют это событие. Критически настроенные слуги Клио настаивают на том, что носильщики были куплены и устроили спектакль, менее критично настроенные допускают возможность чуда. Как судить об этом будете вы – исключительно ваше дело. Железных доказательств не имеет ни одна из версий.

Иаков Ворагинский в «Золотой легенде», агиографическом и легендарном сборнике середины XIII века, описывает весьма чудесную кончину и погребение сего мужа, не упоминая случай с носилками:

«На сороковой год своего епископства, обратив многих к вере словом и делом, Ведаст увидел огненный столб, нисходящий с неба на его дом. Рассудив, что кончина близка, святой вскоре упокоился в мире в лето Господне 550-е. Когда переносили мощи Ведаста, ослепший по старости Авдомат опечалился, поскольку не мог увидеть Святые Дары. Слепец тотчас прозрел, но затем по своей молитве вновь утратил зрение».

Нам же здесь интересна не возможность или невозможность чуда, а сам факт того, что история фиксирует оставление тела очень статусного покойного в городе, что создает место под покровительством святого, которое притягивает к себе тех, кто захочет упокоиться рядом с ним. И да, не стоит забывать про паломников, у которых теперь появится лишний повод зайти в город, а не удовлетворяться одним лишь аббатством рядом.

Так возникли и развивались городские и пригородные кладбища раннего Средневековья. Те же некрополи, рядом с которыми не воздвигли церквей, пришли в запустение. Камни и саркофаги с них будут перенесены на новые кладбища. А о них самих будут вспоминать только во время эпидемий, чтобы рыть там страшные рвы братских могил.

А о том, как выглядели кладбища Высокого Средневековья и его Осени, наша следующая глава.